Текст книги "Русская красавица. Кабаре"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

– Сучье племя! А ну рты закрыть! Устыдились бы в души девкам лезть. Тут отвлекать время, а вы все не наговоритесь. Никаких больше трауров. Со следующей части тура, с Мариной буду дуэтом выступать. Пугачеву с Ротару пародировать. Что? Не сумеешь? Кто тебя спрашивать будет. Запишите на нее номер!

И записали. И Зинаида за последние три дня раз сто репетировать меня заставляла. Чтоб я, значится, форму набирала. И чтоб уставала при этом так, что сил хватало только до своего купе доползти, да вырубиться. И чтоб мыслям всем моим черным попросту некогда было думаться. В общем, заботилась Зинаида, как могла.

А еще она взвалила на себя все похоронные хлопоты. А еще… Да просто, хорошая тетка оказалась. Озлобленная немного, но к своим душевная.

Вся жизнь Зинаиды разлетелась по кабакам, вся молодость – по чужим постелям. Не за деньгами гналась – за любовью публики. Все биографии великих кабацких певцов в пример приводила. И что? Великие великими остались. А она? Пахала, как лошадь, всю жизнь. Потом состарилась внезапно, так ничего и не добившись. В доме – ни детей, ни мужа. За душой – ни гроша. Впереди – унизительная старость. В общем, несчастный человек.

Я как-то упрекнуть ее вздумала за уничижительное отношение к официантам, рабочим сцены и вообще, к обслуживающему персоналу. Она осунулась вдруг вся и совсем по-старушечьи зашептала:

– Я, детка, человек бездонной души. Только из души у меня все выкачали, а взамен, до самого бездонья, тоски навалили. Ты меня не кори. Как чувствую, так держусь. Все эти шмофицианточки, как и менеджеры всякие, и торговки, для того в обслугу и шли, чтоб на наших капризах будущее себе заколачивать. А я – никогда не перед кем не склонялась, всю себя растратила, и имею теперь права на любые заскоки. Они каждый вечер кровь мою пьют, на концерте балдея. А я, значит, даже и слова резкого сказать не могу?!

Глянула я на нее и поняла – больной человек. Больной опухолью нереализованных амбиций. Меня любит – и на том спасибо. А остальное – не мне судить…

Но все это было много позднее. А сейчас я сидела с ней за одним столиком, мысленно величала «дамой-собачкой», жалела официантку, вяло жевала свои сырники и совершенно не могла понять, зачем встала в такую рань. Есть хотелось, но совсем не моглось, поэтому поход в ресторан можно было считать бессмысленным.

За соседним столиком, нервно отбрасывая назад черную копну кудрей, потягивает кофе притихший Валентин. В кабаре двойников он довольно правдоподобно и смешно изображает Леонтьева, во втором отделении концерта великолепным тенором исполняет вживую две пронзительные арии, в жизни играет роль брюзжащего и вечно всем недовольного стареющего красавца. Того, кто занимал вчера утром душ, он так и не рассекретил, поэтому претензий мне пока не предъявляет.

Рядом с ним ковыряет вилкой зуб Ерёма – наш конферансье. На позавчерашней пьянке он проявил себя большим озорником и гулякой, и умудрился «раскрутить» на опустошение прихваченных в дорогу спиртных запасов даже меня, хотя я ничего такого с собой не «прихватывала», и бальзам Чаклун в путь взяла исключительно с целью попробовать чудодейственные лечебные свойства. О том, что Чаклун пьют рюмками, я до позавчерашнего дня не догадывалась.

Под телевизором щёлкает пультом уже закончивший завтрак Малой. У двойников он работает в подтанцовке, а вообще представляет из себя потрясного баяниста и вот уже два вечера подряд заменяет нам весь дискотечный музон. Нас с Ринкой он недвано сразил отменной классикой, вперемешку с «теми самыми» партиями из «ВВ». Парнишке всего двадцать, поэтому, вволю наслушавшись, я всякий раз ретируюсь, предоставляя Ринке повод обрести навыки в области развращения малолетних. Судя по утреннему бодрствованию Малого, испытания отчего-то не складываются. И слава богу, потому что Ринка его только испортит. Парень сидит сейчас довольный, и улыбчивый, с интересом пялится в телевизор и выразительно «гыгыкает», когда в ящике творится что-то впечатляющее. Возле Малого красуются три пустые тарелки… Эх, молодо-зелено… Хорошо, когда организм и не думает возмущаться по поводу постоянной тряски, позволяя насыщать себя безгранично.

