Текст книги "Русская красавица. Кабаре"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

– Приплыли… – по привычке, мыслю вслух. Тебя, Димка, приплетать сейчас не хочу. На кой ляд ты, когда рядом живой и реальный Свинтус есть… – Ага! – кричу Свинтусу. – Все сходится. Геннадий с Лиличкой знали, что ты с Артуром знаком, понимали, что искать меня он через тебя станет, и нарочно сообщили тебе о моем прибытии. Поздравляю! За нами наверняка следят! Хорошо еще, если разговоры не прослушиваются…

– Можно надеяться, что я должен выбросить услышанное из головы и не придавать ему значения?

– Нет! – возмущаюсь. – У меня проблемы, и ты от них не отвертишься… Только я тут разговаривать боюсь. Тут сплошные хвосты…

– Опять твоя паранойя! – Свинтус корчится, как от зубной боли. Понимаю, что делает вид, понимаю, что у него попросту имидж такой – деловой и неувлеченный, понимаю, что на самом деле ему далеко не все равно, и что за меня он действительно беспокоится… Но все равно в глубине души обижаюсь немного… – Куда едем-то? – устало спрашивает Свинтус, демонстрируя бесчувственное нежелание заглядывать в глубины чьих бы то ни было душ. – К тебе?

И тут, решаю действовать. Стреляю метко, сражаю, наверняка, наповал.

– Нет, к тебе! У меня жучки могут быть… И в одежде тоже, – сообщаю, невинно улыбаясь.

– Какие жучки? – Свинтус косится с неподдельным. – Ты заболела, что ль?

– Тьфу! – нет, понятно, что обычно мы весело подкалываем друг друга, и тем счастливы до невозможности. Но не в такой же степени! – Не дал мне красивый романтический сюжет разыграть, остолоп! Не те жучки! А подслушивающие! Понимаешь ты? Короче, едем к тебе…

Один раз, всего один раз была я в Свинтусовской берлоге. От меня съехал, тут же разбогател – «раньше я, Марина, жизнь тебе посвящал, а теперь – себе и работе, что в данном случае вещи неразделимые, так что, сама видишь, от денег отвертеться не получается», – и снял махонький флигелек неподалеку от Арбата. Полный минимализм, камин, ворсистый ковер, на котором, диваном, валяются подушки и столом – столешница, ни одной перегородки во всей квартире, приглушенный торшерный свет – просто рай, а не жилище. Удобства, правда, не ахти, а кухня – по ресторанам. Но это Свинтуса ничуть не смущает…

Так вот, уже после нашего расставания, я зашла навестить простудившегося зачем-то Свинтуса. Ехала с вполне безобидными целями: проведать, принести чего надо, ну и вообще, полюбопытствовать, как устроился – все ж не чужой человек, хоть и Свинтус. Едва зашла, безобидные цели иссякли. Обстановка у него, честно скажу, однозначно располагающая…

– Это кому это ты такой сексодром снял? – спросила строго и с порога.

– Кхе, – ответил Свинтус, не краснея даже, – Вот уж под таким углом сюда никогда не заглядывал. Ты сегодня какая-то озабоченная.

– Я давно уже озабоченная, – я, сразу все решив, уже подлизывалась, – Ты ж не заходишь…

– И чего это мы такие ласковые? – Свинтус той поры мои настроения различал довольно чутко, и в голосе его послышалось не слишком скрываемое торжество.

Я, конечно, моментально опомнилась. Куда?! Это же Свинтус! Где это видано, что б со старыми своими мужиками новые отношения начинать, да еще и не в виде щедрого дара, выпрашиваемого, а как само собой разумеющееся, по обоюдно возникшей идее?!

– А что это на тебе? – спросила, чтоб тему перевести.

– Шорты! – ухмылялся Свинтус. Ведь знал же, знал же, как я любила эти джинсы, зачем их было так бесчеловечно обрезать?! То есть, судя по виду шорт, ходить в них, даже когда они еще были джинсами, представлялось невозможным, но неужели нельзя было поберечь мою любимую вещь?!

– А почему они такие неравномерно малиновые?

– Я постирал их вместе с малиновой футболкой. – вежливо пояснил этот садюка.

– А почему они такие равномерно драные?

