Текст книги "Генерал мёртвой армии"
Автор книги: Исмаиль Кадарэ
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
Рамиза Курти повесили через три дня. Сын его скрылся.
Случилось это все в октябре, и из горных ущелий днем и ночью непрерывно дул холодный ветер. Тем не менее убитой устроили пышные похороны – с венками, музыкой и ружейным салютом. Фашисты согнали целую толпу из тех, кто оказался в тот момент на улице и в кофейнях, и заставили их сопровождать процессию до кладбища. Мы шли молча, и ветер обжигал наши лица. Ее везли на военной машине, в красивом гробу, отделанном красной тканью. Оркестр играл похоронный марш, и ее подруги плакали.
Никогда еще наш город не провожал гроб с иностранкой, тем более с женщиной подобного сорта. Мы словно онемели, окаменели. В душах у нас была пустота. Кто знает, какие беды заставили несчастную забраться так далеко, вслед за солдатами в касках, бравшими одну линию обороны задругой, пока она не попала в наш город, где ей суждено было погибнуть, принеся и другим множество несчастий. Может быть, и она мечтала как-то устроить свою жизнь, потому что каждый задумывается о своей жизни, какой бы жалкой она ни была.
Ее похоронили на военном кладбище и на могилу положили ту мраморную плиту, которую вы видели утром, с обычными словами «пала за родину», точно такими же, как и у всех солдат.
Через несколько дней пришел приказ, и публичный дом закрыли. Как сейчас помню то холодное утро, когда они с чемоданами в руках собрались на площади перед муниципалитетом и ждали военную машину, которая должна была их увезти. Прохожие останавливались на тротуаре и смотрели на них. Они стояли, прижимаясь друг к дружке и дрожа от холода.
Когда они забрались в кузов и машина тронулась, кое-кто помахал им на прощание рукой, ну так, вроде бы нехотя. И они тоже помахали, но не так, как обычно машут руками подобные женщины, совсем по-другому, устало, с отчаянием. Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись вдали, но не чувствовали никакого облегчения оттого, что они уехали. Ведь мы всегда думали: вот уедут они, и это будет такой праздник для нас, мы такой пир закатим. Но получилось все совсем не так. Они-то уехали, это верно, но все остальное осталось.
Кто знает, куда их отправили, наверняка в какой-нибудь богом забытый городок, где останавливались на ночь войска, идущие на передовую, и войска, возвращавшиеся оттуда. И наверняка жизнь их снова наполнилась бесконечными очередями усталых и грязных солдат, оставлявших им всю скорбь и грязь войны.
Глава восьмая
Генерал стоял у входа в палатку и смотрел то на рабочих, вскрывавших могилы, то на сгущавшийся над плоскогорьем туман. Иногда он опускался так низко, что казалось, касается верха палатки.
У кладбища не было четких границ. Ручьи, словно змеи, извивались вокруг него, старясь откусить побольше земли и унести ее с собой вниз, в долину. Благодаря воткнутым в землю флажкам издали было видно, где проводились раскопки. Время от времени все собирались вокруг одной из ям, и это означало, что найден еще один солдат. Кто-нибудь из рабочих, обычно самый молодой, бежал за дезинфектантом, а еще один спешил к грузовику за мешком. Генерал ясно представлял, как эксперт, склонившись сейчас над костями, измеряет их, а священник отмечает крестиком имя солдата в списке. Если результаты измерений не совпадали с данными, указанными в списке, возле крестика появлялся знак вопроса.
Если группа, собравшаяся вокруг останков, сразу не расходилась, у генерала возникало ощущение сосущей пустоты под ложечкой. Значит, они измеряют останки еще раз. Значит, в списке добавится еще один знак вопроса.
Затем рабочий, бегавший к грузовику, возвращался с прозрачным мешком, голубым нейлоновым мешком с белыми полосками и черной лентой, производства фирмы «Олимпия», изготовленным по специальному заказу. Эксперт, зажав в длинных пальцах пинцет, опускал медальон в металлическую коробку.
Однажды нас проверили, у всех ли целы медальоны. Кто-то донес, что он свой выкинул. Где у тебя медальон? – спросил его лейтенант, когда он расстегнул гимнастерку и обнажил грудь. Не знаю, ответил он, потерялся. Потерялся? А мне сказали, что ты сам его выкинул. Сволочь. Сдохнешь как собака, и никто даже твой труп не опознает. А отвечать за всё нам. Марш в карцер, заорал он. Через два дня ему выдали новый медальон.
