Текст книги "Бывшие. Измена в прошлом? (СИ)"

Автор книги: Ирина Суздалева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Слова бывшей свекрови, ее объятие, этот знакомый запах – все это обрушивается на меня лавиной. Профессиональная броня, гнев, обида трещат по швам и рассыпаются в прах. Комок подкатывает к горлу, предательски щиплют глаза.

Я стою окаменевшая, не в силах пошевелиться, не в силах ответить на объятие, лишь чувствуя, как по моей спине бегут мурашки, вызванные легкими судорожным вдохами Светланы Ивановны. Она… плачет? Плачет и держит меня, как самое дорогое, что у нее сейчас есть. Как ту самую Оленьку, которая когда-то была частью ее семьи.

А где-то за спиной, со своей больничной койки, на нас взирает Денис. Молчит. Невольно поднимаю на него взгляд и вижу, как в его зеленых глазах, таких усталых и глубоких, отражается что-то невыносимо сложное. Стыд? Облегчение? Или та самая старая боль, которая когда-то разъела нас обоих изнутри?

Не знаю… как и не знаю, сколько проходит времени, прежде чем мне удается взять себя в руки и отстраниться от Светланы Ивановны. Отступаю на шаг, заглядываю в лицо женщины.

Она почти не изменилась. Все та же худощавая фигура, светлые волосы с благородной сединой, уложенные в аккуратную прическу, но... да, морщинок у глаз и у рта прибавилось. Они даже стали глубже. Интересно, из-за чего? Из-за горечи? Из-за бессонных ночей? Кажется, я никогда не узнаю, поэтому решаю выбросить ненужные мысли из головы и переключаюсь на образ женшины. Одета мою бывшая свекровь с привычной ей элегантной простотой: светло-бежевый джемпер из тонкой шерсти, темные брюки, на шее – нитка жемчуга. Все так знакомо, так... больно.

– Не за что, – выдыхаю я, смущенно отводя взгляд. Голос звучит хрипло, кажется чужим.

– Ой, есть за что! – Светлана Ивановна тут же хватает меня за руку, крепко, как будто боится, что я испарюсь. – Есть за что, Оленька. Денис же мой сын. Мой мальчик... – ее голос срывается. Она тянет меня к маленькому диванчику у стены. Усаживает силой. Сама опускается рядом, садится вплотную. Руку мою так и не отпускает, сжимая в своей, будто я – спасательный круг. – Так расскажи мне все. Как ты все это время поживала? Что нового? Я хочу знать все-все!

Близость Светланы Ивановны, тепло, исходящее от нее, родной запах духов и чего-то еще, неуловимо домашнего, вызываю у меня бурю эмоций. Сердце трепещет внутри грудной клетки, как пойманная птица. Светлана Ивановна всегда была мне как мать. Настоящая, та, о которой я мечтала, которую потеряла слишком рано – мама умерла от сердечного приступа, когда я училась в школе. Бабушка, воспитавшая меня, “ушла” после долгой болезни уже на втором курсе меда. Я осталась одна. Совсем одна. И когда Денис привел меня в дом своих родителей, а Светлана Ивановна открыла объятия, назвав “доченькой”... Это было чудом.

Ощущение дома, семьи, безусловного принятия – все это я потеряла вместе с Денисом. Его измена украла не только мужа, но и мать. И вот она здесь. Держит мою руку. Называет “Оленькой”. А я… не чувствую облегчения. Только старую, застарелую боль, разрывающую грудь на части. Как же я скучала по этому теплу. И как же тяжело, что оно снова здесь, напоминая обо всем, что разрушено.

– Все хорошо, – говорю отстраненно, уставившись на свои туфли. Белый халат кажется вдруг нелепым, лишним. – Работаю.

– Я это вижу! – Светлана Ивановна оживляется, ее глаза блестят слезами и чем-то еще – гордостью? – И как же я рада, что Денис попал именно к тебе на стол. Он всегда говорил, что ты потрясающий доктор. Хирург! И вот мы видим подтверждение. Ты спасла ему жизнь, – она сжимает мою руку сильнее. – Не зря сын тогда уговорил тебя не бросать свою мечту, наверное, чувствовал, что она сыграет ему на руку однажды.

Мои щеки пылают. Хочется вырвать руку, встать, убежать. Сказать, что не вынесу этих воспоминаний, этого “он всегда говорил”. Но я прикована к дивану не только хваткой свекрови, но и какой-то немой виной. Вот только я не чувствую себя виноватой. Тогда кому она принадлежит?