В общем, из положенных восьми исполнителей и шести танцоров к завтраку на третий день пути соизволили явиться только пятеро.

– А дети Эфиопии голодают! – шумно вздыхаю я по этому поводу. На меня косятся недоуменно, потом решают, что это неуместное высказывание померещилось им с утренней заторможенности и отворачиваются. Один передвижной начальник, вкушающий пищу вместе с артистами, продолжает смотреть.

– Что? – как можно приветливее интересуюсь я, автоматически пробежавшись пальцами по пуговицам рубашки. Все, вроде, застегнуты.

– Вы б вместо того, чтоб буянить вечерами, спать бы всех отправляли. Сбиваете дисциплину в поезде и сами же бардак осуждаете, – как обычно веско, прямо и несправедливо обвиняет он.

Да что он со мной так обращается! Я ему что, девочка для битья? Всем он во мне недоволен, все его не устраивает. Поругаться, что ли?

Пока я рассуждаю, Передвижной залпом высасывает из чашечки весь кофе и направляется к выходу.

– Не жалуют что-то артисты вас вниманием, – кидает он официантке походя, кажется, просто, чтоб позаигрывать.

– Как же? – суетится Валя, – Это сегодня лишь. А вот сценовики на завтраке все были. Всё поели и добавки просили. Вы не расстраивайтесь… – спешит за начальником Валя, то ли докладывая, то ли просто жалуясь на жизнь.

– А я? – вдруг отвлекается от телевизора Малой. – Валюша, я ведь тоже добавки попросил. Отчего ж ты меня не замечаешь?

И тут понимаем все, что Малой давится этими вкусными, но огромными порциями исключительно с целью лишний раз обратить на себя внимание официантки.

– Так вы ж не для питания, а из интереса! Сами ж говорили, – невинно хлопает ресницами Валя.

Малой краснеет до корней рыжей щетки на голове, а Валя откидывает косу за спину и с независимым видом возвращается за стойку.

Бедная девочка! Потом я узнала график работы кухни и искренне посочувствовала. В шесть утра Валя принималась помогать поварам готовить, чтобы в семь приступить к сервировке столов для сценовиков и танцоров, которые все как один приходили к восьми и требовали пищи. Убирая после них, Валя тут же сервировала столы капризным артистам, каждый из которых норовил или ущипнуть за ляжку, или выразить недовольство скоростью обслуживания. В лучшие дни, когда в поезде не устраивались никакие гуляния, Валя ложилась спать в час ночи, убрав столы за сценовиками, которые ужинали последними. В купе у Вали стопками валялись афиши и программки с автографами пассажиров, каждый из которых считал, что скромная официантка должна почитать за честь знакомство с такой звездой, как он. Мышцы ее лица болели от старательно разыгрываемой доброжелательной улыбки, а глаза горели от постоянного выражения восхищенного блеска, которое сам передвижной начальник посоветовал Вале с лица не снимать. В голове Вали постоянно производилась калькуляция. Девушка из села, она имела на родине шибко любимого жениха и зарабатывала сейчас себе на свадьбу, потому что абы какое пиршество устраивать было нельзя – соседи засмеют. Из музыки Валя любила «что-нибудь молодежное», а на наш концерт один раз в неделю ходила просто для того, чтобы как-нибудь использовать три часа выходного.

Все это Валя рассказала мне, когда, я, однажды, слегка подустав от Ринкиных цитирований газет, переместилась из своего купе в вагон-ресторан. Димка там не появился (Шумахер плохо себя чувствовал и Дмитрий гонялся вместе с ним за нашей поездной медсестрой, которую правильнее было бы назвать медбабушкой), зато я разговорилась с официанткой.

– И что они нас так трясут?! – не унимается дама-собачка, призывая меня в соратники. Она меня изначально «последовательницей» почувствовала, автоматически в единомышленники зачислила, и любым возмущением своим делилась, не боясь осуждения.

