Текст книги "Русская красавица. Кабаре"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

– Слушай, – Ринка снова за свое принимается. – Тебе вон та труба ничего не напоминает? А по-моему фаллический символ в чистом виде…

Ну, и все прочие разговоры тоже в таком духе. Я ее бескомплексности особенно не смущалась – мне-то какое дело. Просто расстраивалась, что другие темы временно не признаются, а больше общаться постоянно вроде не с кем.

А потом случай был совсем уж ни в какие ворота не вписывающийся. Может, я, конечно, старомодная, может, чего-то в жизни не понимаю, но…

Вернувшись с концерта, Ринка решила сделать эпиляцию.

– Сегодня руку поднимаю на сольном номере, демонстрирую залу подмышку-втородневку, а сама комплексую…То есть, ничего, конечно. Пусть знают, что перед ними живые люди, а не куклы пластилиновые, но все равно… Где ж крем мой подевался?

Намазалась Ринка, и на ногах, и на лобке… везде. Ноги расставила, все, что можно, наружу вывалила, сидит, ждет, пока крем подействует, газетки читает. Я носом в книжку уткнулась, на происходящее никак не реагирую. И тут в дверь стучат. О том, чтоб задвинуть защелку, Ринка, естественно, и не подумала. Более того, мило интересуется:

– Что надо?

Понятное дело, Дима такой ответ расценивает, как приглашение, и заходит в купе. Застывает на пороге. Ринка и не шевелится.

– Что естественно, – говорит, брови вверх вздымая, – То не безобразно. Это я, как убежденная нудистка, тебе говорю. Заходи…

– Марина, – Димка приходит в себя, оборачивается ко мне и сообщает, зачем пришел. – Помоги Шумахера подержать, пока я ему укол сделаю. Валентин опять бздит…

Дмитрий выходит, а Рина начинает истерически ржать.

– Ты видела?! Ты видела его глаза?! Я думала, он меня убьет за такое издевательство… И хочется, и колется – вот он, бедняга, страдает. Вот увидишь, ему мои красоты еще во сне явятся…

Провокация? Что вы, нет. Риночка, конечно, как из последующих разборок выяснилось, совсем не умышлено весь этот цирк устроила. Просто у нее такой имидж.

– Я – развратная женщина! – говорила она впоследствии, – И всем нам придется с этим смириться. Поверьте, сама я от этого страдаю не меньше вашего.

Не знаю, кто как, а я лично совсем не страдала. Просто разочаровывалась немного в наличии нормальных людей рядом. Подозревала Ринку в крайней стадии агрессивного феминизма и с подобными ее выбрыками предпочитала иметь как можно меньше общего. Правда, в тот раз ситуация действительно меня задела. Причем взбесило вовсе не Ринкина бесстыдство – к этому добру давно привыкла и отношусь с иронией, задела сама картина увиденного. Конечно же, меня тут же обвинили в неполноценности…

НПВ

Молча выхожу из купе. «Омерзительно, омерзительно, омерзительно!» – пульсирует в голове. Прикрываюсь мыслью, что это из-за Ринкиной вульгарности, допускаю даже, что от некой ревности – к чему демонстрировать свою беспринципность на мужике, которого я в жертвы выбрала. На самом деле, ощущение гадостности возникло от нечаянно брошенного в Ринкину промежность взгляда. Я не большой ценитель женских гениталий, и вряд ли могу служить в этой области авторитетом, но, по-моему, в этом смысле Ринку вряд ли можно назвать красавицей. Прилизанные кремом рыжие волоски, увесистые половые губы, ленивыми жирными гусеницами возлегающие по бокам от мясисто-розовых, морщинистых и сочащихся внутренностей… Фу-у-у! Все это вызвало у меня острый приступ отвращения. «Будь я мужиком, обязательно подалась бы в педики», – констатировала я тогда.

Эмоции от врезавшейся в сознание картинки сильнее самоконтроля.

– Ты чего это, Маринка, такую кислую мину скорчила? – чутко реагирует Рина, прикрывшись халатом и за мной в коридор выскочив.

– Демонстрирую агрессивные антигомосексуальные наклонности, – сообщаю. – Отныне высказывания о красоте женских гениталий навевают меня на рассуждения о всеобщей безвкусице.