– У нашей Оли призвание спасать жизни, – раздается тихий, но отчетливый голос с койки. Денис смотрит на нас. Его лицо все еще бледное, но в глазах появляется тень той старой уверенности. – Я всегда это знал.

Слово “нашей” больно режет по раненому и до конца не зажившему сердцу. Как он смеет?

– Конечно, призвание! – подхватывает Светлана Ивановна, оборачиваясь к сыну, а потом снова ко мне. Ее взгляд становится более участливым, проницательным. – А в личной жизни, как у тебя? Нашла себе кого-нибудь? Ты же у нас видная девушка, красивая, – она ласково похлопывает меня по руке. – У вас с Дениской не сложилось, но ты же должна быть счастлива, а не только гробить себя на работе.

Щеки горят уже не от смущения, а от жгучего стыда и паники. Куда деться? Куда спрятаться от этого вопроса, заданного здесь, при Денисе?

– Мама! – Денис пробует приподняться, морщась от боли. Его голос звучит предостерегающе, устало.

– Что “мама”? – Светлана Ивановна бросает на него быстрый, но твердый взгляд. – Я имею право знать, мы же с Олей не чужие. Она столько времени была для меня дочерью и останется таковой, неважно, вместе вы или нет, – бывшая свекровь поворачивается ко мне, ее взгляд мягкий, но настойчивый. – Так что? У тебя есть кто-то?

Открываю рот. Закрываю. Снова открываю. Воздух не идет. Горло сжато тисками.

– Я... я... я... – выдавливаю из себя жалкое бормотание. Глаза невольно мечутся, цепляясь за Дениса. Он смотрит на меня. В его взгляде нет насмешки, нет злорадства. Там что-то тяжелое. Почти... сочувственное? Скрытый интерес? Или это мне кажется?

Глава 18

Благо, отвечать не приходится. Дверь палаты с легким скрипом распахивается. На пороге появляется Павел Денисович. Он выглядит, как всегда, солидно, даже в больничных стенах: темный пиджак поверх рубашки, брюки с четкими стрелками. Но на лице бышего свера отражется усталость, глубже обычного залегшая в складках у глаз и рта. Он делает шаг внутрь.

И тут за его спиной, цокая острыми каблучками по линолеуму, появляется она.

Девушка. Лет тридцати, не больше. Стройная облегающем нежно-розовом платье с длинными руковами. Ее темные волосы убраны в высокий, безупречный пучок. Макияж безукоризненный, подчеркивающий большие карие глаза и скулы. Она мгновенно оценивает обстановку в палате взглядом, потом улыбается Павлу Денисовичу – теплой, интимной улыбкой – и берет его под руку, жмется к мужскому боку. Движения девушки плавные, уверенные, полные права на это место рядом с моим бывшим свекром.

Павел Денисович кладет свою ладонь поверх ее руки на своем локте. Легко, привычно. И только потом его взгляд, тяжелый и усталый, оказывается на нас – на застывшей Светлане Ивановне, на мне, на Дениса на койке. В палате повисает тишина, густая и ледяная, нарушаемая лишь назойливым пиканьем монитора.

Если бы я могла сохранить самообладание, то обязательно сделала бы это, но столь простая опция оказывается мне недоступна. Мои глаза буквально вылезают из орбит. Какое-то время я смотрю на Павла Денисовича, а потом перевожу изумленный взгляд на Светлану Ивановну. Ее лицо превратилось в каменную маску. Губы сжаты в тонкую белую линию, пальцы впиваются в спинку стула, будто пытаются сломать пластик. Воздух в палате густеет, пропитываясь ледяным электричеством. Даже монитор Дениса будто замолкает на секунду, подавленный тяжестью тишины.

– Папа, что ты здесь делаешь? – наконец процеживает Денис. Его голос хриплый, но резкий. Он приподнимается на локте, игнорируя боль, его взгляд пригвожден к отцу и девушке, которая, как пиявка, прилипла к Павлу Денисовичу. Ее рука на его руке кажется мне ножом, воткнутым в спину Светланы Ивановны.

Павел Денисович медленно поворачивает голову к сыну. Его лицо больше напоминает гранитную глыбу, но в глазах – сейсмограф, фиксирующий боль, гнев, разочарование.