Сейчас понимаю, что я для неё – просто наглядный пример того, что не одна она такая безвести прожившая. Смотрит на меня, видит, что и среди молодежи есть личности, ее пагубный путь повторить стремящиеся, и успокаивается. Беды индивидуумом переносятся тем легче, чем большее количество людей от них страдает. От этого и все Зинаидино ко мне внимание. Но в данном случае причины поступков – не важны. Осознание истоков помощи всегда имело пагубную привычку умалять степень моей благодарности, но в отношении с Зинаидой я давно уже пообещала себе бороться с этим.

– Кого они раньше возили? А, вспомнила, кажется американцев с гуманитарной помощью. Тех, может, беречь особо и не надо было. Чужое взяли – чужое отдали. Одни укачаются, другие приедут. А вот с артистами так нельзя! Мы, во-первых, свое раздаем, ту энергию, что сами вырабатываем. А, во-вторых, мы – народ штучный. Один из труппы выдохнется, и конец программе.

Ах, не права ты была, Зинаида. Умная баба, а льстила своему племени. Выбыл уже один. И что? Тур не отменили, показания поснимали с нелепой быстротой и поверхностностью, о родственниках покойного так ничего и не выяснили… даже проститься не дали по-человечески. А мы и не сильно стремились. Наскоро пару новых номеров склепали и снова в путь гонят. Ошибалась ты, дама-собачка, несмотря на то, что в жизни этой давно уже насобачилась…

– Они возят нас, как дрова! – не ощутив моей поддержки, Зинаида завершила тираду собственным выводом.

– А мы и есть дрова! – вкрадчивый голос неожиданной бодростью нарушает всеобщее уныние. – Вернее, позавчера ими были. Да вы, наверно, не помните…

На спинку моего кресла картинно облокачивается безукоризненный Дмитрий. И когда успевает так себя вылизывать? Выбрит гладко, укладка с гелем, глаза лучатся жизнерадостностью… Зинаида немедленно сияет в ответ. Еще бы! Всю постпремьерную пьянку Дмитрий провел возле нее, как приклеенный, чем она, безусловно, была тронута и горда. Частично наша с Ринкой «любовь» к даме-собачке была вызвана и этим фактом тоже.

– Молодой человек! Я уже в том возрасте, когда упоминание при мне о склерозе можно счесть за невоспитанность! – благосклонно подмигивает Зинаида, и широким жестом приглашает Диму присесть.

Валя тут же вылетает на кухню за новой порцией.

– Что вы! – притворно возмущается Дмитрий. – При чем тут склероз? Просто мне казалось, мы в тот раз настолько увлеклись разговором, что на все остальное попросту не обращали внимания…Я вернулся в свое купе, и только там глянул на телефон и заметил три неотвеченных вызова. В процессе разговора с вами, я все думал, что потом перезвоню. Да так увлекся, что забыл про телефон…

«Так вот куда он клонит!» – старательно жую, делая вид, что эта беседа меня не касается. Не обращаю никакого внимания на намеки, всячески прогоняя воспоминания о сцене в душе. Прогонишь их, как же… Сосредотачиваюсь на сырниках.

– Неужели? – картинно хватается за голову прима. – Мне, право, неловко! Впрочем, подумаешь – звонки! Кто там мог вам звонить?!

Они похожи сейчас, словно мать и сын. Уже никому не известная дама и еще недопризнанный джентльмен. Дмитрий ненавидит своего Андрея Губина, которого играет в кабаре двойников, но очень гордится юморесками, которые читает во втором отделении. В жизни, кроме внешнего сходства, с Губиным его действительно ничего не связывает. Хотя, если б он с ним пообщался… У Дмитрия странный талант становиться похожим на любого своего собеседника. Сейчас Димка – вылитая Зинаида. Яркие жесты, мгновенные всплески эмоций, растягивание слов и… скептицизм – надежная маскировка собственной глупости – сквозь который никто никогда не прорвется.