– Да?! – оживляется Рина. – Это у тебя какой-то комплекс. На самом деле, себя надо любить. И меня надо любить… И вообще, все естественное – всегда красиво…

– Ой, девки, – хохочет Димка, все это время стоявший в дверях своего купе, – Ну что вы можете понимать в этой теме? И не пытайтесь даже спорить, все равно обе чушь нести будете. Восприятие красоты, оно же напрямую с функциональностью связано. Красивым нашим мозгам кажется то, чему они видят приятное применение…

– Враньё! – протестую я, собираясь напомнить о насыщенном звездами небе или ажурном ухе Шумахера. Но Димке уже не до меня. Он ударился в рассуждения. Он рассказывает очередную байку и ничего не слышит.

Как меняется все от времени. Раньше я кинулась бы спорить, останавливать, ругать, сейчас – переключаюсь на слушанье. С возрастом смиряешься с неизбежностью плохого и начинаешь видеть в нем хорошее. То, что люди рассуждают не ради истины, а из желания красиво поговорить, не бесит меня больше, а забавляет. Мудрость это или позорное угасание внутреннего жара?

– Так вот, – продолжает Дмитрий, – Небо кажется нам красивым из-за того, что оно наглядно иллюстрирует безграничие. Цветы – потому что они явно сложны в исполнении: природа проявила себя великой искусницей, и нам приятно быть добренькими и отдавать должное чужой работе. Что касается всяческих сексуальных прибамбасов, так тут все просто очевидно. Видя их, мы вспоминаем то удовольствие, которое они могут принести и… Кстати, – Димка мгновенно перевоплощается, отбрасывая серьезное выражение лица. Из философа он снова превращается в юмориста. «Вот артистичная морда, ну как тут не поплыть?» – иронизирую я над собственной влюбленностью. – Мы с Еремой недавно чуть с ума не сошли. В Краснограде еще, по-моему. Заходим в ДК, где концерт был, в туалет и – обалдеваем. Ладно, писсуары странной формы, с этим еще можно смириться, но вот то, что они с зеркалами! Вы такое видели когда-нибудь? Что ж это за народ такой, эти красноградцы, если им для того, чтоб помочиться, собственные яйца надо разглядывать? Шок шоком, а отлить охота. Переглядываемся, пожимаем плечами, беремся за ширинки. И тут Ерема начинает истерически хохотать: «Я понял, я понял!» – орет на полдворца. – «Это умывальники! Это детский туалет, Димка! Просто сантехника тут прогрессивная. Я потому вспомнил, что мне внук рассказывал. У них в детсаду тоже умывальники не с краном, а с кнопкой. Нажимаешь и вода фонтанчиком льется…» Так, а к чему я это? – Димка снова делается серьезным. – А, к тому, что мне лично мои яйца красивыми не показались. Болтаются, как у коня, фу… Так что, Марина, у нас с тобой общие комплексы. Я тоже половые органы своего пола не нахожу интересными… Хотя должно быть не так. Ведь мозг же знает, как их можно применить…

– Да ну вас! – не выдерживаю всего этого бреда. – Красота – вещь субъективная, но не узконаправленная. То есть, бывают вещи, красивые для какого-то конкретного применения, а бывают – просто красивые вещи. Без умысла.

– Ничего без умысла не бывает! – возражает Дмитрий, и тут же ищет пути примирения, переводя тему. – Пойдём, все же, уколем Шумахера-то…

Шумахера кололи под чутким Ринкиным надзором. Тоже, кстати, повод для моей настороженности – ни на секунду не давала нам с Дмитрием наедине остаться. Я злилась немного, но на Ринкину навязчивость, а не на вредность – злого умысла, конечно, не подозревала. Хотя могла бы. Поводов ведь было предостаточно. Взять, хотя бы, её изначальную к Дмитрию излишнюю открытость… В конце концов, мужик старше ее на пятнадцать лет, а она чуть ли не на колени к нему всю дорогу лезла: «Ах, Димка! Ох, Димка! Какой ты нынче бука, отчего не застегнешь мне пуговичку?» И все это с непрекращающимся хлопаньем ресницами и с одной лишь целью, чтобы препошлым образом подмигнуть мне за его спиной и шепнуть: «Как мы их всех, гадов, в бараний рог скрутить можем, а?» Димка, как мне кажется, никогда не был для нее личностью – всегда просто представителем тех, кого мы (бабы то есть) должны приручить, победить, обыграть и втоптать в грязь. «Димка, как ты находишь теперь мои ноги?» – самым невинным тоном поинтересовалась она после той истории с эпиляцией, и тут же с выражением полного всезнания, добавила, – «Впрочем, что тебе теперь ноги, да, Димка?»