– К тебе вообще-то пришел, – голос бывшего свекра низкий, раскатистый, но с опасной трещиной. – Мой единственный сын попал в аварию, а мне никто не удосужился сообщить. Если бы главврач этой клиники не был бы моим хорошим знакомым, я бы так и остался в неведении, – он бросает пренебрежительный, режущий взгляд на Светлану Ивановну. – А если бы он умер, тоже мне ничего не сказала бы? И на похороны не пригласила бы?

– Папа! – Денис пытается приподняться выше, но боль сгибает его пополам. Он хватается за живот, гримаса искажает лицо.

– Денис в порядке, – отчеканивает Светлана Ивановна. Ее голос ледяной, ровный, но я вижу, как дрожит ее рука на спинке стула. – Похороны устраивать не нужно. Можешь не переживать, ничего у тебя просить не буду, ни денег, ни помощи. Нам вообще ничего от тебя не нужно. Сами справимся, – она делает паузу, ее взгляд скользит по девушке, льнущей к Павлу, и в нем вспыхивает такая ненависть, что мне становится жутко. Светлана Ивановна даже кулаки стиснула, ногтями впиваясь в ладони. – Поэтому можешь уходить и продолжать жить свою лучшую жизнь...

– Не переживайте, мы живем, – вдруг вставляет девушка. Ее голос зучит, как сладкий сироп, капающий на раскаленные угли. Она улыбается Светлане Ивановне, но в этой улыбке отражается торжество и яд. – Вон планируем Дениске сделать братика или сестренку, – она ласково поглаживает живот. – Не хорошо было бы, если бы ваш сын не увидел нашего.

– Хватит! – рев Дениса рвет тишину. Бывший муж бьет кулаком по койке, игла в его вене дергается. – Если вы не заметили, я в порядке. Со мной ничего страшного не случилось, и я выздоравливаю. А для этого мне нужен покой, поэтому попрошу вас всех покинуть мою палату.

– Я вижу твое “в порядке”, – Павел Денисович не повышает голоса, но каждое слово ощущается как удар под дых всем присуствующим. Его взгляд тяжелеет, становится пронзительным. – Что произошло? Как ты оказался на операционном столе? Это из-за этой...? – он не договаривает, но его взгляд, скользящий к двери, за которой где-то там должна быть Анна, красноречивее слов.

Глава 19

– Неважно. Уже все равно ничего не исправишь, – Денис перебивает отца, его дыхание сбивается. В глазах вспыхивает боль не только физическая. – Да и, в любом случае, все кончено, – в голосе бывшего мужа я улавливаю странный намек, тяжелый и окончательный. Кажется, Павел Денисович его понимает. Челюсть свекра плотно сжимается. Светлана отводит взгляд.

– Но ты мог умереть! – голос Павла Денисовича впервые за то время, пока он находится в палате, дает трещину, обнажая сырую, незнакомую боль под маской сдержанности.

– Я жив, – Денис делает глубокий, прерывистый вдох. Его взгляд находит меня, застрявшую на диване рядом с бывшей свекровью. В зеленых глазах бывшего мужа появляется сложная смесь из благодарности, стыда, чего-то еще, что я не могу определить. – Оля меня спасла.

Павел Денисович медленно поворачивает голову ко мне. Его обычно бесстрастное лицо смягчается на долю секунды, показывая мне тень тепла и признательности. Но послабление длится лишь мгновние. Гранитная маска вновь возвращается.

– Спасибо, – произносит Павел Денисович тихо, но весомо. После чего коротко кивает, по-деловому, но искренне. – Хорошо, что ты тут оказалась.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Смущение смешивается с горечью. Бывший свекр благодарит меня за спасение сына, который разбил мне сердце. Ирония судьбы – циничная и безжалостная.

– Не за что, – выдавливаю я, отводя взгляд. – Это моя работа.

– Которую ты могла не выполнять, и ничего тебе не было бы, – замечает Павел Денисович. Его взгляд острый, понимающий. Он прав. Я могла отказаться. Сослаться на конфликт интересов. Попробовать передать Дениса другому хирургу. Но не сделала этого. И свекр знает почему? Или просто констатирует факт? Говорить Павлу Денисовичу, что он прав, не буду. Молчу.

– Достаточно! – Светлана Ивановна встает. Ее фигура кажется выше, хрупкая, но наполненная ледяной решимостью. Она – щит между сыном и бывшим мужем. – Ты убедился, что с Денисом все в порядке, теперь можешь уходить. Ему сейчас отдыхать надо.

