Текст книги "Русская красавица. Кабаре"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

– Это кто такое сказал? – Марина, конечно, не удерживается от эмоций.

– Это – я. А так – все по чуть-чуть говорили. Жалели тебя, значится. Описывали, как совсем больную, надеясь, что спрос тогда с тебя невелик будет. Но Генка из этого сделал совсем другой вывод. Друг нашего Артура, ну, начальник ваш.

– Передвижной что ли?

– А я знаю? Ну, пусть будет Передвижной. Так вот, он когда-то давно, еще при жизни твоего хм-м … друга… нашел в его купе лист с текстом: «Разыщи Артура». Ясное дело, Передвижной не мог пройти мимо такого, и лист тот забрал, чтоб предъявить Артуру, и тем самым оградить его от возможных неприятностей.

– Зачем Димка писал этот текст?

– Генка тоже заинтересовался. Мы с ним даже к массажистке вашей ездили.

– Как она? – вопрос выпрыгивает сам, Марина совсем не собиралась задавать его.

– Ждет суда. Там что-то тянут, не знаю, мы не вмешивались… Так вот «разыщи Артура» ваш общий возлюбленный написал себе, как подсказку. У него, говорят, целый кулек таких мини-плакатов был с лозунгами. Еще один чокнутый! Массажистка говорит, он мечтал стать великим артистом. Рассказы твои об Артуре очень заинтересовали его. Горе-артист решил сам разыскать этого гениального менеджера, пригласить себе этого волшебника-продюсера. Мало кто отдает себе отчет, как могут быть использованы потом любые наши записи… Когда плакат попал к Геннадию, он сразу придумал план. Чернила ему подарили еще до отъезда, и, шутки ради, он взял их с собой. Я так понимаю, в обязанности приставленного к тебе человека входило научиться подделывать эту фразу и, как Фриде платок, подсовывать ее тебе регулярно… Всех то дел, срисовать с листа на стену. А потом уже чернила работают сами. Чудное изобретение, не правда ли?

– Зачем? – Марина и сама не знает, что пытается выяснить. Все очевидно, но прекращать разговор страшно – вдруг потом начнет преследовать что-то недовыспрошенное.

– Что значит, зачем? – Лиличка уже освоилась с давлением в пояснице и теперь презрительно фыркает в своей любимой манере. – Генка что, по-твоему, человек-компьютер? Все на логике? Нет. Просто интересно было такую аферу провернуть. Вдруг выстрелит… И выстрелило же! Во-первых ты поверила. Впрочем, с твоей предрасположенностью это было не удивительно. Во-вторых – ты действительно согласилась искать Артура. А вдруг бы нашла, чем черт не шутит? Правда, скорее, узнав, что ты его ищешь, он сам бы вышел на связь. Где-то на это Геннадий и рассчитывал. Но Артур «не клюнул». Хотя известно – парень из тех, у кого обозревателей целый город, не мог он не знать, что ты активно его разыскиваешь… Тогда Геннадий решил разыграть твое предательство. И, знаешь, я до сих пор удивляюсь, подействовало. Странно устроены мужчины. Если к ним со всей душой – относятся наплевательски. А, едва появится повод заподозрить в предательстве – тут же звонят. Пусть просто, чтоб поругаться, но звонят ведь! Самое смешное, что Артура так и не засекли. То есть откуда звонок – известно, но туда у нас руки пока не достают…

Дальше слышится какой-то маразматический деловой треп. Лиличка предлагает поговорить с Геннадием. Утверждает, что он обиделся просто на оскорбления, и потому с работой так поступил. Предлагает себя в подруги и парламентеры… Жалуется, что Рыбка ее не слушает в последнее время, набивается в подруги…

Марина не слушает. Ей было интересно про Димку. Про Артура, Рыбку и саму Лиличку –скучно. А про Димку больше ничего не будет, потому что нечего говорить – не Димка это вовсе, а химический состав надписи… Вот как все просто.

Полное равнодушие к происходящему на миг выключает Марине слух. Она с удивлением переводит взгляд с шевелящихся в горячем монологе ярко накрашенных губ Лилички на набалдашник своего зонта. Сейчас Марине непонятно ни, что она тут делает, ни, что же придумать дальше. Мысли разлетелись, к тому же навалилась дикая головная боль.