– Вот и я подумал – ничего срочного. – продолжает воинственную тираду о звонках Дмитрий. Нашел-таки способ укорить меня! – Жить нужно сиюсекундно, не убивая нынешние мгновения во имя прошлых, которые вряд ли удастся повторить, или будущих – которые, может, и не воплотятся… И вообще, я не одобряю телефонные разговоры. Обратите внимание, телефон несправедливо отобрал себе право приоритетного разговора. С какой стати? Почему я, говоря с живым собеседником, должен прерываться, предпочитая ему телефонного? И, между тем, я ни разу не видел, чтоб человек не оторвался от разговора, заслышав телефонный звонок. У всех у нас рефлекторное неверное распределение приоритетов.

Мне уже смешно. Такой пафос! Такая острая философия! И все из-за чего? Из-за глупого недоразумения. Ну, подумаешь, вовремя не сориентировалась. Ну, подумаешь…

Да я, если хотите знать, на телефонные звонки Свинтуса даже, когда в полной отключке была, реагировала… На его номер, еще в период нашей большой свинской любви, мой телефон особой мелодией отзывался. И когда я по утрам совсем отказывалась вставать, Свинтус нарочно мне из кресла на кровать звонил. Заслышав мелодию, я вздрагивала, разлепляла веки и хваталась за телефон. Потому что влюбленная тогда была до невозможности. А Свинтус ржал: «И так тебя бужу, и так… И одеяло забираю, и прижимаюсь с пылом. Ты – ноль эмоций. Но стоит телефону зазвенеть. Слушай, Марина, да ведь ты, похоже, любишь во мне всего-навсего собеседника…» «Не выдумывай!» – огрызалась я, но тут же, забыв о своей утренней недееспособности, бросалась мириться и доказывать, что именно люблю в Свинтусе … Правда, это только в начале отношений было, когда самый разгар чувств наблюдался. Позже я уже ни на звонки, ни на речи, ни вообще на что бы то ни было по утрам не реагировала, объявив свой сон – священным ритуалом, прерывать который смертельно опасно для прерывающих.

– Долой повальную телефонизацию! – веселится, тем пременем, Дмитрий, торжественно вздымая к потолку вилку с сырником.

– О, это напоминает мне старый советский рассказ, – подключается Зинаида. – Один мужчина собирался решить какой-то вопрос с важным начальником. Три часа он прождал в приемной, две недели до этого, дрожа, искал связи, чтоб добиться аудиенции. И вот, долгожданная встреча. Едва мужчина успевает открыть рот, как у начальник5а на столе звенит телефон. Начальник извиняется, хватает трубку, разговаривает. После, когда наш герой снова пытается что-то сказать, телефон опять звонит и все повторяется сначала. На шестом телефонном звонке наш герой не выдерживает и уходит прочь. А дальше поступает просто гениальным образом. Он идет к ближайшему телефону-автомату, дозванивается до этого важного начальника, и успешно решает с ним все дела по телефону. Начальнику уже некуда отвлекаться.

– Браво! – аплодирует Дмитрий. – Поняли, буквально с полуслова, поддержали в самую точку. Ах, Зинаидла, ах, я буквально покорен…

Ну, что можно было поделать? Сказать, что они несут полный бред? Объяснить, что и в живых, и в телефонных разговорах всегда отдается предпочтение более срочным? Подсказать, что телефонный звонок в данном случае стоит приравнивать к подошедшему вдруг человеку, говорящему: «Прости, можно тебя на секундочку?» Напомнить, что если «нельзя» или «можно действительно всего на секундочку», то очень часто и телефонный и живой собеседник слышит в ответ: «Извини, если ничего слишком срочного, свяжемся позже?». Да глупо было все это говорить. Дмитрию нужно было отчитать меня – он это сдела. А затеял этот разговор таким забавным опосредованным образом, исключительно чтоб не дать мне возможности оправдаться.

– И, замечу еще раз, никакой не склероз я имел в виду, говоря, что вы вряд ли помните, до каких кондиций дошли тут позавчера празднующие: назначали свидания, раздавали обещания, сумасбродничали… – решает снова незаметно поддеть меня разговором Дмитрий. Не дождавшись никакой реакции, полностью переключается на беседу с дамой-собачкой. – Не о склерозе я говорил, а о вашем редком таланте отделять суть от шелухи и интересоваться именно сутью. В общем, как показал тот вечер, мы с вами оба еще не в том возрасте, когда количество выпитого может отвлечь от сути беседы. /И упившись в дрова,/ я на сцене стою,/не жива, не мертва,/Но пою!/… Эдит Пиаф, если я не ошибаюсь?