– А ты значит, останешься? – Павел Денисовчи бросает взгляд, полный старой боли и вызова, на жену.

– Я его мать.

– А я отец.

Напряжение в палате достигает критической точки. Денис бледнеет еще больше, его рука сжимает край одеяла. Пульс на мониторе учащается, цифры давления ползут вверх. Это плохо. Очень плохо. Адреналин резко бьет по венам. Я – врач. Эта палата – моя территория. Пациент – мой приоритет. Нужно действовать. Сейчас.

– А я его лечащий врач! – мой голос звучит громче, резче, чем я планировала. Все взгляды мгновенно прилипают ко мне. – И я попрошу уйти всех. Сейчас же, – встаю, делаю шаг вперед, перекрывая пространство между враждующими сторонами. Мой взгляд скользит по Павлу Денисовичу, по его спутнице, по Светлане Ивановне. – Вы хотите, чтобы вашему сыну стало хуже? Чтобы его давление подскочило еще выше? Чтобы швы разошлись? Он после тяжелейшей операции и массивной кровопотери! Ему нужен покой, а не семейные разборки!

Светлана Ивановна открывает рот, чтобы возразить. Павел Денисосвич хмурится.

– Но я... – начинает свекровь.

– Никаких “но”! – рублю я. Профессиональная власть звучит в каждом слове. – Или вы все немедленно выходите, или я вызываю охрану и вас выведут. И тогда о визитах к пациенту можно будет забыть на ближайшую неделю. Выбирайте.

Воцаряется тяжелое молчание. Павел Денисович первым разворачивается. Его лицо становится непроницаемым. Он слегка подталкивает девушку к выходу.

– Пошли, Соф.

Светлана Ивановна бросает на меня обиженный, уязвленный взгляд. Но видит мою непреклонность, видит цифры на мониторе сына и сдается. Она тяжело вздыхает, кивает мне, потом Денису и, не глядя на Павла Денисовича, выходит следом. Дверь закрывается. Но не успевает заглушить последние выстрелы:

–...ничего не изменилось, Света! Ты все та же истеричка! – рычит Павел Денисович, приглушенно, ядовито.

–...а ты все тот же подлец! Притащил сюда эту... куклу! Нарочно? Чтобы уколоть? – отвечает Светлана Ивановка, ее голос дрожит от гнева и слез. —...она собралась Дениске братика родить? Ха! Где твои мечты о внуках?..

Голоса затихают, удаляясь по коридору. В палате снова воцаряется тишина, нарушаемая только учащенным пиканьем монитора и тяжелым дыханием Дениса. Бывший муж в какой-то момент откинулся на подушки, закрыл глаза. Кажется, все силы его покинули.

Я подхожу к монитору, машинально проверяю показатели. Давление высоковато, пульс частый. Но в принципе его состояние стабильно. Снова обращаю взор на Дениса.

– Спасибо, – выдыхает он, не открывая глаз. Как он понял, что я на него смотрю?

– Что тут только произошло? – спрашиваю я, не в силах сдержать любопыство. Подхожу ближе к койке. – Почему твои родители так себя ведут? И кто эта девушка? Она что, действительно...? – не могу договорить. Мысль кажется дикой.

Денис медленно открывает глаза. В них с легкостью читается бездонная усталость и горечь давно знакомого ада.

– Это девушка пассия моего отца, – говорит он тихо, ровно. Каждое слово падает, как камень в колодец прошлого. – София. Ей тридцать два, – Денис делает паузу, смотрит куда-то в потолок, избегая моего взгляда. – В тот день... в тот день, когда ты объявила, что мы разводимся... – он делает болезненный вдох, —...отец тоже попросил развода у моей матери. Прямо за этим же столом. Прямо после того, как ты ушла.

Глава 20

Похоже, сегодня день потрясений. Иначе как объяснить тот факт, что я в который раз за пару минут едва не роняю челюсть на пол и во все глаза смотрю на бывшего мужа. Мне требуется несколько очень долгих секунд, чтобы попытаться вернуть себе хоть долю самообладания. Плохо получается, но все-таки удается выдавить из себя:

– Что? Как?

– А вот так, – хмыкает бывший муж.

Он отводит взгляд к окну. Делает вид, что абсолютно расслаблен, но я то вижу, как по его лицу гуляют желваки. Внутри у Дениса буквально бурлят эмоции. Это видно невооруженным взглядом.