– Знаешь, – с трудом контролируя, что говорит, Марина перебивает. – Сволочи вы все редкие. Но это уже, слава богу, не мои проблемы. Один тебе совет на будущее – помни, сюжеты имеют свойство повторяться. Я тут нафантазировала ерунды всякой. Не хочу – чтоб сбылась, глупо выйдет и не по-человечески. В общем, следи, чтоб Рыбка к оружию не прикасался. И если не хочешь его самоубийства – или уже семьей с ним живи, или в покое оставь. Это я тебе не из добрых чувств говорю, а потому что не хочу нести ответственность за свои придумки. Все, я пошла.

Спокойно выйдя из машины, Марина замирает на остановке. Голова так и не успокаивалась и, чтоб не упасть, она опирается на зонт, как на трость.

Лиличкино авто стоит, не трогаясь с места, как вдруг… Яростно гремит мотором, нарушая все правила, подлетает к Марине.

– Шутить, значит, вздумала? – сверкает полными бешенства глазами Лиличка, приоткрыв окно, – Зонтиком, значит, размахиваешь? Знаешь, я не хочу ходить до конца жизни и оглядываться, опасаясь, что какая-нибудь муха тебя укусит в очередной раз. На этот раз, не Генка, нет… Я! Я тебе обещаю – не будет тебе жизни в Москве! Доигралась ты со своими зонтиками!

Впору испугаться, а Марина, да, да, несмотря на дикую боль в висках и прочие обстоятельства, вдруг начинает хохотать. Потому что понимает – ничего придумывать не надо, они с Димкой уже отмщены. Лиличка в бешенстве не из-за «нападения», а как раз от того, что нападение было больше похожим на шутку. Так же, как Марину трясло от одной мысли, что над ее искренней верой в связь с Димкой надругались, так же уничтожал Лиличку факт издевательства над ее вполне настоящим страхом.

– Отмщены! – прошептала Марина и навсегда потеряла всякий интерес к Рыбке, Лиличке и им подобным.

* * *

Снова объективный взгляд:

В проеме окна она кажется маленькой. Волосы прилежно заколоты, руки скрещены на груди. Смотрела распахнутыми до резей глазищами в лицо затянутого дымкой неба, требовала показать звезды. Но звезды кончились, и небо капризно расплакалось от собственной несостоятельности. Сейчас оно умоляет оставить его в покое, не теребить пустыми просьбами и оставляет на лице Марины пресные капли. Те падают на щеки, но дальше не катятся, будто они – льдинки, а Марина уже мертвая…

Давным-давно заколотила двери с внутренней стороны. Распахнула окно настежь. /Не чтобы спрыгнуть, а просто спьяну/. Уселась на подоконнике, укутавшись в плед. От неба уже отвязалась. Взирает теперь сверху вниз на уже втиснутых в пальто прохожих, курит и глупо так улыбается. Притаившись, подслушивает осеннюю Москву, и радуется, что та ее уже никак не касается. Вот кто-то стервозным гудком сигналит на перекрестке, соседние машины отзываются обиженным ревом. Ругаются…

А Марине все равно! Покойно, свободно и не любопытно даже. Как пресытившейся уже царице Тамаре, в окне башни над Тереком.

– Я устала от тебя, город! – кричит в никуда, и тут же захлопывает раму, чтобы бдительные гуляки от нечего делать не вызвали милицию.

Милиция тут была уже пару дней назад. И Марине она не понравилась.

«Хоть тебя, Димочка, и нет, но пишу, потому что больше рассказать некому. Интересный сюжетик о том, как меня посетили правоохранительные органы… Интересно?

Пришли, стала быть, чужие права от меня охранять. Потому что я, оказывается, нарушительница.

Но сначала не они пришли, а начальник ремонтников. Вежливо так, робко даже, постучал в дверь, пробубнил что-то о производственной необходимости разговора. А я как раз только что, когда из ванны в свою комнату бежала, успела заметить, что творится неладное. К тому, что потолок белят по всему коридору, я привыкла уже. А вот, что краску со стен в комнате Масковской отколачивать станут – это при живых-то еще жильцах! – как-то не догадывалась. Так вот, начальник мне и говорит:

– Бу-бу-бу-бу-бу-бу-ов.