– Ох, Дмитрий, вы сразу подкупили меня своей образованностью. – раскрасневшись, Зинаида извлекает из подхалатного пространства веер и принимается за обмахивание. – Обожаю Пиаф, помню каждую строчку, понимаю, сочувствую…

– Хорошо владеете французским? – не выдержав такого неприкрытого самоутверждения на чужой славе, влезаю в разговор.

– Вовсе нет, – растерянно отвечает Зинаида. – Не слишком хорошо. Да и вообще, чтобы понять артиста, не обязательно знать язык, на котором он поет.

– Да. – продолжаю упрямо, – Но чтобы помнить каждую строчку – надо. Знаете, один мой приятель страстно любил экспериментировать на людях. Нехорошая, довольно таки, привычка, – последние слова кидаю в Дмитрия, и снова переключаюсь на Зинаиду. –Какое-то время он работал преподавателем. И вот однажды на зачете столкнулся с очень интересным случаем. Девочка фонтанировала псевдоинтеллектуальностью. Отвечала горячо, с пафосом, но говорила цитатами, явно заученными, но не понимаемыми. На дополнительные вопросы отвечала горячо, с пафосом, но слишком общо. Вот на ней мой приятель и решил отработать один приемчик. Скорчил романтическую гримасу и спросил: «Скажите, а вот такой великий автор, как Реймонт ОбьювИ, вам нравится?» Студентка, не задумываясь, запустила пулеметную очередь фраз: и о «выдающемся вкладе в литературу» сказала, и про «лично я очень многое почерпнула из его произведений» не забыла. Тогда преподаватель предложил ей взглянуть в окно, ткнул пальцем в надпись «Ремонт обуви» на киоске возле остановки, и объяснил, откуда он взял фамилию автора.

– Реймонт ОбьювИ – это просто произнесенный на французский манер «Ремонт обуви»? – хохочет Зинаида.

– Да. – отвечаю я. – Так же, как «упившись в дрова, я на сцене пою» – просто стилизованная под общепринятый образ Эдит Пиаф фраза. Я ведь права?

Жестом Зинаида останавливает собравшегося оправдываться Дмитрия.

– Знаете, деточка, – сощурившись, сообщает она мне, – Вежливый человек не тот, кто не прольёт кофе на скатерть, а тот, кто не заметит, что сосед это сделал. Понимаете? Знаете, я и сама была когда-то такой правдолюбкой, потому вы мне и симпатичны. Но поймите же, если запретить людям выдумывать цитаты для подтверждения своих мыслей, они перестанут цитировать, и попросту забудут имена великих. Тех, о ком не стоит забывать.

– Возможно, я и перепутал что-то с текстом, но мысль отразил верно, – Дмитрий все же решает встать на защиту своей чести самостоятельно. Он улыбается дружелюбно, показывая, что не задет бестактностью моего замечания.

А потом снова, как и сообщали сейчас карты, разгорается долгий спор. Спор, в котором каждый сначала блещет познаниями, а потом навыками в опровержении познаний другого. Ух, сколько вообще всего было переспорено за месяц совместных скитаний! Сколько фактов искажено и переврано во имя красоты спора! Любой честный человек схватился бы за голову и сбежал бы от нас прочь. Впрочем, разговор про Эдит Пиаф прошёл на удивление цивильно. Может, оттого, что был одним из первых серьезных наших спаррингов? Дмитрий взял тогда оправдательное слово и старался вести себя корректно.