Когда толпа расходилась, это означало, что останки уже покоятся в нейлоновом мешке, на котором написано имя солдата и порядковый номер по списку. Рабочий, принесший мешок, уносил его обратно в грузовик, теперь уже наполненным.
Издали вновь доносились удары рабочих по влажной земле, ритмичные, утомительные. От этих звуков генерала клонило в сон. Интересно, кто он, этот солдат, которого сейчас нашли? – спрашивал себя генерал каждый раз, когда все собирались у одной из могил. И всякий раз ему вспоминалось множество мрачных лиц, там, далеко, у него дома, в гостиной в те дождливые дни после его возвращения с курорта. Все посетители рассказывали о своих родственниках, кто-то вкратце, кто-то более подробно. У некоторых были с собой кипы фотографий, совершенно ненужных, детских, свадебных, или фотографий с друзьями в таверне. Другие приносили пачки писем, а у кого-то не было ничего, кроме короткой телеграммы от военного министерства.
Генерал плотнее запахнул шинель и посмотрел на северо-восток. Памятник стоит там, сказал он себе. У развалин, там, на перекрестке двух дорог, где журчит поток воды, падающей с запруды заброшенной мельницы.
Когда туман начал рассеиваться, ему показалось, что памятник вот-вот откроется взгляду, высокий и узкий, облицованный плитками белого камня, а за ним – стены разрушенного дома, развалины, груды черных камней и дальше, на околице села, сгоревшая, заброшенная мельница с журчащим ручьем, лишь его нельзя было сжечь и уничтожить. На фронтоне памятника было высечено неровными буквами: «Здесь прошел недоброй памяти „Голубой батальон“, который сжег и утопил в крови это село, убил женщин и детей, а мужчин повесил на телеграфных столбах. Народ воздвиг этот памятник, чтобы увековечить память о погибших». Новое село отстроили ниже, и только столбы, старые, снизу вымазанные смолой, некоторые – с дополнительными опорами сбоку, те самые столбы, на которых полковник Z. собственноручно, как рассказывали, вешал людей, стояли на прежних местах, одни выше, другие ниже, и провода уходили в бесконечность.
Но и телеграфные столбы окутывала белая пелена тумана, и в той стороне ничего не было видно. Казалось, на памятник, на телеграфные столбы, на старую мельницу и на полуразрушенные стены набросили белое полотно, словно перед торжественным открытием.
– Вы простудитесь, – сказал священник, входя в палатку. – Воздух очень сырой.
Генерал тоже зашел внутрь. Пора было обедать.
– Ну, как дела?
– Хорошо, – ответил священник. – Если завтра начнут работать наемные из заречного села, то думаю, через четыре дня отправимся дальше.
– Наверняка придут все, кроме женщин, которые считают грехом раскапывать могилы.
– Может быть, они тоже придут. Возможно, такая работа приносит им тайное удовлетворение.
– Вряд ли, – сказал генерал. – Кто может испытывать удовольствие, раскапывая могилы?
– Для них это своего рода запоздалая месть.
Генерал пожал плечами.
– Кроме того, это выгодное занятие, – продолжал священник, – мы хорошо платим, и всего за несколько дней работы крестьянин может купить небольшой радиоприемник. Они очень любят слушать радио.
– Я это заметил, – сказал генерал, зевнув. – Палатка эта уже опостылела, – добавил он через некоторое время.
– С каждым днем становится все холоднее. Надеюсь, мы в последний раз ставим палатку в такой местности.
– По-моему, есть еще одна точка, высоко в горах, возле стратегического шоссе, теперь заброшенного.
– Да?
– Там похоронены солдаты, охранявшие дорогу или мост, не помню точно, – сказал генерал. – Я подумываю, не оставить ли их на следующее лето. Кто же суется в горы в это время!
Снаружи послышался шум мотора. Священник вышел посмотреть.
– Что там? – спросил генерал, когда священник вернулся.
– Ничего, – сказал тот. – Привезли новые баллоны с дезинфектантом.
Генерал достал термосы. В молчании они пообедали сухим пайком, и генерал улегся на раскладушку. Священник открыл книгу и стал читать.