Это он так представляется. Давно заметила: они, когда не совсем в своей правоте уверены, очень скомканно представляются. Не знаю уж, отчего. Может, боятся что прокляну?

– Я поинтересоваться, когда вы съезжать намерены… – остальное, как водится, начальник говорит с вполне внятной дикцией. – Вы у нас одна остались. Соседи все уже освободили помещения. Срок же уже через два дня…

– Как освободили?! И попрощаться не зашли?!

– Так вы ж дверь не открывали… Они стучали, я свидетель. Ну так, когда очистите территорию?

И так спрашивает настойчиво, что, не щадя его, отвечаю честно:

– Не имею пока возможности. Никаких душевных сил нет на этот шаг.

– Пардоньте! Но вы ведь договор подписывали! И общежитие наша фирма вам представляет! И потом, я бы был спокоен, если б вы что-то делали – подыскивали бы вариант, звонили бы куда… А то ведь заперлись у себя и молчите там сутками!

– А вот это уже не ваше дело, где я сижу, и что там делаю! Я, может, больна была, когда договор подписывала! – это я, понятно, для острастки кричу, чтоб знал свое место клоп. – Еще и пересмотреть нужно, имели ли вы вообще права меня к нотариусу вести!

Короче, поскандалили. Такой противный мужик оказался! И не начальник ремонтников вовсе, а какой-то там ответственный за расширение… Возмущаясь, дошел до типичной истерики, и в бабском совершенно визге начал грозиться органами.

– Мне, – ответила я, – Ваши органы – что правоохранительные, что половые – абсолютно не интересны. И потрудитесь не визжать в моем доме!

Сказала – и ушла королевою. А этот придурок – подумать только – и впрямь вызвал милицию. Не знаю уж, что он им там наплел, но приехали целым нарядом. Здоровые парни, в форме, с автоматами. В грязных сапогах и с озабоченными лицами. Я им чай предложила – они отказываются.

– Кто, – спрашивают, – Вызывал? У кого тут бандитское нападение?

– В коридорах посспрашивайте! Я никому не звонила…

А в коридорах никто не признается. Начальник сбежал куда-то, а рабочие знать ничего не знают. Нет, ну до чего отвратительный мужик попался! Чем думал, интересно, когда наряд вызывал? Просто от истерии звонил, или расчетливо, мне на устрашение, показать, что на любые крайности способен?

Намекнула, что могу чаем угостить для приличия. Поухмылялись, отказались, будто предложила неприличное. Походили, углы поосматривали – совершенно, надо заметить, без моего на то разрешения. Пожали недоуменно плечами – одинаково, как один.

– И все-таки, кто звонил-то?

И тут на меня какое-то затмение нашло, и я к ним прониклась симпатией. И давай им рассказывать.

– Понимаете, моего Димку из ревности переехала машиной одна женщина. Ее судили, все как положено… А я с тех пор, шутки ради, с ним стала потихоньку разговаривать. Не всерьез, а просто так, чтоб одной совсем не оставаться. Каков же был мой шок, когда выдуманный мною дух Димочки стал отвечать?! Да, да, в письменной форме, своим почерком, на стенах и даже на бардачке машины один раз. Представляете мое состояние? И вот тогда эти покупатели со свеой навязчивой идеей нас расселять, и соседи все давят и требуют подписать, а я – три ночи не спавши, все на стены таращусь, и не знаю даже, боюсь Диминых надписей ли, радуюсь им. А они – подписывай, выселяйся, ищи работу, действуй… А мне знаете каково? Про Димку – это все моя доверчивость. Как недавно выяснилось, его нет… И все письма мои к нему – пустота. А Свинтус говорит „заявление пиши”. Кому? Вам! Да вы таращитесь на меня, как на ненормальную, и ни полслова из моей речи не понимаете! А они, вон, милицию вызывают.

– Кто вызывал? – еще раз спрашивают.

И мне вдруг как-то неловко стало мужика-ответственного за расширение подставлять. Тем более, что спрашивают совсем без понимания, раздраженно, будто я им голову морочу, а не душу открываю. В результате я ответила как-то просторанно, ничего подписывать не согласилась, проводила гостей до входной двери… А потом вдруг не выдержала, рванула дверь, на площадку выскочила, кричу им вслед:

– Эй, вы ж милиция! Вы ж меня охранять должны! Так что мне с этим выселением делать?