Свое панибратское «Димка», она навесила на Дмитрия с самого их знакомства. Мысленно, благодаря Ринкиному тарахтению, я тоже так его именовала, но в глаза все еще звала Дмитрием, сохраняя дистанцию. Вотместку – не мне, а подружке моей неугомонной – Дмитрий изобрел странное имя Рина, и добился того, что Риной Маринку стали звать все. Несмотря на ее длительные обиды и возмущения.

НПВ

– Не надо меня так называть! Дурацкое прозвище… – просит Рина, вполне всерьез. – Димка, я Марина! Ты забыл? Я – Ма-ри-на!

– Это она Марина, – вредничает Дмитрий, указывая на меня. – Надо же вас как-то различать… По-моему, отличное имя – Рина.

– Ты ещё будешь благодарна ему за красивый псевдоним, – миротворствую я, пытаясь всех успокоить. – Как Ахматова. Ты же знаешь эту историю? – не удерживаясь, снова пропагандирую серебряный век: – Анна Горенко взяла псевдоним Ахматова, потом стала Гумилевой, потом развелась, снова вышла замуж и совсем запуталась относительно своей фамилии. Все давно называли её Ахматовой, не представляя эту женщину под другой фамилией, а Анна была недовольна: «Меня не зовут, а кличут, как собаку!» В результате, псевдоним так и прирос к ней, заменив настоящую фамилию. К девичьей она не хотела возвращаться из гордости: отец был категорически против поэтического дара дочери («порядочная девушка не должна писать стихи, не должна трубить на весь мир о своих низменных чувствах!»). Брать фамилию последнего мужа тоже не хотелось – под этой фамилией давно уже жила другая женщина, его первая жена. Пришлось сделать документы на имя Анны Ахматовой. А поначалу псевдоним ей тоже не нравился…

– Значит, у меня сейчас то самое начало. Димка, отмени свою обзывашку! А я тебя за это в макушку поцелую…

* * *

– С близкими разобрались, теперь к дальним перебираться будем. – отсутствующим тоном произносит гадалка. Кажется, на нее тоже напиток подействовал. Пальцы едва шевелятся, глаза затянулись дымкою, слова текут медленно. А может, просто я так все воспринимаю? Хочу спросить у Ринки, но она не в себе. Злая и обиженная. Кулаки сжаты, глаза в пол опущены.

– Слушай, а что ты ожидала от этого гадания? – дергаю ее, уже и сама раздражаясь. Слышу собственный голос, как сквозь вату… – Ты же зачем-то сюда пошла, так почему же на правду так плохо реагируешь?

– Правду я и так знаю, – тяжело дыша, отвечает Ринка. Пыхтит, как паровоз, крылья ноздрей, словно матерчатые ходуном ходят. Почти физически ощущаю, каких трудов ей стоит сдержать себя и заговорить со мной вежливо. Ну, психованная она у меня, ну что поделаешь… – Правду я и так знаю. Все укоры эти и раньше чувствовала. Сюда я за будущим шла. За тем самым, которое в своих гаданиях игральными картами искала, и которое так неправильно предсказывала.

Ринка отвечает мне, но гадалка и не думает делать вид, будто наше перешептывание ее не касается.

– Погоди! – говорит. – Будет тебе еще будущее. А пока по порядку слушай. Итак, что в доме! – на стол падает пиковая дама, окруженная двумя секьюрити-десятками. – Оба! – вдруг оживает цыганка. – Любовь вижу, страсть вижу… Разлучницу вижу и месть. Все сильны, все как на подбор. А вы говорите – будущее, да тут одного прошлого на три гадалкиных поля наберется…

НПВ

Точно помню, что все началось с того, что сотовый высветил мне имя Свинтуса. Я извинилась перед Передвижным Начальником, который как раз закончил читать нам с Зинаидой лекцию о необходимости повторять между песнями лозунги нашего концерта, и вышла в тамбур.