– Я постирал их вместе с драными носками…

– А-а-а-а! – набросилась в шутку, но резво, изображая месть за любимую вещь…

Возюкались, кидаясь подушками, совсем по-детски, и очень весело. Свинтус хохотал во все свое простуженное горло, хватал меня за щиколотки и поднимал высоко над полом.

– А если я тебя отпущу? – спрашивал, щурясь, а сам уже очки снял, и стал похожим на новорожденного щенёнка, которого мы когда-то давно чуть на птичьем рынке не купили из-за этой их со Свинтусом схожести. – Не боишься? – вопрошал, а сам уже колючей щекой жался к моей ноге и поглаживал. И меня, как ни странно, совсем не пугала возможность получить зацепку на колготках….

– Не боюсь, потому что не бросишь. Иначе начну кусаться! – и я, изогнувшись, взялась демонстрировать, как именно буду это делать. И откликаясь на мои покусыванья, Свинтусовская плоть мгновенно зашевелилась, затвердела, явно намереваясь прорасти, как трава сквозь асфальт, через плотную ткань неравномерно малиновых шорт…

– Здоровый секс – лучшее лекарство от всех болезней! – отвлеклась на миг, непослушными пальцами царапая его змейку. Болтала, разумеется, не просто так, а в качестве отмазки и оправдания. – Я ведь приехала тебя лечить, значит, все логично…

Боже! Какими смешными мы были когда-то, нам неизбежно требовались оправдания, мы неустанно требовали объяснений…

Свинтус таки уронил меня в самый ответственный момент, попросту разжал руки, не выдержав… И я вскочила, перемазанная, и тут же кинулась вытирать юбку об его нагло-довольное лицо, а он лучился жизнерадостностью, мигом забыв обо всех простудах сразу, а потом стал серьезным, и стаскивал, стаскивал с меня одежду, с таким ожесточением, будто обрывал листы с кочана капусты, а потом осторожно раздвигал оставшиеся лепестки, удивленно рассматривал, словно видит впервые и…

Наутро решили, что жить будем раздельно, но спать преимущественно вместе. А потом… потом все началось сначала, и всякие отношения пришлось прекратить. И сколько бы он ни приглашал меня потом в гости – даже когда у меня уже завелся лучеглахый мальчик Пашенька, и Свинтус знал об этом, потому, от природной брезгливости, ни за что не поддался бы ни на какие соблазны, – я все равно отказывалась, честно объясняя, что так просто мой визит не окончится.

– Что-что? – Свинтус, похоже, попросту не верит услышанному.

– Едем к тебе, – провозглашаю торжественно. – Ты не ослышался…

А сама уже представляю, как он сейчас скажет почти испуганно, что все бы ничего, да ведь с работы он всего на пару часов отпросился… А я не возмущусь, не обижусь, а скажу благодушно: «Ну и ладно! Дуй на свою работу, я пока ужин в микроволновке разогрею…» Есть же, наверное, у него там микроволновка и какие-нибудь полуфабрикаты…

– Ко мне нельзя, у меня Любочка… – сквозь зубы говорит раскрасневшийся вдруг Свинтус и впивается пальцами в руль так, будто тот собирается от него убежать…

* * *

Молчу уже целую вечность. Обрывками в мыслях мечутся упреки: «А обещал, что навсегда мой!» «А клялся не оставить ни за что!»… Если говорить честно – никогда не предполагала, что у Свинтуса может кто-то появиться. Не думала, что такое может случиться. Рассчитывала на вечное свое в нем всеправие… И отчего-то, вместо положенной благодарности судьбе за урок, ощущаю острый приступ злобы:

Свинтус сдался. Наплевал на «журавля в небе», перед самым его приземлением, выбрав «синицу в руке». А почему, собственно, он должен был поступить иначе?

Он – маленький никчемный человек, давно осознавший свою мелкость, ни на что большее не претендующий, смиренно принимающий от судьбы любые варианты женщины, и давно уже не ищущий идеала… Да и не только о женщинах речь. Во всем, во всем у него так. «Я – как все, я – из рода немощных, потому никакой ответственности на меня не ставьте»…

А я сама? Окопаться, плыть по течению, радоваться мелким человеческим приятностям и не замечать горести… Не могу! Не с тем послали нас – людей – в этот мир, чтоб бездействовать. Рассуждать от «я» – верх подлости, нужно мыслить от «мы», и тогда все меняется. Тогда «мы» – человечество – огромное, мощное, властьимущее, отнюдь не маленькое. От нас зависит, что будет дальше! Нам вершить, нам решать… И тогда уже не забьешься в норку, не избежишь ответственности. Потому что «мы» – те, на кого мир сделал ставки, и мы – каждый из нас – должны оправдывать.