Книга, пробормотал генерал, словно увидел что-то необычное. Он и сам предпринимал попытки читать, но это оказалось просто невозможно. Возьми с собой несколько книг, предложила ему жена в последний день. Только что-нибудь развлекательное, несерьезное. Любовные романы? – спросил он со смехом. А почему бы и нет, ответила она. Мрачного у тебя и так будет сколько хочешь.
Что же, черт побери, было у него со вдовой полковника? – спросил он себя, разглядывая профиль священника и его мягкие, без малейших признаков седины волосы.
И красотка же она была! – он заложил руки за голову и разглядывал наклонную крышу палатки, по которой снова забарабанили капли дождя.
Небо было голубым-голубым, подумал он, и она была так прекрасна под этим небом, что хотелось спросить с невольным раздражением: ну для чего нужны такие красивые женщины?
Казалось, все это происходило давным-давно, а вовсе не в августе этого года, в один из тех чудесных вечеров, когда солнце краснеет, как огромный усталый глаз, и над горизонтом начинают дрожать первые вечерние тени, легкие и неясные. Набережная была полна гуляющими. Вся их компания сидела на террасе большого отеля и любовалась заходящим солнцем, лодками и чайками, покачивавшимися на волнах. В сумерках, когда вспыхивали огромные неоновые вывески отеля и дансингов, они вставали и шли гулять по берегу вместе с детьми или садились на скамейки у самой воды.
В тот вечер на террасе было много народа, бутылки, пронизанные лучами солнца, сверкали и переливались пурпурным цветом. О чем они говорили? Он уже не мог припомнить. Это был один из тех разговоров, что начинаются с утра и продолжаются до ночи и после которых не остается ничего, кроме пустых бокалов на столе.
Когда они вот так сидели, он почувствовал, что за соседним столиком кто-то его упорно разглядывает. Он медленно повернулся и впервые увидел ее глаза, затем заметил глаза какой-то старухи и еще чьи-то. Там, кажется, что-то сказали в его адрес, покивали и снова уставились на него в упор, а женщина слегка улыбнулась. Затем неожиданно один из мужчин встал и подошел, явно волнуясь.
– Господин генерал!
Так он впервые познакомился с семьей полковника Z. Они приехали на курорт специально, чтобы встретиться с ним. Молодая красивая вдова, мать-старушка и два кузена. Они искали его.
– Мы узнали, что именно вам поручили эту деликатную и святую миссию, – сказала старая дама, – и мы счастливы познакомиться с вами.
– Для этого мы и приехали.
– Мы искали его всю войну, – продолжала старуха. – Трижды мы посылали людей, чтобы его найти, и трижды они возвращались с пустыми руками. Четвертый нас обманул, взял деньги и скрылся. Когда мы услышали, что туда поедете вы, у нас снова затеплилась надежда. О, мы очень надеемся на вас, сын мой, очень надеемся.
– Я постараюсь, госпожа. Сделаю все возможное.
– Он был такой молодой, такой замечательный, – сказала старуха, и глаза ее наполнились слезами. – Все говорили, что он станет гением в военной области. То же самое повторил и военный министр, когда приехал к нам в дом с соболезнованиями. Он сказал, что это большая потеря, очень тяжелая для всех потеря. Но он был моим сыном, и больше всех горевала я, прости, Бети. Ты, конечно, тоже, дорогая. Ты сохранила ему верность, оказалась достойной его. Помнишь, когда он приехал из Албании в отпуск на две недели? Всего на две недели, и вашу свадьбу пришлось справить второпях, потому что времени совершенно не было. У него было такое важное задание, что он не мог покинуть больше чем на две недели эту проклятую страну. Ты помнишь, Бети?
– Да, матушка, помню.
– Помнишь, как ты стояла у лестницы и плакала, пока он надевал мундир, а я пыталась успокоить тебя, да и себя саму тоже, и вдруг позвонили из военного министерства? Самолет вылетал через полчаса, и он сбежал по ступенькам, поцеловал тебя и меня и исчез. Ох, простите, – сказала старуха, – простите, что я все болтаю, я так сентиментальна, – и смахнула слезу. – Я всегда была такой.