– Говори! – клацнула на «спик» и прижалась лбом к холодному стеклу. Проповеди передвижного начальника всегда доводили до головных болей. Отчего-то он выбрал меня в главные хулиганки, и все время придумывал поводы, чтоб отчитать. Возможно, он злился, что рыжая Клавдия отправила в тур меня, а не себя… Возможно, просто лицо мое ему не нравилось. Не знаю…

– Ты там как, освободилась уже? – насмехается Свинтус. – От очередных любовных связей я тебя не отвлекаю? Слушай, тут у нас про тебя в новостях передают. Ну, про тебя, как про певицу. Ушла, мол, с горизонта, покинула эстраду сиротинушкой. С чего это вдруг? Что, новый сбор группы планируете?

Сердце дернулось. Заколотило, громче поезда. Нехорошее предчувствие заставило все внутри похолодеть.

– Только не говори, что это журналисты сами про тебя вспомнили! Ясно же – проплаченный пиар. А зачем? Кто и зачем проплачивал?

– Не знаю я! Мне все равно! – кричу так, будто Свинтус может повлиять на развитие событий. – И знать не хочу! Не рассказывай мне больше, а?

– А у вас там что, телевизора вообще нет? – спрашивает Свинтус, – Что ж это за люкс-условия?

– Есть в ресторане. Только антенн, которые на полном ходу поезда программы принимают, пока не придумали. Мы видик смотрим… Мультики.

Дверь ресторана медленно приоткрывается. Дмитрий пытается пройти в штабной вагон, но встречает меня. Останавливается, презрительно косится на телефон, осуждающе качает головой, закуривает. Длинные плоские пальцы долго мнут сигарету. Очень долгое время мы неотрывно смотрим друг другу в глаза. Тела сами вспоминают сцену прошлого соприкосновения… По коже бегут мурашки.

– Ну ладно, пока, – говорю Свинтусу, осознав вдруг, что дальнейшее противление самой себе абсолютно бесполезно. – Мне тут надо закончить одно бессмысленное дело.

Дмитрий слышит прекрасно мой текст. Должен бы возрадоваться победе, возгордиться… Но нет. Не ирония пробегает по его лицу – радость. Настоящая, полудетская, открытая. Я ругаю себя за прямолинейную доступность, хмурюсь даже, злюсь…

– Тебя не учили, что подслушивать чужие разговоры нехорошо? – достаю сигарету.

– Учили, что, если не хочешь быть услышанным, говори тише, и не при посторонних. И тебя учили тому же… – щелкает зажигалкой. – Слушай, давно хотел спросить, ты что, действительно знаешь весь репертуар Эдит Пиаф?

Ага! Значит, задела-таки я его тогда, подловив…

– Нет. Просто на понт тебя взяла, – возвращаю должок.

Теперь уже оба смеемся. С облегчением, потому что обоим понятно – ни одной из сторон та наша встреча не забыта… Прошло четверо суток, из Краснограда мы добрались почти до Лисичанска, произошла масса событий и знакомств, в том числе и наших дружеских… Казалось бы, те чувства были мимолетны и неважны, но нет – оба помним, значит, обоим важно.

Свободной рукой – той самой, что навсегда теперь забинтованным обрубком в памяти, – Дмитрий осторожно касается моей щеки. Не гладит. Просто касается двумя пальцами , как бы проверяя, настоящая ли я, реальная ли, не исчезну ли от прикосновения. Прагматичная я уже пугаюсь: сейчас начнем целоваться, и пропалим мой костюм. Не уследим ведь за сигаретами! Дмитрий убирает волосы с моего лица. Прикрываю глаза… И вдруг отлетаю в дальний угол тамбура. Тьфу! Нашла где встать!

– Димка, больно? Ой, Марина, ты не ушиблась? – Ринка выглядит по-настоящему перепуганной.