А Свинтус вместо этого сдался, и живет теперь с Любочкой…

Какая-то добрая мелодия из радио наполняет салон и стыдит меня. Что ж это я? Радоваться за Свинтуса надо, а я злюсь… Ладно б была одна – тогда понятно, чего бешусь, а то ведь совсем вниманием не обделена (такой у меня кавалер, ни у кого такого нету !) а нервничаю…

Дим, а Дим… Это я про тебя. Ну, мол, ты-то у меня есть, зачем еще Свинутс…Ну не обижайся, ну, Димочка… Слушай, ничего ведь не произошло. Да собиралась… Ой, да знаешь сколько раз я в своей жизни собиралась, а потом разбиралась и ничего так и не делала. Самый строгий подход – судить не по поступкам, а по намерениям… Если так судить, то половину населения земного шара давно уже расстрелять должны б были… Сделаем вид, что последних пятнадцати минут и не было вовсе. Идет?

Любочка, Дим, это свинтусовская секретарша. Мягкая, пушистая, плюшевая… Кроткая, блин, и давно Свинтуса окучивающая…

В моей прошлой жизни она звала Свинтуса душкой, а он передергивался от такого обращения и всеми силами от Любочки отмахивался. А я ему ее неоднократно рекомендовала, и планомерно на нее настраивала, потому что искренне считала, что Свинтус в глубине душе классический обыватель, и все эти «муси-пуси», пушистые завитушки пережженных осветлителем волосы и кружевные накидочки на монитор – тайные, но искренние его пристрастия.

В нынешней жизни, как видишь, Димочка, все глобально переменилось. И тоска моя сучья здесь абсолютно не уместна. И выть от одиночества не стоит, а, наоборот, от него нужно молчать, а вслух – радоваться за Свинтуса и его семейное, блин, счастье… Ведь то, что оно так не вовремя его настигло – только мои проблемы. Для злых людей чужое счастье всегда не вовремя, а своего они вообще увидеть не в состоянии. А я сейчас стала злая, Димочка… Испортилась, как прокисшее пиво из бутылки, что всю ночь открытой простояла. И причины те же самые – слишком долго была открытой. Нельзя: выкиснешь изнутри, и на всех волком глядеть станешь…

– Что молчишь? – Свинтус явно выждал, чтоб я переболела всеми возможными эмоциями, и теперь решил, что продолжать разговор безопасно.

– Любочка? Та самая? – ох, как стараюсь не язвить, ох, как усиленно гашу закипающее уже раздражение. – Что, перестала называть тебя «душкой»?

– Нет, не перестала, – Свинтус к злонамеренности с моей стороны не привык, яд моей реплики совсем не замечает, и реагирует шуткой, как обычные безобидности: – Только и слышно: «Душка» и «душка»… Потому и решил жениться. Как ты знаешь из нашего опыта, единственный способ отучить человека проявлять к тебе ласку – прожить с ним пару лет под одной крышей…

– Жениться? – переспрашиваю. И сердце падает, и голос предательски сипит. /Вот и еще одно меня покинет лето…/ «Женатый Свинтус», это, примерно, как «одинокая Марина Бесфамильная» – выражение осмысленное, но внутренне противоречивое. Да что же с миром делается? О, времена нонсенсов и парадоксов! С чем вас едят? Как проживают? – Ну, поздравляю…

– Т-с-с-с! Рано еще поздравлять, – не на шутку пугается. – Любочка, знаешь, ужасно суеверная, и всеми этими своими ахами меня слегка заразила. В общем, заранее не поздравляй, а то сглазишь.

– Останови машину! – чувствую, что сейчас не выдержу. Зареву, забьюсь в истерике, разгромлю здесь все к чертовой матери. – Останови машину немедленно!

Уходим отсюда, Димочка! Зачем? Да чтоб не вышло чего дурного. Все дурное – дурно

влияет на общую карму. А Свинтус теперь суеверный… Нам противопоказано с ним общаться, потому что обязательно испортим, все: от мнения обо мне, до жизни.