А они ничего не отвечают, ногами топочут, и поскорее покинуть наше злачное место спешат. На первом этаже слышу, притихли – пошли кого-то разыскивать, что-то там подписывать… А на меня наплевали, среди разбираемой на части квартиры бросили и ушли, будто так и положено.

Противно как. И от истерики мужика, и от полного равнодушия этих самых органов – нет, я не защиты от них хочу, на такое и надеяться глупо, но хоть бы выслушали с пониманием, все ж единственные живые души, оказавшиеся рядом в трудный момент.

А момент действительно напрягающий: не переношу, когда на меня орут, тем более, в таких выражениях. И после разговора с мужиком и органами меня трясло еще час, наверное… И слезы у глаз стояли, хотя и не выкатывались… И люди мне все противны, и я сама себе – зачем лезла с откровениями? Выпроводить нужно было сдеражано, а я дурой себя выставила.”

Объективный взгляд:

Только что перечитывала письмо к Димке про милицию. Теперь раскраснелась вся, насупилась от воспоминаний. Надула губы, как обе Вадимовны, глянула в зеркало и попыталась рассмеяться от своей на обеих этих теток похожести.

Не вышло посмеяться. Мир сильней. У Марины кончились силы сопротивляться. Всю жизнь, как атлант, держала атмосферу на плечах, бодрилась, придумывала отдушины, смешила себя и других… А теперь сдалась, опустила руки и небо набросится сейчас с силой всего своего давления, и расплющит, раздавит, размажет по полу.

Помогите!

Но звать некого. Все заняты своими заботами. У каждого дома по Любочке и концерты с геморроями… А сердце озлобляется, наполняется желчью, раздувается так, будто обиду в него автомобильным насосом закачивают. Больно!

Марина! Не позволяй этому происходить с тобой! Держись! Помни, мир прекрасен! Не позволяй превращать себя в язвительную, злопамятную свинью…

Села у зеркала, зажгла свечи, стала краситься. Если очень захотеть, он вернется. Она знала с детства и прилежно верила в чудо. А когда надломили, препарировали веру, подшучивая, она не сломалась, а собрала себя по кусочкам, вырастила панцирь и захлопнулась, словно ракушка.

Димка пришел вечером. Слезы счастья по щекам, касанья пальцев над свечами, серебряные лучики от глаз к глазам. Такой же, как был, только лучше, потому что уже без кокетства и шарма, они оба уже – всеведающие…

Говорили, говорили, говорили… Делились душами до полной близости. Их втянуло друг в друга полностью. И слились, как единое целое, полируя тела до блеску, различая по вкусу и запаху, что не сон – что действительно вместе, и они, а не тени прошлого. Вот оно! Ощутил всеми клетками, как нуждался он в этом укрытии, как искал свои личные ножны. И она теперь – не забытая, а нормальная, с внутренним стержнем, обретя от него силищу, на глазах становясь прекрасней, в диком танце качалась в такт пламени.

– Димка, что это мы? Мы ж одетые! – засмеялась, боясь романтики.

Тут одежда, – шелком, да шепотом – осыпалась, и исчезла в пропасти. И они, совершенно свободные, бросились на постель с новой жаждою…

/За окном снег и тишь,/Мы можем заняться любовью/ на одной из крыш/Но если встать в полный рост,/Мы можем это сделать на одной из звезд/…

– Эй, эй, вас к телефону! – скрипучий голос реальности штыком вонзается в голову. – Тю, та вы ж дома! Ну что прячетесь?

Вздрагиваю, ловя уходящее блаженство. Все исчезло. Ты, Димка, ушел, загасив свечи. Но какое счастье, что был! Вопреки всем им, вопреки мне самой! Все теперь понимаю, знаю суть, спасибо… Бреду к двери, долго плутая по комнате…

– Сейчас! Сейчас! – кричу слабым голосом. Можно было не отвечать, но я обязана…

Не волнуйся, Димочка. Я снова верю тебе. Ты со мной, я видела. У нас еще вся вечность впереди… Сейчас, разберусь лишь со звонящими.