НПВ

– Всем известно, что Пиаф была алкоголичкой. Нетрезвой походкой пробиралась к микрофону, путала слова… и это совсем не мешало ей доводить до сумасшествия толпы поклонников, великолепно играя с ними – а значит, сохранять трезвость ума. – Дмитрий на миг задумывается, а потом радостно выдаёт. – А что касается псевдоинтеллектуальности… Бывают же и красивые стилизации. Великолепные подражания. Вот, например, я где-то слышал отменную пародию на Евтушенко. Пошлую, правда. Хотите? – мы хотим, разумеется. Дмитрий встаёт, подтягивается, придает лицу невыносимо одухотворенное выражение и буквально стонет, всячески подчеркивая, что стихотворенье посвящено Ахмадулиной: – /Постель была расстелена,/И ты была растеряна,/Шептала громким шепотом,/Куда ты, милый, жопа там!/

Громко ржет Малой, отвлекшийся от телевизора, когда Дмитрий начал декламировать. Густо краснеет Валя, больше из-за недостойного поведения Малого, чем от Диминой пошлости. Хо-хо-хокает дама-собачка, кокетливо отмахиваясь. Дмитрий вопросительно глядит на меня.

– Хорошая пародия, – признаюсь честно. – Фишечная. Эта – фишечая, а то, что с Пиаф, – нет. Ты же сам юморист, ты же понимать должен…

– А я вот, кстати, вспомнил, настоящую цитату из Пиаф. – перебивает уже вошедший в раж рассказчика Дима. – Просили подлинников? Берите. Тем паче, что как раз про то, что нам предстоит. Пиаф говорила: «Момент, когда пьешь не для того, чтобы стало хорошо, а для того, чтобы не было плохо, наступает очень быстро»…

– Не хочу тебя огорчать, но она говорила не «пьешь», а «колешься», – смеюсь я, и сама уже недовольная своим всезнанием. – А в остальном, ты воспроизвел фразу верно. Порадовал… Колоться Эдит начала, между прочим, далеко не по своей воле. Такое может случиться с каждым. Она попала в автокатастрофу и чудом осталась жива. Врачи, сделав операцию, прописали ей на реабилитационный период морфий в качестве обезболивающего. Чтобы отказаться потом от наркотика, певице пришлось лечиться в клинике…

– Где ей, наверное, в качестве обезболивающего прописали кетамин, а чтобы избавиться от него, она лечилась уже в другой клинике и там подсела на ЛСД…– Зинаида решает завершить мой рассказ достойной шуткой. Вообще, я несколько перегибаю палку с биографиями интересных мне людей. Уже раза три ловила себя на том, что мои рассказы слушают просто из вежливости. Нужно будет постараться впредь следить за собой. «Впредь, если не поинтересуются – и не буду рассказывать», – думаю я, а Зинаида, тем временем, заканчивает мысль: – Так всю жизнь, бедняжка, от наркотика к наркотику переходила и из клиник не вылазила…

– Откуда такая осведомленность о разновидностях наркотиков? – наигранно поражаюсь.

Зинаида юмора не принимает, осекается, мрачнеет на миг, а потом несколько раз резко взмахивает веером, и смотрит на меня с насмешкою.

– Все мы – люди кабаре! – отвечает. И резко возвращается к прежней теме, – Глупости это все! «Пиаф, наркотики, алкоголизм…» – кривляясь, воспроизводит слышанное, – «В младенческом возрасте ослепла, потому что бабка – алкоголичка считала, что микробы боятся грязи, и потому ни разу Эдит не купала… А другая бабка – владелица публичного дома – якобы, забрала слепую девочку к себе на воспитание, и все ее работницы полюбили Эдит. И однажды отправились в церковь, устроили коллективное моление за здоровье малышки, и случилось чудо – к будущей покорительнице кабаре вернулось зрение». Ой, чего только про Пиаф не рассказывают! Откуда мы знаем, как было на самом деле? Или эта история с боксёром в двух часах…

Я вдруг понимаю, что Зинаида довольно много знает о судьбе Эдит Пиаф. А значит, наверняка, прекрасно разбирается в ее творчестве. Выходит, будто дама-собачка человек вежливый, а я – нет. Похоже, она действительно «раскусила» Дмитрия, но не акцентировала внимание на поддельности цитаты. Мне делается немного обидно. Зачем зря отстаиваю справедливость? Ведь все участники спора и так прекрасно знают правду, но желают временно поразвлечься ложью. Зачем, как дура, лезу ругаться?

– С чего мы взяли, что так и было? – продолжает, между тем, Зинаида, – Что газеты нарассказывали, в то и верим. А газеты пишут любой интригующий бред. Вот, кстати, явный пример. Я вчера купила местную газетенку… – Зинаида лезет в подхалатье, и я тут же думаю, что не удивлюсь, если изъяв оттуда все предметы, она окажется дамой стройной и миниатюрной. – Ну, точнее, не местную уже, а тамошнюю. Мы ж уже в другую Кацапетовку едем… Так вот, полюбуйтесь, какой бред пишут про нас!