– Нашла где стоять! – ругается Ринка, в точности повторяя мои мысли. Потом со всей силой и умениями массажистки растирает мне ушибленную поясницу. – Так и насмерть пришибиться можно…

– Ничего, – ощупываю ушибленное место. – Я что-то не сообразила, что здесь дверь. А ты, к Передвижному? – и сама чувствую, как фальшиво звучат мои интонации, но поделать ничего не могу. Как стандартная злодейка из дешевого мексиканского сериала, которая что-то задумала и коварно обманывает теперь главную героиню, я с приветливыми ужимочками строю Ринке глазки. – Рин, хочу тебя попросить, ты Передвижного спроси о том, что в буклетах. Ты же знаешь, он меня не терпит – а тебе ответит. Интересно же…

На самом деле о буклетах, как я только что поняла, Передвижной мог рассказывать бесконечно и кому угодно. Все, кто побывали с ним на этой просветительной беседе, уже знали об этом и предупреждали: «Если не хотите на час у него застрять, про буклеты с лозунгами и текстом о пользе искусства для масс молчите, он их, кажется, сам сочинял, и потому на них слегка подвинулся…» Накануне передвижной распорядился, чтоб каждый выделил полчаса и зашел в штабной вагон для получения инструкции. Все, конечно, удивились, но пошли. Судя по взгляду, Дмитрий успел уже переговорить с вернувшимися и прекрасно знал, к чему приведет вопрос о буклетах. Ринка, судя по заспанной физиономии, только умыться и успела, прежде чем нас искать кинуться. Значит, ни с кем еще не говорила и о запретной теме ничего не знает. Знаю, что потом буду отмазываться и утверждать, что сама не знала, к чему приведет вопрос. Знаю, что буду врать, мол искренне интересовалась содержанием буклетов….

Мне делается немного стыдно, но весело.

– Хорошо, сейчас закину в рот какой-нибудь хавчик, и пойду к Передвижному. Обязательно спрошу про буклеты, не волнуйся. Ох, нехорошо получается. Передвижной утром просил появиться, а уже день вроде…

Как ни смешно, в смысле соблюдения официальных правил Ринка оказалась девочкой весьма скрупулезной, страшно боящейся что-то нарушить.

«Я так боюсь всего этого официоза, всех этих бумажек и расписаний…"»– рассказывала она, заполняя анкету участника тура, – «Так боюсь, что заполняю их до ужаса тщательно. Теперь уже почти никогда не ошибаюсь»

Меня бумажки и правила не пугали, а раздражали, поэтому я заполняла их не глядя и ошибалась всегда. Ринка страшно удивлялась такому моему отношению.

– Только дайте мне сначала кто-нибудь сигарету, я со вчера не курила!

Ринка склоняется над моей пачкой Честэра, а мы с Димкой синхронно закатываем глаза к потолку, демонстрируя друг другу, насколько несвоевременным считаем вдруг проснувшееся в Ринке желание с нами поболтать. К счастью, после первых двух затяжек Ринка морщится:

– Тьфу! На шару и уксус сладкий, а с бодуна и сигарета гадкой кажется… Никакого счастья в жизни! – Ринка выбрасывает сигарету и уходит. – Димка, – кидает она, уходя, – А ты, что ли, уже поел? Хороший мальчик, после гулянки, да в такую рань встать…

Дверь плавно закрывается.

– Димка! – передразниваю Рину я, делая ударение на последнем слоге, – Да ты пользуешься серьезным спросом! – замечаю.

– Не выдумывай! – неожиданно резко, он хватает меня за руку. – Хоть Димка, хоть Вася, хоть спросом, хоть без проса… Лишь бы дали спокойно пожить. Идем!

Кажется, у него не осталось больше сил на словесное фехтование и он начал говорить прямо. Как ненормальные, держась за руки, мы несемся через вагон. Бегущий внутри по хожу поезда – несется быстрее самого поезда. Мельком гляжу в окно и горжусь нашей скоростью. Последнее купе – мое.

– Не закрывай на защелку, мы потом не откроем…

– Потом? Не все ли равно, что будет потом? – защелка клацает, отрубая нам все пути к спокойной жизни.

Всегда и во всем человек стремится к комфорту. Исключение – секс. Все, что в остальной жизни принято считать неудобствами, в сексе называется романтикой. Отвлекаюсь на миг от ощущений, оцениваю происходящее со стороны. Обнаруживаю себя в весьма затруднительной для движений позиции. Лежу, согнувшись, как каучук, на жесткой холодной поверхности откидного столика. Впивающуюся в поясницу окантовку столешницы не замечаю, и больно царапаю ступни о дурацкие железяки на боковой обивке верхних полок. В треугольнике моих устремлённых ввысь ног ритмично раскачивается Дмитрий. В зеркале на двери отражаются размеренные скачки его веснущатой спины, вокруг – отражения из окна: проносящиеся мимо поезда пустые глазницы недостроенных зданий, заброшенные строительные фургончики, незарытые котлованы. Урбанистический пейзаж за окном, урбанистическое музыкальное сопровождение в виде тревожного стука колес, усилившееся вдруг качание поезда, урбанистический секс: Дмитрий огромным сваезабойником, что монотонно стучит на каждой стройке, вгоняет себя в меня. Мощными толчками, хорошо, сильно, еще…