Нащупываю у двери пальто, заворачиваюсь, долго борюсь с баррикадой, которую сама же туда поставила. Краем взгляда пробегаюсь по общему коридору. Квартира посекундно чужеет. Сейчас я торчу голая, в пальто лишь окутанная, посредине чьего-то офиса. Вдалеке – ремонт. Вблизи – визжащие представители работников. На них внимания не обращаю. Они – за пределами моей реальности. Их нет, Димочка. А ты – есть. Так правильнее.

– Мир звонящему! – трубка телефона пачкает штукатуркой. Даже аппарат газетами не потрудились накрыть, когда белили!

* * *

– Алло, Бесфамильная? – громыхает трубка знакомым вокалом с хрипотцой. И какую-то пробку с глаз сорвало, и слезы таки покатились… Зинаида! Боже, как давно это было…

– С вами будет говорить Зинаида Марковна! – официально рычит трубка и тут же, без паузы, не давая проявить узнавание, уже нормальным тоном, без официоза и помпезности: – Здравствуй, душечка!

– Приветствую вас, весть из прошлой жизни! – здороваюсь.

– Как поживаешь? Мы тут с Малым и Галой давеча месяц с окончания тура отмечали, тебя вспоминали, любопытствовали…

Надо же, ведь целый месяц прошел – не заметила. / Жизнь прошла, как не было, / Не договорили…/ Время меряю не сутками, а делами свершенными, потому и стоит оно у меня на месте. Уже месяц, значит, живу так, будто и нет меня…

– Что притаилась? – Зинаида напирает, бескомпромиссным танком. Хорошая она, но шумная… – Как Москва встретила, спрашиваю?

– Как сухое влагалище. Без боли не пролезть, – отвечаю, стараясь не выдать, что истекаю слезищами…

– Хо-хо! – присвистывает Зинаида, сраженная больше формулировкой, чем смыслом. – Ну, так… э-э-э … возбуди ее чем-нибудь!

– Надоело. Настоящих витаминов во мне уже не осталось, а делать вид, мол, привлекательна, не хочется… – Спохватываюсь, что наговорила лишнего: – Да вы о себе расскажите. Что слышно о поездянах?

– Так это просто великолепно! Ты тогда, может, в Киев рванешь? Мы тебя мигом в люди вытащим… – последние мои слова, естественно, игнорируются. – Ко мне тут давний приятель один нагрянул… Спонсор, если по-современному. Теперь свое кабаре открываем… Пойдешь?

Ах, вот в чем дело. А то «просто тебя вспомнили, просто интересуемся…»

Уехать? Нет… От себя не убегу. Сама с тоски пропаду под Зинаидиным крылышком, и других гнилью заражу.

– Не пойду, – говорю. – Какая из меня артистка?

И потом, не хочу уезжать. Уже наездилась. Из Москвы не хочу, в Москве не хочу… Выдохлась!

– Ладно. Мое дело предложить.– Зинаида то ли обиделась, и обиду свою скрыть не может, то ли предлагала просто из вежливости, и теперь, чтобы скрыть облегчение, нарочно немного горечи в тон подмешивает. – Настаивать не стану, хотя идея стоящая и это просто возмутительно, что тебя она не заинтересовала. Ладно… Что вообще поделывать собираешься?

– Я уже не хочу быть поэтом, я уже не хочу!… Это так просто, я хочу быть, всего лишь… – цитирую, потом исправляюсь в угоду овладевшей мной недавно вредоносной честности. – Да и это не слишком.

– А… – Зинаида, как обычно, все понимает, все проходила, все расценивает по-своему. – Жить не хочется, все перемены в тягость. Депрессия, значится. Завидую тебе деточка – это так здорово иметь время и силы на подобные пикантные недуги. Мне бы время да право – с головой бы ушла в депрессию. Мир стал бы острее, я похудела бы. На мужчин, опять же, все трагичное солидное впечатление производит… Но не могу! Кабаре, оно, знаешь ли, обязывает…

Люди не любят, когда кто-то не похож на них. Нет, не «не любят» – просто не понимают и под себя перелопачивают. «Не могу» слышат как «лень», «неприспособленность» трактуют как «тунеядство»…

«Мне бы время да право, я бы с удовольствием ушла в отпуск, ой, то есть в депрессию!» – иронизирует Зинаида. «Мне бы твою веру в жизнь, мне бы эту энергию заблуждения, я бы сотню кабаре и поэтических сборников выпустила!» – отвечаю ей мысленно.