Держась обеими руками за края газеты, Зинаида разворачивает ее в нашу сторону. Глядим на страницу с рекламой.

– Парикмахерская «Голгофа»! – хохочет Дмитрий, прочитав первое попашееся объявление. – Это ж надо так назваться! И слоган, смотрите, слоган: «Работа с головой!» Неплохо, между прочим. Не всякий киевлянин до такого додумается… Слушайте, я остаюсь жить в Краснограде – мне нравится это город. Ой! – Дмитрий, наконец, прочел нужный рекламный блок, – Вы заметили, вчера нас припарковали к платформе с надписью «место выгрузки радиоактивных грузов»… Я думал, к чему бы это, а теперь понимаю…

На полполосы в газете красуется реклама нашего концерта. В рамках несения искусства в массы проводится благотворительный концерт. «Алла Пугачёва, Алсу, Андрей Губин, Валерий Леонтьев, Гостья из Будущего и другие звезды!» – красовалось на рекламе. Ниже маленьким шрифтом, который нужно разглядывать с микроскопом, было приписано «и кабаре двойников».

– Вы понимаете? – спрятав газету и веер обратно, торжествующе интересуется Зинаида, – То есть люди, пришедшие на концерт, были уверены, что им покажут настоящих звезд. Не кабаре двойников звезд, а звезд и кабаре двойников. Удивительно, как нас помидорами не обкидали… Впрочем, для такого городишки и концерт двойников тоже за счастье, видимо, поэтому они и остались довольны. Но вообще, газетчики, конечно, сволочи! Отныне наотрез отказываюсь им верить. Как и любым журналистам в принципе!

– Вот это афера! – обалдело бурчит себе под нос Дмитрий, ценитель всевозможных инсинуаций и красивых подлогов. – Я бы до такого никогда не додумался…

Зинаидино неверие журналистам меня отчего-то совсем не взволновало, хотя раньше моя профессиональная честь не оставила бы этот эпизод без внимания. Задело другое: даже после такой рекламы, уже придя на концерт, уже поняв, что на сцене – двойиник, а не настоящие артисты – зал все равно искренне радовался нам .

Марина-массажистка в роли «Гостьи из будущего» открывала концерт. С учетом вранья в рекламе, зал вполне мог еще думать, что перед ними настоящая артистка, так что реакции зрителей тех моментов можно не рассматривать. Потом уже выходил конферансье, потом уже объявлял, что выступает кабаре двойников, потом уже народ начинал свое шоу. После первого отедления объявлялся небольшой антракт, в течение которого Григорий и Передвижной начальник толкали какие-то возвышенные речи о несении культуры людям, раз пять повторяли странные лозунги вроде «Будемо разом!» и «Пидтримуемо тих, кому потрибны!». Пока они говорили, аккуратного вида светящиеся девушки, похожие на монашенок (и как они только находили их, таких похожих друг на друга и на такую же группку, набранную в следующем городе), раздают зрителям плакаты и листовки с этими самыми лозунгами и текстами о том, как приятно, что получилось провести благотворительные концерты для маленьких городков. Что удивительно – никаких подписей под текстом не стоит. То есть, это не реклама организации, а действительно благотворительность? Как-то не верится, но разбираться было некогда. После речей и раздачи листовок, выступление артистов возобновлялось. «А сейчас артисты-двойники и их коллеги выйдут к вам со своими оригинальные номерами. Кабаре, кабаре, кабаре!» – объявлял нас Ерёмка, и я похихикивала над смешным звучанием украинского языка под недовольные взгляды националиста-Дмитрия. «Это номера для особо привередливых», – многообещающе подмигивал Ерёма. – «Сейчас даже скептики будут тронуты, обнаружив, что наше кабаре способно не только пародировать, но и петь свои песни. Живой звук, между прочим!» После этих слов включалась фонограмма общей песни, и все мы – ряженные, кто в огромные юбищи, кто в мини-бикини, кто во фрак, – толпой вываливали на сцену и, перебрасываясь микрофоном, «пели» приветственную песню. Потом шли сольные номера. Я выходила «петь» украинскую шуточную песенку, вертя тросточкой и попой, как заказывал Григорий. И людям нравилось! Все это наводило на грустные мысли о том, даже немого можно сделать суперзнаменитой поющей звездой, обеспечив ему должную раскрутку… Выходило, ненавистный Артур был прав.