– Дима, Димочка, – издаю бессвязные стоны, кусаю свой палец, чтоб не кричать. – Дима, Димочка, Ди-и-им-к-а! – первый раз в жизни тяну так чьё-то имя. Смакую вкус слова.

Не дождалась его, опередила. Но не огорчаюсь. Врут, мол, бывают любовники, которые с первой же встречи так друг другом проникаются, что живут долго и счастливо, умирают в один день и кончают в один миг. Первая встреча – всегда стресс. Принюхаться, изучить, осмотреться. Никаких излишеств пока, никаких фантазий и ухищрений. Подчиняемся охотно, подчиняем аккуратно, чтоб не спугнуть, а познать собеседника. Синхронность чувств и полное слияние приходит с опытом. И с каждым новым партнером этот опыт нужно нарабатывать заново. Пока мы – просто партнеры, позже, возможно, научимся сливаться в одно целое…

Встречаюсь взглядом с Дмитрием. Он заметил мое выбывание из игры и тоже вернулся к реальности, остановившись.

– Как ты? – спрашивает, будто мы не виделись триста лет.

– Хорошо, – отвечаю с улыбкой и тянусь укушенным пальцем к его лбу, чтоб промокнуть капельки пота. – Нам бы в цирке выступать, – показываю взглядом на свои ноги.

– Прости, я машинально… Распял тебя, как маньяк… – не выходя из меня, он обхватывает обоими руками талию. – Я весь в тебе, – шепчет, – Весь, по самую макушку. Не представляешь, как это приятно…

Как ребёнка, он прижимает меня к себе, выпрямляется, кружит. Оказывается, он невероятно силен. Несмотря на стройную довольно фигуру, пушинкой я никогда не считалась. Вспоминаю вдруг, что у нас непростительно мало времени. Выбираю момент, цепляюсь руками за верхнюю точку, торможу вращение, усаживаю Димку на полку.

– Поехали?

Закрываю глаза, отпускаю неистовость, отдаюсь ощущениям, радуясь свободе движений. Я ведьма – иствикская ведьма на шабаше… Спина перегибается через Димины крепкие ладони. Стоп! Чувствую вдруг, как меня подхватили, перевернули, швырнули на покрывало…

– Не сейчас, – шепчет он. – Не люблю амазонок.

И тут поезд гудит раненным зверем и въезжает в туннель. Мгновенно темнеет. По купе с сумасшедшей скоростью проносятся невесть откуда взявшиеся тени и блики. Все смешалось. Отбойным молотком дрожит надо мной Дима.

– Марина, Маринка…

С грудным стоном отрывается от меня.

– Мари-и-и-ночка! – Перекатывается на бок, утыкается головой в подушку, рычит, порывисто гладит руками мои плечи, трепещет. Кажется, всё…

В окно снова заглядывает дневной свет. Поезд резко сбавляет скорость. Раскачивается лениво и весело, будто ни в чем не виноват, и не нагнетал мгновение назад обстановку своим безумием. Уже не бежит, а ползет. И, наконец, вовсе останавливается…

Лежим тихо-тихо, восстанавливаем дыхание. Его пальцы находят мою ладонь, теребят с нежностью.

– Забыла сказать тебе волшебное слово «спираль», – спохватываюсь.

– Главное вовремя! – на одном выдохе сокрушается Дмитрий. – Впрочем, что я мелю. Конечно, вовремя. Буду знать. На будущее буду знать.