В последующие дни они еще больше сдружились, и семья полковника присоединилась к их компании. Они ходили вместе играть в теннис, купаться, кататься на лодках, вместе проводили вечера в дансингах на берегу. Жене генерала не понравилось новое знакомство, но виду она не подавала. Ей не нравилось, что он часто прогуливался с Бети вдоль берега моря, не нравилось, как он вел себя в ее присутствии. Хотела бы я знать, о чем ты с ней так долго разговариваешь? О полковнике? А почему бы и нет? Когда старуха целыми днями только о нем и твердит, это я еще могу понять, а она… Нехорошо так говорить. У них общая беда. Они попросили меня оказать им услугу. Нужно отнестись к этому по-человечески. Ах, по-человечески… Я не понимаю твоей иронии. И вообще, я считаю иронию совершенно неуместной, когда речь идет о таких вещах, о смерти. Ну довольно. Всей этой чрезмерной страсти к погибшему двадцать лет назад мужу, с которым она жила всего две недели, есть одно простое объяснение… Да ладно, знаю я, что ты хочешь сказать: богатство старухи графини, наследство. Хватит, я не хочу больше это слушать. Мой долг – найти и привезти останки полковника. Ни о чем другом я и знать не хочу.
Затем Бети неожиданно исчезла на пару дней, а когда вернулась, он заметил, что взгляд ее стал холодным и усталым.
– Куда вы исчезли? – спросил он ее, встретив возле отеля. Она была в купальнике и в темных очках от солнца, закрывающих пол-лица. Он заметил, несмотря на ее загар, что она покраснела, назвав имя священника.
Она стала рассказывать, что свекровь хотела непременно лично попросить священника за своего сына и как она нашла наконец его по домашнему адресу, и свекровь успокоилась и…
Он ее не слушал. Словно оцепенев, он смотрел на ее почти обнаженное тело и именно тогда впервые спросил себя: что позволял себе с ней священник?
Затем пролетело еще много солнечных дней, и старая мать полковника по-прежнему рассказывала о добродетелях сына, который был надеждой всего военного министерства, и о древности своего рода, а Бети время от времени исчезала с курорта и, когда возвращалась, выглядела усталой и холодной, и он опять задавал себе все тот же вопрос.
Компания их по-прежнему сидела днем на просторной террасе отеля, они пили прохладительные напитки, а киноактриса, их недавняя знакомая, часто говорила ему:
– Вы, господин генерал, кажетесь мне самым странным человеком на всем курорте. На вас словно накинут таинственный покров, и стоит мне только представить, что после всех этих чудесных дней вы поедете туда, в Албанию, собирать убитых, у меня от ужаса мурашки по спине бегают. Вы мне напоминаете героя баллады одного немецкого поэта, которого мы проходили в школе, я, правда, не помню его имени. Вы точь-в-точь как герой этой баллады, который встает из могилы и скачет при лунном свете. Иногда я боюсь, что вы ночью постучите ко мне в окно. Нет, это просто ужасно!
И он смеялся, думая о своем, остальные восхищались закатом, а старуха, мать полковника, повторяла одно и то же:
– Как он любил все прекрасное в этом мире! – и утирала слезы.
Бети была все такой же прекрасной и загадочной, как и раньше, а небо – таким же голубым, и только на горизонте время от времени стали появляться тучи, черные дождевые тучи, направлявшиеся на восток, в сторону Албании…
Генерал встал. В палатке никого не было. Дождь больше не стучал по крыше, и, похоже, снаружи возобновились раскопки. Он вышел из палатки и увидел, что вокруг был все тот же сырой туман, покрывавший каменные склоны. Он понаблюдал за воробьями, порхавшими у самой земли, затем ему показалось, что туман стал сползать на северо-восток, туда, где должны были находиться памятник и старые телеграфные столбы с исчезающими в бесконечности пространства проводами.
Глава девятая
Священник зажег керосиновую лампу и повесил ее над столиком. Их тени задрожали, переламываясь надвое наверху, там, где сходились крутые плоскости крыши палатки.
– Холодно, – сказал генерал, – проклятая сырость до костей пронизывает.
Священник принялся вскрывать консервную банку.
– Придется терпеть до завтра.
– Жду не дождусь, когда мы отправимся дальше. Я сам себе кажусь дикарем, и, кроме того, мы просто заросли грязью.
– Было бы хоть чуть-чуть потеплее.
– Такую работу нужно начинать летом, – сказал генерал.
Он знал, что летом это было невозможно, но ему казалось, что он испытывает облегчение, выпуская пар таким образом.