Настроение ухудшилось настолько, что я даже не обратила внимания на то, как Дмитрий обеспокоился моим внезапным помрачнением.

– Марина, мы тут споры спорим, разговоры разговариваем, тебя развлечь пытаемся, а ты все дуешься… Может, тебе нужно принять холодный душ? – стреляет глазами он.

Но я не реагирую ни на какие намеки: я расстроена. Не столько сделанным выводом об исткусстве, сколько своим повышенным к нему вниманием. Я ведь обещала сама себе больше никогда не помышлять о сцене?

– Все в порядке, – вру я в ответ на призывы Дмитрия, – Я тоже с вами спорю, развлекаюсь и разговариваю…

* * *

От всей этой каши в голове отвлекает вдруг ворвавшийся в кабинет Мадам шум из зала. Музыка, крики, аплодисменты… Наш чернокожий провожатый со змейкой на животе вплывает в приоткрытую дверь с очередным подносом. На нем чайный набор. Уже не пиалы, а глубокие чашки, и заварка какого-то красного цвета. Обслужив наш столик, официант уходит. Едва за ним затворяется дверь, как в кабинете снова становится тихо.

– Не бойтесь, это просто чай. – цыганка первой делает пару маленьких глотков. – Волшебно! Обожаю этот сорт. Попробуйте.

Мы тоже делаем по глотку. Действительно вкусно, но ни мне, ни Ринке нет сейчас до этого дела.

– Давайте продолжим, – напряженно прошу я.

– Не спешите, дай сил набраться, сострадание имей, я – живой человек, все-таки… – трещоткой провозглашает Мадам.

Склоняю голову в извинениях. Жду. Спустя бесконечное количество времени, Мадам снова тянется к картам и одевает на глаза остекленевшее выражение.

– Что с близкими! – объявляет она, потом отвлекается от торжественного имиджа прорицательницы и тоном нормальной вокзальной цыганки поясняет. – Это только называется оно так. А вообще, показывает, что вокруг тебя творится. Карты тут от ритма жизни отстают. До сих пор считают, что человек себя обязательно близкими окружает. Наивничают! Так, сейчас глянем… – она медленно вытаскивает из колоды три карты, подносит их к столу и переворачивает лишь в последний момент. – Воспоминания, подозрения… и неверные гадания, плохие… – она смотрит в упор на Ринку. – Гадала всем, да? Не стыдно? Все, что сказано этими гаданиями – чушь. Что совпало – просто угадано. – Мадам вдруг хватается за голову, причитает. – Ох, нельзя гадать непосвященным! Ох, нельзя игральными картами…

НПВ

Четвертый день пути. Отработали концерты в Павлограде и Красноармейске. Движемся в Алчевск. После ужина развеселой четверкой – мы с Ринкой, Шумахер и Дима – заваливаемся к нам в купе. Делать абсолютно нечего. Залажу на верхнюю полку, достаю дневник. Давненько уже ничего не писала, а совсем прерывать записи не хочется.

– Не смей! – ругается Ринка. – Ты будешь свои каракули царапать, а мы что?

– Поиграем? – с готовностью достаю карты. Не то, чтобы хотелось играть, просто дневника своего побаиваюсь. Что я туда напишу? Что крышей еду от скуки, мужские половые органы невесть с чего во сне вижу, и по дому скучаю так, будто никогда из него раньше не уезжала? Или что я работаю певицей, "исполняя" песню, слова которой не до конца понимаю… Всё слишком мелко для записей в дневник, а писать надо. Так и мучалась бы вечно, хоронила б незапятнанные странички, оставляя их в старых девах, а себя в полной неразберихе. Но мучаться не дают. Хорошо, что на свете есть друзья, которые всегда не дадут сосредоточиться и отвлекут от любых терзаний.