А может, и впрямь просто выделываюсь? Сначала Димку придумала, теперь саму себя обновленную. А ну не привередничать! На завод, к станку, не капризничать!

Да не капризничаю я! Не перебираю, ни харчами ни действами: и самое грязное с удовольствием, и самое тяжелое с легкостью… Только знать бы, зачем. Ведь не надо никому ничего, ведь есть ты, нет тебя – ничего не изменится. Станок всегда найдет, кого б призвать в свои новые руководители. Муравейник силен не личностями, а количеством обитателей. А я не могу больше. Не хочу – просто для количества… Хочу – по сути и для вечности. А ей от меня больше ничего не надобно…

А другие что, сильно отличаются? Вот Зинаида. Молодец баба! Пробивается! И спонсора найти умудрилась, и коллектив идеей заразить. Осуществляет давнюю мечту…

Правильно, на себя работает. Себя продвигает, самореализуется… Чтобы жить в этом мире, надо быть или ужасным эгоистом, или глупцом, страшно значимость своих идей переоценивающим, или роботом, механически исполняющим и ни о чем не задумывающимся, или просветленным, глобальный смысл всех этих трепыханий отыскавшим. А если ни к одной из этих групп не относишься – то активничай, не активничай – только лоб расшибешь…

– А Гала, ты представляешь, Гала… с ее-то данными!… А я ей: «Страх – это всего лишь выплеск адреналина в кровь…» – Зинаида давно уже делится чем-то своим. Я стала черствая и нелюбопытная. Не трогает – не слушаю. – Ой, – Зинаида вдруг переходит на игривый шепот. – Все, пока. Спонсор мой явился. Сейчас будет о стоимости междугородних звонков грузить и ужин требовать. Ладно, созвонимся еще. Ты сама только не звони – он решит еще, что навязываешься. Я тебе через недельку перезвоню, тогда созреешь уже, наверное, к нам, да? Ой, ладно. Счастливо подепрессировать. Да, дорогой, – это куда-то в сторону и невыносимо слащавым тоном, – Уже иду-у, мой ко-о-отик. – потом снова мне, – Пойду чмокну спонсора в лысину. Ах, завидую твоей свободе невероятно!

Гениально! Просто великолепно! Зинаида пригрела под крылышком лысого котика, и он – нацепив противогаз, чтоб не слишком смущаться близостью обширной подмышки – устроил там кабаре. Интересно, уж не «Ути пуси-муси-куси» они там петь собираются?!

Вот возьму, охмурю завтра розового борова. Не корысти ради, а из вредности. Будем сидеть с ним долгими нудными вечерами перед телевизором, мирно похрюкивать, с вожделением пыхтеть по ночам, а в туалете у нас возле унитаза в синенький горошек будет возвышаться стопка поэтических сборников…

Объективный взгляд:

Похоже, Марина всерьез раздражается, глядя на устроенность чужой жизни. Страшный синдром, шокирующий.

Сгорбилась на коридорной табуретке, колени к подбородку притянула, под пальто засунула. Раскачивается, как загипнотизированная, в такт клокочущих желчью мыслей.

Беги от себя, Марина! Беги, потому что это уже не ты!

Кладу трубку, резко дергаю за провод, выдираю его вместе с розеткой и куском еще не обработанной стенки. Забираю аппарат с собой. В конце концов, его купила сюда моя бабушка!

Все складывается само собой. Там – Димка и касание пальцев при свечах. Тут – Рыбко-Лиличкины угрозы, тошнотворные Вадимовны, выселение из родного дома и друзья, разбредшиеся по Любочкам. Там – свобода, здесь – сплошь обязанности, и сплошь не по моему профилю. Там – нужна, здесь – все что могла, давно сделала…

Вот только бабушкин телефон в комнату отнесу, чтоб не доломали бестолочи… Зажгу свечи… Помнится, где-то полбутылки коньяка у меня еще оставалось. А Димка заходил, а я не предложила… Как могла забыть?