И потом, наши заботы слишком эксклюзивны, чтоб окунать их в общий чан, полный семейных проблем, кружевных трусиков и опасений сглаза…

– Мари-и-и-на! – Свинтус послушно паркуется, но выскочить из машины не дает. Сжимает ладонь, смотрит строго и поверх очков. – Что с тобой?

Постепенно успокаиваюсь. Это же свои, это Свинтус. Да будь он хоть триста раз женат, да свяжись я хоть со всеми призраками мира… «Мы» – остаемся «мы». И, если помочь друг другу не можем, то, по крайней мере, говорим об этом откровенно.

– Что с тобой? Чего ты злишься? О чем задумываешься так странно? Что вообще происходит?

– Злюсь на собственную испорченность, – говорю прямо. – Задумываться – не задумываюсь. Просто прерываюсь на мысленные диалоги.

– С кем?

– С… с одним человеком. У меня с ним телепатическая связь.

– А, бывает…

Свинтус несколько раз похлопывает верх моей ладони. Безобидно, но крепко, словно старого товарища. Нет, ну надо же, а когда-то с наслаждением эту самую руку облизывал! И… Ладно, не будем вспоминать. Вот как все меняется, вот оно – мировое непостоянство. Вчера еще – к себя зазывал почти до согласия, руку выцеловывал почти до дрожи, а сегодня – хлопает дружески. Будто я поперхнулась, честно слово! Или там, аплодисментов попросила…

– Скажи, а тот человек знает о вашей связи? Или она у тебя телепатическая и односторонняя? Ну… Я имею в виду… Ты у него спрашивала, может ли он тебя слышать?

– Спрашивала, – отвечаю. – Только спрашивала тоже телепатически. Вживую я с ним разговаривать не могу, потому что его вживую нет. Он умер недавно…

– А, – Свинтус видит, что я не шучу, но очень старается себя в этом разуверить. – Значит, все в порядке. Значит, ты не вляпалась в очередные неприятности, как я полагал, а попросту сошла с ума. Не переживай, сейчас все лечат…

– Вот спасибо! – обижаюсь, наконец, – Я к тебе со всей душой, без прикрас и таинственности все честно рассказываю, несмотря на жучки и мое паршивое настроение, а ты… Самое банальное – объявить меня сумасшедшей и забыть о волнующей теме. И пусть люди гибнут, и пусть Генка из-за меня схватит Артура! А нам-то что? Мы – сумасшедшие, потому ни за что не отвечаем. Это, милый, спихивание ответственности!

Судя по округлившемся глазам, Свинтус совсем ничего не понял из рассказанного.

– Да не болею я! – перехожу на крик, потому что спокойно в сотый раз доказывать, что ты не верблюд, невозможно. – Я, если хочешь знать, нарочно эту свою телепатическую связь придумала.

– Просто соврала? – недопонимает Свинтус.

– Где же здесь вранье? Все очень честно. Димку убили, мне без него паршиво, вот я и придумала себе его дух, и стала играть в беседы с этим духом. И всем в поезде честно сказала – придумала, играю, не бойтесь… А они все равно боялись. Нет, не соприкосновения с загробным миром, а меня и последствий событий для моей психики…

Добоялись до того, что Димкин дух стал реальностью и принялся мне послания на стенах вагона писать. Ну что ты так смотришь? Видела своими глазами!!!

– Так, – Свинтус бессильно отпускает мою руку. – Это, конечно, синдромы, но тебя они, на мой взгляд, абсолютно не портят. Скажу так: пока сама не захочешь, чтоб этот твой дух исчез, он тебе всюду мерещиться будет. Ты ж тащишься от такой занятной болезни, ты ж свою психику всеми силами на нее настраиваешь.

Дим, скажи, после смерти люди тоже такие странные остаются? Тоже мыслят штампами и ни фига собеседника не слушают? Что? Зачем я с ним вообще разговариваю? Как минимум, потому что он может помочь в поисках Артура. Чем? Ну, во-первых, Свинтус умный, во-вторых… Да нет, ты тоже не дурак. Что ты заводишься?

– Пока на самом деле не захочешь выздороветь, не выздоровеешь. И я тебе при всем желании ничем помочь не смогу… – заканчивает свою помпезную нотацию Свинтус.

Молча выхожу из машины, отправляюсь к дверям кафе, которое давненько уже заприметила… Оборачиваюсь у входа. Свинтус понимает правильно. Пусть вальяжно и нехотя, но все же идет следом.