– Погода действительно неподходящая, – согласился священник. – Переговоры тогда слишком уж затянулись. Дипломатические проблемы.
– Чертовы проблемы, – буркнул генерал.
Он развернул на столе подробный топографический план кладбища и стал делать на нем пометки.
– Где сейчас, интересно, те двое, наши коллеги? Может, все еще раскапывают тот стадион?
– Тяжело им, – сказал священник. – У них полная неразбериха.
– А у нас кругом полный порядок. Мы самые современные в мире могилокопатели.
Священник промолчал.
– Только вот грязью заросли по уши, – добавил генерал.
Снаружи, из ночной тьмы, донеслась песня. Начавшись медленно, еле слышно, рожденная низкими, приглушенными голосами, песня все больше и больше набирала силу, и вот она уже взлетела и разбилась о палатку, как разбивается дождь или ветер в такие осенние ночи, и показалось, что палатка вздрогнула под ее тяжестью.
– Это поют рабочие, – сказал генерал, оторвавшись от карты.
Оба прислушались.
– У албанцев в некоторых районах есть такой обычай, – сказал священник. – Если трое-четверо мужчин собираются вместе, они всегда поют. Древний обычай.
– Может, это потому, что нынче субботний вечер.
– Может быть. Кроме того, они получили сегодня деньги и наверняка купили у какого-нибудь прохожего бутылку ракии.
– Я тоже заметил, что они не прочь пропустить время от времени по стаканчику, – кивнул генерал. – Похоже, и их тоска взяла от такой работы.
– Когда выпьют, они обычно начинают рассказывать всякие истории, – продолжал священник. – Самый старый из них рассказывает о войне.
– Он был партизаном?
– Похоже, да.
– Тогда эта работа неизбежно должна напоминать ему о годах войны.
– Разумеется, – согласился священник. – И песня для него в такой момент – потребность души. Что может доставить большую радость старому воину, чем извлечение из могил останков бывших врагов? Это своего рода продолжение войны.
Мелодия лилась медленная и протяжная, хор голосов словно окутывал ее со всех сторон теплой мягкой гуной[3]3
Длинная бурка с капюшоном.
[Закрыть], защищая от мрака и ночной сырости. Затем хор медленно растаял, и теперь звучал только один голос.
– Он, – сказал генерал. – Слышите? О чем говорится в этой песне?
– Это старинная солдатская песня.
– Довольно мрачная. Вы можете разобрать слова?
– Конечно. В ней говорится об албанском солдате, убитом в арабской пустыне. Когда Албания была под турками, албанцев посылали на военную службу в самые далекие края.
– Ах да. Вы мне говорили.
– Если хотите, я вам переведу слова.
– Будьте любезны.
Священник прислушался.
– Довольно трудно перевести точно, но говорится в ней примерно следующее: я погиб и останусь здесь, о мои камарады, останусь здесь, на безымянной высоте за мостом Кябэ.
– Значит, это песня о пустыне, – проговорил, словно сквозь сон, генерал, и перед его мысленным взором ослепительным ковром расстелилась бесконечная пустыня. И вновь он мучительно брел по этому ковру, как и многие годы тому назад, и вновь на нем была форма лейтенанта.
– Пожелайте от моего имени здоровья моей матушке, – продолжал переводить священник, – передайте ей, раз такое дело, чтобы продала черного вола.
Мелодия замирала, казалось, она вот-вот оборвется, затем оживала, поддерживаемая мощным хором, возвращалась и обрушивалась на покатые стенки палатки.
– Если мать спросит вас обо мне…
– Ха, – сказал генерал, – интересно, что они скажут матери?
Священник снова вслушался.
– Смысл примерно такой, – продолжал он, – если мать спросит вас обо мне, скажите ей, твой сын, мол, взял в жены трех женщин, то есть в него попали три пули, и что на свадьбу его пришло много родственников и знакомых, то есть ворон и галок, которые начали клевать жениха.
– Ужас какой! – воскликнул генерал.
– Я же вам говорил.
Мелодия, набирая силу, взмывала все выше и выше, словно стремилась достичь последнего предела, и вдруг неожиданно оборвалась.
– Сейчас снова запоют, – сказал священник. – Если уж начали, конца тому не будет.
Он оказался прав. Сначала зазвучал один-единственный голос – высокий, проникновенный голос старого рабочего, затем к нему присоединился еще один, и наконец хор накинул гуну на плечи песни, и та взметнулась, воцарившись над ночью.