* * *

Не горюйте обо мне, родимые! Не принимайте фальшивых соболезнований, посылайте все традиции подальше, и пляшите на похоронах празднично. Смерть кажется несвоевременной только сочувствующим. Для умершего она – торжество. Камень с сердца, гора с плеч! Отныне и навсегда… Никуда не нужно бежать, никому не важно доказывать, все просто, прозрачно, легко и призрачно… Реализация права на свободу, отмена всех тревог, вожделенная гармония… Да пребудет!

хозяину и основателю всего сущего,

властителю душ и распределителю судеб

Богу Господу Всемогущему

послушной дочери

Бесфамильной Марины Сергеевны

Заявление

Прошу уволить меня по собственному желанию в связи с досрочным выполнением всех возложенных задач.

С правилами, порицающими просьбы об отставке, ознакомлена, но не согласна. Считаю необходимым внести параграф об исключениях, к коим без сомнения отношусь.

2 декабря 2006 года

Бесфам – тут нужно нарисовать ее подпись!

P.S. Также прошу в ближайшее время рассмотреть мою кандидатуру на предмет прощения – ничего непозволительного не делаю, поступаю по совести, жить дальше – вот это был бы грех…

Радуйтесь за меня, оставшиеся! Искрометно хохочи, моя Сонечка, напейся до шепелявленья, затяни под стол кого-нибудь начинающего – ты же любишь юных и не отесанных, – наслаждайся там в тайне от Пашеньки собственной опытностью… Не прогоняй жизнь! Пусть бьет ключом. Не упуская время, пока она тобой еще интересуется!

Не завидуй, Зинаида Марковна, придет и твой черед! Узнаешь, почувствуешь по завершенности всех хлопот и тягостному томлению. Не стесняйся тогда, не тяни чужую лямку, пиши прошение об уходе, и сигай к нам не задумываясь… Когда жизнь становится в тягость и перемен никаких не хочется – это не депрессия – это зов. Сигнал свыше, мол, все, что должна была, ты уже выполнила и свободна теперь, вольна делать, все, что заблагорассудится… Страшно? Значит, еще не все сделала. Страх – это не прилив адреналина в кровь – это предохранитель, который мешает тебе сбежать, не довыполнив программу.

Все вместе взденем бокалы к небу!

«Свинтус! Прости все хлопоты. Нагружаю тебя ими в последний раз. Не похорони живой, помни мою клаустрофобию. Люблю тебя навсегда, как однокровного. Не злись – прости, если не понимаешь…

Маме и Нютке, когда увидишь, объясни, что поступаю правильно. Скажи «пошла на повышение». Никогда их не брошу, по мере сил буду опекать и слать сигналики».

Не берите меня в голову, глупые!

Не верь, Лиличка, ни слову, из мною наговоренного. Судьбы, как кожа – умирают вместе с носителями… Никакой сюжет не обязан повториться, а если обязан, то, как ни юли, все равно повторится. Если получится, в ближайшее же время этот вопрос выясню, и тебе напишу где-нибудь на бардачке машины проявляющимися чернилами… Ха-ха! Страшно? Пока же считаю, что никакая осознанность тут ни при чем. И менять себя против своей природы нельзя… А если станешь менять – упаси тот, кого не имею права величать по имени до уведомления о прощении – то, поломаешь себя и превратишь в гору тусклостей, и первым, кто заметит твое затухание, будет Рыбка, и станет несчастнее всех несчастных от обладания такой тухлятиной, и все обернется еще хуже, чем я предсказывала…

Выпьем, за тех, кто не тухнет!

«Дорогие друзья-сотоварищи! Не отклоните последней просьбы. Предупредите Артура!

Не хочу, чтоб из-за меня он попал в неприятности. Почитайте его стихи – поймете, отчего так беспокоюсь, и сами обеспокойтесь тоже. Артур, как поэт – заслуживает.

Теперь глупое эгоистичное – обелите мое имя, объясните, что никогда не подличала. Это мелочь, но мне ох как важно и ох как хочется…»

Не опасайтесь, непричастные! Не от вас бежала, тетки из редколлегии! Не печальтесь. Найдутся еще молодые крепкие пигалицы, на которых вы свои педагогические таланты выместите. И потянутся они к вашим правильно скроенным, бездушным, но совершенным правилам, и замрут благочестиво у ваших ног, и заплывут жиром, и юбки станут носить ниже колена и без разрезиков, и ручку за зарплатой ладонью вверх тянуть, как за подаянием, и глядеть будут жалобно и умоляюще… А тех, что не потянутся, вы из Москвы прогоните. И не страшно вам тогда будет ходить по улицам, потому что, во-первых, не перед кем будет комплексы ощущать, а во-вторых, маньяки все переведутся, или помрут с тоски, или следом за пигалицами переедут.