Где-то в глубине своего сознания я понимаю, что это все не мое дело. По-хорошему, мне нужно сделать то, зачем я пришла. и убраться подальше от Дениса. Но я не могу заставить себя сделать си шага. Можно, списать мое поведение на банальное любопытство. И я это придерживаюсь этой стратегии, пока бывший муж не начинает говорить:

– Папа решил, что тридцать лет – это слишком много для одной женщины, ему нужно в этой жизни попробовать что-то еще, пока есть время и он в самом расцвете сил. Не знаю, что на него нашло. Хотя… возможно, это все кризис среднего возраста.

Сказать, что я удивлена – это ничего не сказать.

Перед глазами встают картины из прошлого: Павел Денисович и Светлана Ивановна. Казалось, они вылиты из одного куска стали. Идеальные партнеры. Я видела, как он приносил ей кофе в постель по утрам, как она поправляла ему галстук перед важными встречами, как они обменивались понимающими взглядами за обеденным столом, когда мы с Денисом начинали спорить о чем-то несущественном. Видела, как он целовал ее в висок, проходя мимо, как она нежно гладила его по руке, когда он выглядел уставшим. Родители Дениса излучали такое спокойное, глубокое счастье, такую уверенность в своем выборе, что мне, сироте, мечтавшей о такой же крепкой семье, их незримая связь казалась недостижимым идеалом. Эталоном. Доказательством, что настоящая любовь существует и может длиться десятилетиями. Я так хотела, чтобы у нас с Денисом было так же… (прим. от автора – история про родителей Дениса тут).

– Я поверить не могу, – тихо вырывается из меня. Голос звучит хриплым, чужим.

– Никто не мог, – Денис смотрит на меня со смесью печали и разочарования. – Мы с Лизой тоже были в шоке, когда родители все-таки развелись. Но видимо, – он делает паузу, подчеркивая каждое слово, – ни один брак не вечен.

Удар нанесен точно мне в сердце.

Больно. Обидно. И чертовски несправедливо.

– То, что наш брак развалился – это не моя вина, – парирую я, стараясь говорить ровно, но внутри все сжимается от гнева.

– А кто подал на развод? Я что ли? – бросает Денис, его зеленые глаза вспыхивают.

– А кто связался со бывшей? Я, по-твоему? – не уступаю, чувствуя, как щеки заливает жар. Картины из “Карлтона” – зеркальный лифт, Аня в объятьях моего мужа – снова стоят перед глазами.

– Ты видела, как я с ней “связывался”? – резко перебивает Денис. Вызов в его взгляде все тот же… как тогда, в ресторане.

– Ты сам все подтвердил, когда я спрашивала! – повышаю голос, несмотря на все старания. Чувствую себя загнанной в угол. – Не говоря уже о том, что у тебя на шее был след от помады в тот день!

Денис хмурится. Искренне? Играет? Его взгляд становится рассеянным, словно он в самом деле пытается вспомнить тот злополучный вечер. Бывший муж проводит пальцем по своей шее сейчас, будто ища невидимую отметину. Эта секундная передышка – как глоток свежего воздуха. Хватаюсь за него, словно утопающий за соломинку. Нужно остановить этот маховик. Сейчас. Пока не стало еще больнее.

– Все, хватит, – говорю, делая шаг назад, создавая дистанцию. Голос стараюсь сохранить твердым, непоколебимым. – То, что было в прошлом, пусть остается в прошлом. И как я вижу, – добавляю с едва уловимой горечью, глядя на дверь, за которой скрылась Светлана Ивановна, – у тебя с Аней сейчас все хорошо. Поэтому нечего бередить старые раны.

Денис явно выглядит недовольным. Стоит бросить на него мимолетный взгляд, вижу, как сжимаются его губы, как вспыхивает протест в глазах. Но он слишком хорошо меня знает. Знает этот тон. Знает, что дальше будет только стена. Поэтому меняет тактику. И тему.

– Ты ведь пришла, чтобы мне люлей вставить? – ухмыляется он внезапно, старая, кривая усмешка трогает уголки его губ. Сейчас он напоминает того Дениса, который мог разрядить любую ситуацию дурацкой шуткой.

Я попадаюсь на провокацию.