Хмыкаю, посмеиваясь. Думаю, что все такое могло произойти только со мной. Меньше недели в туре, и уже завела себе любовника. Причем, сначала обидела, потом отпугнула, и уж потом завела. И тут умудрилась все напутать и не предупредить о правилах пользования… Как-то совсем непохоже на себя проявляюсь, на самом-то деле. Хотя, наверное, это естественно. Новая жизнь должна приносить новые связи и новые манеры. Причем, чем быстрее их принесет, тем лучше. Потому что больше времени останется на развитие отношений и собственное перевоспитание. И потом, когда эта новая жизнь закончится, то следующая придёт бок о бок с приятными воспоминаниями и уверенностью в завтрашнем дне: в окончившейся жизни, ведь, вот как здорово получилось, значит, и в грядущей так будет. А еще, я думала, что Дмитрий – то, что надо. Подкорректировать чуть-чуть, привить «любовь к амазонкам» и… Обхватываю руками-ногами, прижимаюсь по-детски. Типа, доверчиво… Дмитрий кивает вопросительно.

– О чем так улыбаешься?

– Ненавижу мужиков, сдерживающих эмоции оргазма, – говорю напрямик. – Хорошо, что ты не такой. И балет в соседнем купе, вероятно, порадовался…

Поднимаю глаза на Диму, чувствую себя глубоко озадаченной. Прильнув ухом к стене, он сосредоточенно вслушивается в тишину из соседнего купе. Взрослый, вроде, мальчик, а всерьез боится быть услышанным и разоблаченным.

– Вроде не слышно… Они или на завтраке, или спят. Эх, ну что ж мы не разведали обстановку…

– Слушай, – раздражаюсь немного. – Мы оба вроде совершеннолетние, свободные люди. В чем дело? Пусть слышат, раз им слышится. Слышат и радуются за ближнего.

– Да я, вроде, слово давал. Ну, перед поездкой в этот тур. С нас, мужиков, Передвижной обещание взял, что мы за все время тура, ни с кем из коллег ни-ни-ни… Я, конечно, мужик: мое слово, хочу даю, хочу беру. Но с другой стороны, неловко как-то. Причем обещал-то я, блин, еще когда не знал, что ты со мной в тур поедешь. Как сейчас помню, на Зинаиду глянул, потом возраст девчонок из балета прикинул, потом внимательно на бицепсы Антона Галкиного посмотрел, и думаю про себя: «За кого они меня принимают? Тут обещай, не обещай, все одно – и скучно и грустно и негде писюн полоскать»…

– Дмитрий, фи! – возмущаюсь формулировочной. – Следите за текстами!

– Ну, как тут уследишь? – виновато ухмыляется, хитрец, а в глазах ни капли раскаяния, – Ой, брось ты. Ну, какой я Дмитрий? Димка-шалопай. Димка-хулиган. Это да. А Дмитрием я только последние пару лет стал. Сорок лет, ни дать, ни взять, – время срочно вырастать, мало пить и много спать, прекращать хм-хм пинать… Это я сам придумал. Только что. На словах легко, в жизни – не получается.

– Точно, – соглашаюсь я, подумав, – И впрямь Димка-шалопай… Кто б еще до таких почтенных лет дожил, а авантюр избегать так и не научился…

Ровно на этих словах Марина-массажистка начала ломиться в дверь. Стучала, дергала, звала… Я сидела с ногами на постели, давилась от хохота, наблюдая, как Димка, растеряв навек всю свою застольную презентабельность, прыгает по купе, целясь ногой в штанину, и, следуя отчаянной жестикуляционной мольбе этого шального типа, громко возилась с замком и бросалась в Ринку короткими междометиями, вроде:

– Рин, все ок. Через пять минут открою. Да подожди ты!

Ринка при этом страшно хотела взять из купе что-то важное, поэтому заметно нервничала и ругалась. Пронаблюдав, как совсем не солидный, но все же сорокалетний мужик вылазит из моего купе через окно, предварительно трижды оглядев платформу, я спокойно задвинула раму и, не таясь, расхохоталась.

– Да что там у тебя?! – бурчала Ринка.

– Не поверишь! Помнишь, проводник при вселении просил нас не трогать защелку, а закрывать на верхний замок? Так вот, я об этом забыла, и как теперь отсюда выйти, не знаю. Все уже перепробовала.

– Блин! Нельзя было раньше сказать! Сейчас позову кого-нибудь… Марина, ты просто ходячий разгром! Мне нужно срочно показать Передвижному медицинскую книжку, а то он потом куда-то уйдет и фиг я его потом поймаю…Слава богу!

Последнее восклицание было вызвано не мной, и вскоре кто-то принялся ковыряться отверткой в нашем замке. Спустя минуту, добрый спаситель – гладковыбрит, бакенбарды прилизаны, спина чуть вперед зад на отлете – чудесным образом размыкает челюсти замка.