Радуйтесь, юные журналисточки: такие как я, покидают этот мир рано и освобождают насесты для ваших лапок. Цепляйтесь, девочки!

«Дорогие государственные органы. Если придете – а вы придете, уверена – не топчитесь по ковру в обуви. В моем уходе – заявляю в здравом уме и трезвой памяти – прошу никого не винить. Ни на что не в претензии. Ничем не обижена. Спасибо, что дозволяли дышать и, даже когда кричала сильно – не трогали. А то, что не слышали призывов о помощи – так это не от вашей черствости, а от моей природной интеллигентности: понятным вам языком говорить не выучилась…»

Мама… Пред тобой одной виновата, тебя одну бездушно травмирую… Записку не оставлю, чтоб ты не хранила, и душу свою не раздирала, перечитывая. Все хорошо, мама. Все своим чередом. Много позже встретимся – тебе Алинку еще на ноги ставить! – много позже встретимся, сядем в палисадничке, вжавшись друг в друга плечиками… сядем в палисадничке, тогда объясню.

Слезы? Это от счастья, мама. От чуда легкости избавления… Да что они нам? Пусть себе льются, раз им так хочется…

Все, пойду. А то сейчас Масковская ванну займет, век трубы не допросишься… Стоп, какая Масковская? Все ж разъехались… А ремень Свинтусовский очень кстати пришелся. Вот она – резолюция на заявлении – все под рукой, все так ладно складывается…

Иду к тебе, Димочка… Не торопи, дурбецело. Никуда не денусь уже. А страшно как! Нет, не страх смерти… за кого ты меня принимаешь? Страх жизни, миленький, страх бытовых неурядиц…. Вдруг труба оборвется, не выдержит? Это ж скандал будет, затопим ведь, а соседи буйные. И крючок в двери хиленький… Ворвутся агрессивные-необузданные, а я стою тут, голая, на краю ванны, вместо клеенки этой нашей идиотской душ зашториваю… Или валяюсь в луже, к трубе ошейником пригвожденная… Ворвутся, затопленные – а я тут. Что они про меня подумают?

Прости, Димочка, мое малодушие. Отпустило уже. Прочь, хлопоты будничные, прочь, сиюсекундные! Не ваша я – уже одной ногой в вечности! Врубай, Димка, музыку. Громче врубай, пусть порадуются! Фокстрот хочу! Именно! О, как заводит, как пронизывает. Спасибо, мальчик мой. Бери меня, веди меня, действуй… Потанцуем?

Раньше ходила по лезвию бритвы,

Резала ступни, чтоб хвастать порезами…

Не впечатляет –

Ни тебя, ни меня, ни вечность.

Толку в сдирании корок с чужих отболевших царапин?

Надо резать в прямом эфире!

Смотрите, как сыплются капли…

Мама!

Объективный взгляд

Висит. Барахтается в зеркале, как пронзенный червяк на удочке. А руки-то слабые, не подтянуться, не удержаться, не вырваться. Подбородком к трубе тянется, шею вытянула, глаза залиты… Жалкое зрелище, омерзительное.

Фу-у-х, дотянулась ступней до опоры. Вот она, ванны кромочка.

Замерла в припадке трезвости. Осколки сердечного приступа с диким стуком из ушей выскакивают… Спокойно! Поигралась и хватит… Что творишь,, безумная? Осознание, острым приступом:

Цветаева повесилась на ремне, подаренном Пастернаком перед эвакуацией для удобства переноски чемодана. Цветаева писала за считанные дни до смерти заявление с просьбой принять ее работать посудомойкой в столовую. Цветаева оставила три предсмертных записки: Муру – самому близкому; «дорогим товарищам», что должны были довезти Мура до Чистополя; предполагаемым опекунам – Асееву и его жене – которых умоляла о Муре заботится… Конечно, каждый пишет о своем… Но ведь именно три записки! Все сходится!