Какое-то время они слушали молча.
– А эта? – спросил генерал. – О чем эта песня?
– О прошедшей войне, – ответил священник.
– Просто о войне?
– Нет. Насколько можно разобрать слова, коммунист погибает, окруженный нашими войсками. Песня о нем.
– Может, это тот, бросившийся на танк, памятники которому мы видели в двух-трех местах?
– Вряд ли. Иначе в песне так и было бы сказано.
В соседней палатке затянули новую песню.
– Есть что-то рвущее душу в этих заунывных, протяжных песнях, – заметил генерал.
– Вот именно – рвущее душу. Примитивные напевы.
– У меня от них мороз по коже. Вернее, они нагоняют на меня ужас.
– У них весь фольклор такой, – сказал священник.
– Один черт разберет, какой смысл народы вкладывают в свои песни, – проговорил генерал. – Можно без особого труда раскопать их землю, а вот углубиться в их душу не получится ни за что.
Священник не ответил, и они довольно долго молчали. Песня, все такая же заунывная, не смолкала, и генералу казалось, что они окружены ею со всех сторон.
– И долго они будут так петь? – спросил генерал.
– Не знаю, – ответил священник. – Может быть, до утра.
– Послушайте, – сказал генерал, – если они в какой-нибудь из своих песен будут намекать на нас, обязательно обратите внимание.
– Разумеется, – пообещал священник и взглянул на часы. – Уже поздно.
– Мне не спится, – сказал генерал. – Давайте выпьем – может, тогда и нам захочется спеть, – добавил он со смехом.
Священник пожал плечами, словно говоря: вы же знаете, что я не пью.
Генерал мрачно кивнул.
– Самое подходящее время начать пить, – сказал он. – Зима. Палатка в горах. Одиночество.
Песня то затихала, то снова взмывала под небеса, и он достал из большой сумки бутылку.
– Ничего не поделаешь, – продолжал он, – буду пить один. – И его огромная тень скользила по стене палатки, пока он наполнял рюмку.
Священник лег спать.
Генерал выпил две рюмки, затем встал, разжег примус и поставил на него кофейник. Он давно уже привык сам варить себе кофе, когда оставался в одиночестве. Кофе показался ему горьким.
Он посидел немного, скрестив руки на груди, абсолютно ни о чем не думая, потом вышел из палатки. Продолжал накрапывать мелкий дождь, и ночь была такой непроглядно-черной, что генералу показалось, будто время и пространство исчезли. К его удивлению, рабочие прервали пение, однако, неизвестно почему, он со страхом ждал, что они вот-вот запоют снова.
И в самом деле, немного погодя песня вознеслась над мраком, словно неприступная башня. Голос старого рабочего поднимался над остальными, все выше и выше, пока не повис на какой-то миг в воздухе, а потом неожиданно оборвался и упал, затерявшись среди других голосов, как искра, прилетевшая обратно в очаг.
Где-то вдали сверкнула молния, и на мгновение генерал увидел белую палатку и рядом с ней огромный грузовик, накренившийся на неровной почве, отчего казалось, что он вот-вот сползет вниз по крутому склону. Затем все вновь поглотил мрак.
Он слушал песню и пытался понять, о чем она. Это была протяжная и печальная песня. Она тянулась и тянулась…
Может быть, он вспоминает своих погибших товарищей, подумал генерал. Один из посетителей тогда, в гостиной, сказал ему, что они часто в своих песнях вспоминали погибших товарищей. Кто знает, что в голове у этого старого землекопа, подумал генерал. Раскапывает могилу за могилой и воскрешает свои военные воспоминания, одно за другим.
Наверняка тот его ненавидел. Он видел ненависть в его глазах. Да по-другому и быть не могло. Их обоих, смертельных врагов, эта работа сковала вместе, словно двух быков, впряженных в одно ярмо. Черный бык и еще один черный бык. Если один радуется, другой горюет. Землекоп, раскапывающий могилы шесть дней, а в седьмой день поющий песни. Генерал, который шесть дней делает то же самое и у которого нет ни умения, ни желания петь в седьмой.
Он попробовал представить, какой могла бы быть его собственная песня о солдатах, которых он собирал, и с горечью покачал головой. Похоронный вопль, не иначе.