– Спасибо Дмитрий, – говорю холодно. – Рада видеть вас снова.

– Гх-м… Я проходил мимо, и не мог не помочь, это мой долг! – гнусавит он.

Так у меня завелся свой персональный Димка, о чем, несмотря на все последующие события, я до сих пор не жалею ни на миг.

* * *

С тех пор началась наша тайная связь. Недолговечная, как все страсти, и острая, как всё тайное.

/Кончики пальцев,/ помнят каждую складку твоего тела./Вот бы остаться,/но быть рядом без оглядки не мое дело./ Моя работа -/ приходить на миг и в рупор материть беды./А вот заботы – / Залатать ступу, иль хоть купить кеды./

Нам было сладко вдвоем. И в те минуты, что удавалось удрать от общественности, и при всех, когда праздно болтали и поддразнивали друг друга невинными для посторонних глаз фразочками. Мы чувствовали друг друга родными. И в период идиллии – когда казалось даже, что наши отношения могут перерасти в нечто большее, чем обычный командировочный роман, и позже – когда все уже стало ясно, и я ограничила возможности общения. Эх, Димка, Димка… Чем мне заполнить теперь эту дыру в душе?

Умом понимаю, что если б финал не оказался столь трагичен, чувства, возможно, увяли бы сами, и сейчас я вспоминала б о проведенных с Димкой минутах в менее восхитительных красках. Но сердце не внемлет разуму, сердце истекает трагичностью, бредит невосполнимостью потери и, что самое тяжкое, терзается собственной виной в случившемся. Вероятно, Димка мучался своей виной за разрушение нашей начальной идиллии ничуть не меньше моих нынешних переживаний. По крайней мере, рассказывал о своих мучениях в шокирующее мрачном свете. Артист, что с него взять! Могла ли простить, и до конца оставаться преданной самкой? Увы, нет. Наличие соперницы всегда, вместо азарта, пробуждало во мне безразличие и внезапную любовь к благотворительности. «Если он ей, бедняжке, так нужен, – пусть забирает. И да будет им счастье, и детей куча! А я, слава богу, еще не в том возрасте, когда поиски нового партнера составляют проблему» – думала я, и добровольно жертвовала любыми мужиками ради больше нуждающихся в них конкуренток. Чаще всего, конкуренток это обижало и благосклонно отдаренные мною территории они бросали в ближайшее же время и отправлялись искать следующие, да те, которые нужно завоевать, а не выклянчить… Так было всегда, и в нашей с Димкой ситуации вышло точно так же. Изменить ход событий в этом смысле я никогда не смогла бы. Появление разлучницы всегда равносильно для меня утверждению, что никаких чувств и не было. Ведь если были, кто б смог разлучить?

НПВ

Девятый день пути. Из Славянска едем в Купянск. В поезде наблюдается массовое улучшение настроений.

Даже Валентин, несносно ворчащий и ратующий за освобождение сортира всякий раз, как я или Ринка собираемся принять душ, сегодня в духе. «Вы, девчонки, как будет остановка, сразу бегите в душевую, а то мадам Зинаида грозится там от меня запрятаться», – сверкает улыбочкой он, потирая ладони и забрасывая длинную челку за спину. Кажется, Зинаида прекратила тиранить его чувства и несколько смягчилась, принимая ухаживания. По крайней мере, за ужином она пригласила его за наш стол: «Валентин, без вас я оказываюсь самой старой в компании. Немедленно смените дислокацию! Пересаживайтесь к нам…»

Остальные же довольны по двум причинам. Во-первых – послезавтра в туре объявляется трехдневный перерыв. Кто хочет – смотается домой. Хотят все, кроме нас с Димкой. Они радуются возможности увидеться с домашними, мы – предстоящему романтическому викенду. С таким столпотворением в поезде встретиться наедине удавалось совсем не часто. На ходу, скомкано, непрочувствованно. Второй повод для общего веселья – небольшое изменение в расписании. Концерт в Славянске мы давали днем, сразу свернулись и тронулись в путь, и вечером должны быть уже в Купянске. А значит, ночь проведем без шатаний буквальных, с шатаниями перенОсными. Ночка ожидается наиприятнейшая.