– Да! – выпаливаю. И тут же ловлю себя на мысли, что Денис как раз этого и добивался. Чертов гад, всегда умел выбить почву из-под ног. – Нет. Да плевать, – сдаюсь, делаю глубокий вдох, выдох, пытаясь сбросить напряжение. Возвращаюсь к главному. – Я не буду тебя лечить.

– Будешь, – парирует он мгновенно. Спокойно. Уверенно. Словно констатирует факт.

– Не буду! – настаиваю.

– Будешь, – повторяет он, не моргнув глазом.

– Нет!

Денис сощуривает глаза, в них появляется опасный блеск:

– Тогда я выписываюсь!

Муж начинает подниматься. Резко. Неуклюже. Его лицо искажается от внезапной боли в животе, но он упрямо отталкивает одеяло, пытаясь спустить ноги с кровати. Идиот! Безумный, упертый идиот!

– Ты идиот, тебе нельзя вставать! – выкрикиваю я, подлетая к койке раньше, чем осознаю, что делаю. Мои руки ложатся ему на плечи, мягко, но решительно надавливая, укладывая обратно на подушку. Под пальцами чувствую тепло его тела, напряжение мышц. Слишком близко. Слишком знакомо.

– Только от тебя зависит, буду ли я лежать в этой кровати, – шипит он, глядя на меня снизу вверх. Боль в его глазах смешана с вызовом. – Мне нужен самый лучший врач, а это ты. Больше никому я не доверюсь.

– В кого ты такой упертый? – бормочу я, отводя руки, словно обожженная. Отступаю на шаг.

– В отца, – отвечает он просто. И в этой простоте – целая история. История сына, который всю жизнь пытался заслужить одобрение такого же упрямца.

Смотрю на Дениса. На его бледное, осунувшееся лицо с тенью бороды. На упрямый подбородок. На глаза, в которых, несмотря на боль и слабость, горит все тот же огонь. И чувствую, как сопротивление тает. Опасное, глупое чувство. Но…

– А если я тебя угроблю, решив отомстить? – роняю я напоследок… полушутя... полусерьезно.

Денис смотрит на меня. И вдруг его губы растягиваются в той самой, знакомой до боли, кривой улыбке.

– Значит, так тому и быть. А вообще… если бы ты хотела, то уже сделала бы это, когда я был на операционном столе в твоем полном распоряжении. Но-о-о, как мы выяснили, – он делает многозначительную паузу, его взгляд кажется игриво-вызывающим, – мои яйца на месте…

Я не выдерживаю. Прыскаю со смеху. Неожиданным, глупым, срывающимся звуком, который эхом отдается в стерильной тишине палаты. Денис тоже улыбается, по-настоящему, впервые за все это время. Старые шутки. Старые раны. Все смешалось.

Но смех обрывается резким, требовательным звоном моего рабочего телефона в кармане халата.

Предстоящая операция напоминает о реальности. О моей жизни, которая крутится не вокруг Дениса Волкова.

– Мне пора, – говорю я, резко разворачиваясь к двери. Нужно уйти. Сейчас же. Пока не сделала еще одну глупость.

– Так ты будешь меня лечить или мне собирать вещички? – голос бывшего мужа останавливает меня у самого порога. Я замираю, не оборачиваясь. – Но предупреждаю тебя сразу, – добавляет он, и в его тоне снова появляется чертова самоуверенность, – если я умру от какого-то сепсиса, это будет на твоей совести.

Стою спиной к нему. Секунду. Еще одну. В голове мелькают Катины слова об угрозе Дениса выписаться, вспоминаю его упрямство, его глупую шутку про яички, его слабость сейчас. Не могу забыть и об отце бывшего мужа, который сказал “спасибо”. И про Светлану Ивановну, которая обняла меня как родную, тоже помню.

Выдыхаю. Качаю головой, чувствуя поражение.

– Буду, – роняю я в пространство перед собой и выхожу в коридор, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. Не хочу видеть победное выражение лица Дениса. Не хочу вообще ничего видеть.

Делаю несколько шагов по пустынному коридору, пытаясь загнать обратно вырвавшиеся наружу эмоции. Глупо. Опасно. Но что поделать? Я врач.

В кармане халата тихо вибрирует телефон. Приходит сообщение. Достаю гаджет машинально, все еще кипя.

На экране горит имя: “Денис”.

Хмурюсь, но все-таки открываю сообщение и… чуть не роняю телефон, когда читаю:

“Ты так и не ответила на вопрос моей матери. У тебя кто-нибудь есть?”