– Подслушивающие штуковины в машине или в моей сумке наверняка есть. – объясняю. – А в одежде – вряд ли. Я ж переодевалась… Не могли же они во все мое шмотье жучков посадить?

– Не могли. Разорились бы. Все свои капиталы а одни только жучки пустили бы…

Это, Дим, он меня явно с кем-то путает. Никогда не ценила в вещах их количество. Предпочитала покупать шмотку одну, но стоящую, потому объемом гардероба никогда отличалась.

– Слушай, с кем ты там разговариваешь? Не знаю, интересует ли тебя это, но со стороны ты смотришься совершенно помешанной.

– Извини, не буду больше… Ты слушай… Или нет, я собьюсь на подробности. На вот, почитай мой дневник, тут все описано. Или нет, ты читать долго будешь…

И, как в старые добрые времена, мы забились в дальний угол, забаррикадировались вешалкой с плащами ото всех посетителей, огнездились в своем мирке и остановили время. Вооружившись карандашом, я зачитывала кусочки из дневника, правила их на ходу, олитературивая, а потом пролистывала сразу по много страниц, пересказывая содержимое парой предложений, или вовсе пропуская, как слишком личное… И Димка был тут же. И слушал про себя с удовольствием, потому что всегда радовался, натыкаясь на оставленные в этом мире следы себя. И спазмой горечи сжималось сердце, потому что столько еще мог бы оставить, да не успел, а знал бы – оставил бы обязательно, занялся бы этим оставлением вплотную, не разменивался бы на мелочи, вроде нас с Ринкой, а творил бы, творил бы, творил… Наверное, природа для того и не предупреждает людей об их смерти заблаговременно, чтоб человечеству на дольше хватило дел. Иначе довершили бы все, природой нам запланированное, за каких-то пару тройку поколений, и сделались бы совсем не нужными. Но мы, те кто видел смерть, это чувствуем, и жить теперь будем так, будто каждый день – последний, и много-много успеем сделать.

– Вот только Артура найду, – говорю в завершение истории, – Волю Димки выполню, совесть свою очищу, чтоб не вышло так, что из-за меня человека загребут и… И сразу работать начну. «Антологию смерти» закончу, издания сборников добьюсь…

– Стоп! – Свинтус обрывает безжалостно. – Это уже романтика. Меня сейчас только факты интересовали. – выпускает дым колечками, наблюдает за ними пристально, думает. – Значит так! – выдает сгенерированное, – Никого тебе искать не надо. Если Артур на тебя выйдет – предупредишь. Если нет – и так тег закроется. В смысле, тема без последствий останется. Артур не маленький. Найдет способ связаться так, что б не засветиться. Если нужно связываться. А сама его не ищи – только шуму наделаешь. А про надписи все эти… Марин, посмотри непредвзято. Этим своим, как ты его величаешь, объективным взглядом посмотри. – Свинтус улыбается как-то жалко, и хочет сказать и боится, потому для начала обшучивает ласково. – У нормальных ненормальных – третий глаз, у тебя – объективный взгляд. Все не как у людей! – потом снова серьезнеет. – Марин, ты переутомилась тогда. Напряглась. Бессонная ночь опять же, отъезд друзей… Я же знаю, как все это на тебя действует… Помнишь, ты когда-то ключами в щель турникетов метро попасть пыталась? Ну, когда мы в первый раз с тобой расходились? Давно. Тогда жетоны еще бросать надо было… Так вот. Перенервничала ты в своем поезде, вспомнила все свои фантазии, вот и привиделась тебе та надпись. Понимаешь?

А мне так уютно, так тепло, так надежно, что со всем готова согласиться. Киваю покорно, и даже верю в свое согласие.

– Да, – говорю, – Возможно, и так. Даже скорее всего…

– Артура искать не надо, в привидений верить тоже не стоит. Отучай себя от манеры с ним разговаривать, так любую психику расшатать можно. Занимайся лучше действительно сборником. Хоть поэтическим, хоть кулинарных рецептов, только делом каким займись… Понимаешь? – гипнотизирует Свинтус.

И я снова согласно киваю. И убиваю тем мертвого уже давно Дмитрия, и предаю саму себя, но… Так легко себя чувствую, так спокойно, что не вижу в этом никакого предательства. Краем сознания ловлю в Свинтусовской манере давления на меня что-то Артуровское, но совсем на это не реагирую. Мне так важно сейчас доверять кому-то, кому-то вполне живому и совсем не эфемерному. Мне так страшно одной среди своих призраков…

Из кафе выходим молча, на цыпочках. Крадемся, чтоб не спугнуть установившееся между нами согласие. И даже машина ведет себя необычно покладисто… Тихо-тихо пробираемся сквозь пробку. Смотрю в окно, здороваюсь со знакомыми улицами.

– Это еще за что?! Ведь не нарушил же! – Свинтус психует, яростно сверля глазами самодовольного ГАИшника. Из всей составляющей пробку массы, отчего-то выбрали именно нас. Вольготно постучав палочкой по окну, ГАИшник уводит Свинтуса разбираться. Как обычно в таких случаях, лезу в сумочку за журналистской корочкой. Авось поможет, если что и впрямь критичное. И тут…

Отскакиваю, как ошпаренная.

– Свинтус, Свинтус, – ору истошно, – Сюда, скорее, срочно!

Когда он прибежал, надписи уже не было.

– Тут, – задыхаюсь, – Только что, – реву, – Было написано! Да, опять это же. «Разыщи Артура». Было, я тебе говорю, было написано!

Ох, Димочка, ой, Димочка… Все понимаю, все видела. Чего реву? Страшно мне, понимаешь? Одно дело, когда я тебя придумала, и могу включить/выключить по собственному усмотрению. Или там, когда раз в жизни ты сигнал подал, мол, на самом деле существуешь… Совсем другое – когда так. Это ж нарушение всех индивидуальных границ человека. Теперь что, ни в дом кого не приведи, ни напейся лишний раз, ни на полсекунды не сверни с пути намеченного. Ты что, теперь всегда меня будешь контролировать?

Фу-у-ух, ладно-ладно. Я не упрекаю. Привыкну, наверное… Но ты не делай так больше без предупреждения. Скажи сначала, мол, собираешься написать, собираешься проявить явные признаки своего существования, потом уж проявляй…

– Ты что, молитву шепчешь? – Свинтус выглядит всерьез озабоченным.

– Какое там, – отмахиваюсь, – Крою его последними ругательствами. Прошу, чтоб не пугал так больше… А ты не злись на него, он хороший. Он же не виноват, что умер. Вот ты, например, если б смог в любой момент появляться, неужто не воспользовался бы? Вот и он так… Да какая разница, где? Вот тут, на бардачке написал…

К машине снова подходит надоедливый ГАИшник.

– Погоди, Марина, – Свинтус почти просит, – Одну секунду посиди… Я сейчас документы заберу…

Да, Димка, можно. Сейчас уже не страшно, сейчас я готова уже. Ну что ты одно и то же заладил: «Разыщи Артура, разыщи Артура…» Это я и так уже поняла, что-нибудь о загробной жизни напиши. Что читаете? С кем общаетесь? Часто ли бога видите, и вживую, или только по телевизору? Ну и вообще, какие у вас там жилищные условия?

Что? Только самое важное пишешь? Вот же ж, кто б мог подумать, что Артур вдруг самым важным в моей жизни и твоей смерти станет. Ладно, ладно, разыщу, не беспокойся…

* * *

Дом, познакомься – Димка. Димка – это дом. Буду рада, если подружитесь. Извините, вчера не представила. Просто сил не было. Помните же, пришла, с соседями по коммуналке своей парой фраз перекинулась и вырубилась…

Кстати, Димка, с соседями что-то не то. Чувствуешь? Слышал, соседка Масковская мне только что сказала горестно «Доброе утро, Мариночка!» А ведь всегда терпеть меня не могла! Изводилась, что держусь королевою, мужчин у себя принимаю, и к телефону иногда в футболке «жопу видно» выскакиваю. Не могу понять, к какому месту ум прикладывать, дабы понять, что тут творится. Напиши мне, Димочка, подскажи, что ведаешь…

– Марина, Марина открой, разговор есть! – в дверь скребется соседка Волкова. Ногтями по деревяшке шерудит, и голосом зов сопровождает. Ну кошка-кошкой, даже смешно.

– Иду!

Спасибо, Димочка, прислал разъяснителей. Если ты всякий раз на мои просьбы так оперативно реагировать будешь, мы с тобой непобедимой командой станем! Знаешь, я очень рада Волковой – и чайник уже закпикел и отщелкнулся, и тортик Киевский на столе изрезанный (попсеем, куда ж без этого). Она – человек прямой. Разъяснит про Масковскую, да и вообще расскажет, что у нас тут творится.

– Слушаю! – улыбаюсь, пригласив к столу.

– Расселяют нас, Маринка. Борются с коммуналками.

– Глобально борются? – не верю своим ушам, – Личное жилье, что ль, каждому?

– Нет, не глобально. В масштабах отдельно взятой квартиры. Видала, первый этаж фирма выкупила? Им вот наша квартира и приглянулась под бухгалтерию. – Волкова торт не ест. Не от диеты – от безработицы. Что-то там с ее работой не заладилось, ошибка какая-то промелькнула, штраф выгорел. Потому последние три месяца – это я от Масковской еще до отъезда в тур узнала – вся зарплата нашей коммунальной главнокомандующей на погашение долга уходит.

– Я, если можно, дочке возьму, – говорит просительно, а потом добавляет, будто я не помню – Стасечке…

Мои заверения в вечной симпатии к девочке-Стасе вместе со мной и тортом быстро перемещаются в комнату Волковой. Здесь всегда было патологически прибрано. Дело не в том, что можно было ходить босиком, и грязная посуда не попадалась на глаза, – на таком у меня и у самой пунктик, дело в наличии у каждой вещи строго отведенного места, в полном отсутствии пыли, в книгах, несмотря на регулярное перелистывание, расставленных упорядоченно…

– Стася! Что же ты? – с дочерью Волкова строга и решительна. – Чьи кубики на полу? Поедание торта откладывается до времен лучшего поведения. Трёхлетняя Стася насуплено вздыхает и принимается расставлять игрушки по местам. Огромные голубые глаза чуть на выкате, поднимаются на меня. Смотрят виновато и задумчиво.

– Не мои, – на вопрос девочка отчего-то отвечает мне, а не задавшей его матери. – Не мои кубики, а другой Стаси, плохой, той, что с каплизами. А я – холошая… – и тут же, вдруг без малейшей паузы: – Мам, а мы в садике лычим… Смотли, я лычу: Р-р-р-р! Р-р-р-р! Не лычала та длугая Стася, с каплизами…

На ум тут же приходит маленькая дочка Цветаевой. Аля Эфрон. Ариадна Сергеевна о раннем детстве вспоминает так заразительно, что долго еще всех вокруг равняешь по ее историям. У трехлетней Али тоже иногда гостил каприз. Приходил внезапно, поселялся где-то за щекой, безобразничал. Сереженька – в раннем детстве Аля называла родителей так, как они сами обращались друг к другу: по именам и ласкательно – подходил тогда к Але, доставал из-за ее щеки каприз – /такой маленький, что его даже не видно/ – выбрасывал его за окошко, и … Аля сразу становилась послушной девочкой.

Дети – цветы жизни. Кто знает, Димочка, не ушел бы ты раньше времени, может, расцвели б они и на нашем подоконнике. Не по-любви, но как плод разумного обсуждения… Впрочем, ты свое уже отрожал, отвоспитывал… Что? И сейчас еще можешь? Вот уж, уволь. И думать забудь! Ерофеева ты, что ль, там обчитался?

А Аля Эфрон не зря мне в голову пришла. Похожа, вот точно тебе говорю, очень похожа наша Стася на загадочную, неземную Ариадну. И глазами, и мыслями, рассудительностью. Ох, главное, чтоб не будущим.

«Я прожила не свою жизнь!» – заметила как-то Ариадна Эфрон. К тому времени, ей исполнилось 42 года, и она только-только была реабилитирована. Вернулась из ссылки в любимую, обожаемую Москву. На дворе стоял 1955 год и дочь Цветаевой подолгу, никем не узнаваемая, бродила по воспетым матерью переулкам. Насколько многое связывало Ариадну с ними раньше, и какой быстротечной, разрывающей эту связь, оказалась жизнь.

Вот липа, растущая перед старым домом, где жила Цветаева, еще в светлые времена ее беззаботного (для нее, разумеется, – у старших забот хватало) детства. Мариночка повесилась, Сереженька расстрелян, а липа до сих пор стоит. «А мама ведь так за нее переживала!» – вероятно, думала Ариадна, из воспоминаний Ахматовой зная, как Марина во время первой встречи с Анной Андреевной вскочила вдруг и зашептала, сверкая безумными глазами о том, как ходила смотреть дом своего детства и увидела, что там растет ее любимая липа. Марина умоляла никому не раскрывать эту тайну: «Они узнают и срубят!» /Поглотила любимых пучина/ и разграблен родительский дом…/

Вот скверик, в котором Аля с Мулею – с тем, о ком говорила «муж, которого Бог дает только однажды», – сидели до рассвета, плечом к плечу, и говорили-говорили-планировали… И вопрос о совместной жизни был уже решен (хотя у него была семья и предстояло еще объясниться), и мир для той давней юной Али звенел от концентрации счастья. Муля не отступил ни на миг. После Алиного ареста слал письма, хлопотал, поддерживал материально… Слали друг другу полные сначала (долго! Правда очень долго!) любви, а потом уже просто дружеского тепла тексты вплоть до 50 года, пока Мулю не арестовали вдруг, и не расстреляли в 1952, как врага народа.

Вернувшаяся в Москву Ариадна Эфрон бродила по городу, как по кладбищу своей юности. Подумать только! С 26 по 34 года, и, вслед за этим, с 36 по 42 года Ариадна была политзаключенной и ссыльной… 16 лет она ждала реабилитации и освобождения!

«Первый раз меня забрали, чтобы было чем давить на отца», – догадается Ариадна уже в ссылке, а потом сопоставит все факты, и перерыв документы (дождалась все-таки, дожила до времени, когда это стало возможным), нашла своему предположению все подтверждения. Нашла и большее – шоком, вечным укором, тяжким камнем в груди это знание ни на секунду не оставит ее до самой смерти – оказалось, что показания Ариадны сыграли решающую роль в аресте и расстреле отца.

У КГБшников давно текли слюнки на Сергея Эфрона. Многих знал, многое видел, пользовался авторитетом. Тогда, в 1939 году, человек с такими данными не мог не оказаться за решеткой. Но Эфрон был слишком значимой фигурой, слишком известной в зарубежной агентурной сети, его арест мог породить «сплетни» о несправедливости советской власти. Нужны были бесспорные, неопровержимые доказательства вины арестованного. Вот тогда и решили использовать дочь. Не адаптировавшаяся еще толком к советской действительности, полная веры в жизнь и страну, наивная … она, как никто, подходила для нужной палачам роли.

Вообще Ариадна с 8 лет жила в эмиграции. Всю сознательную жизнь она идеализировала СССР, вступила, следом за отцом, в Союз Возвращения, и с его помощью, в 24 года добровольно переехала из Франции в Москву. Вопреки матери, которая внешне – подбадривая, провожала, в душе – содрогалась, оплакивая, в голове – недопонимала… Марина Ивановна всегда сторонилась любых партий («политика для меня – за редким исключением – все грязь»), никогда не понимала социального фанатизма и не разделяла увлечение дочери советским строем. Когда и Марине Ивановне пришлось вернуться в Москву, когда вся семья, после долгой разлуки, снова была в сборе, вот тогда-то Ариадну и забрали. Первый арест Лефортовские застенки, пытки, нелепые обвинения, абсурд… Ариадна держалась долго. Опровергала обвинения, взывала к здравому смыслу и совести… Целый месяц понадобился, чтобы Аля (вероятно, та, что с капризом, ту, что без каприза, из нее изгнали, выбили), не помня себя, согласилась: «Мой отец французский шпион». Вернулась в камеру умиротворенная, даже довольная, понимала только, что сейчас ее, хоть на чуть-чуть, оставят в покое. На следующий же день разум вернулся. Ариадна стала требовать встречи с прокурором, чтобы отказаться от показаний. Но следователем она уже была не интересна. Они добились от нее, что хотели – после такого однозначного свидетельства дочери, Эфрона можно было смело брать. А Ариадна? Следователи с удовольствием забыли эту упрямую девчонку, на «раскол» которой понадобился целый месяц. Но Ариадна их не забыла. «Из меня выбили показания против отца. Мне не давали спать, избивали «дамскими вопросниками»[1]1
  так называли резиновые дубинки


[Закрыть], инсценировали расстрел», – доказывала она всем и везде. Что ж, в результате ей все-таки удалось восстановить справедливость и добиться реабилитации отца. Правда, произошло это спустя 15 лет после его расстрела.