Текст книги "Русская красавица. Кабаре"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Нет, в первый раз, наткнувшись на бесчинства вновьприбывших, она, конечно, возмутилась:

– Чем вам этот гвоздь помешал? На него покойный Мамочкин испокон веков свой плащ вешал. Все люди, как люди: вещи в комнатах хранят, а старик отличался странностями. У нас о нем в светлую память, можно скзать, только и остался, что гвоздь от плаща. Как в песне, знаете?

– Марина, не мешай людям! – чуткая Волкова тут же выскочила блюсти интересы всеобщей миграции. – Ты своими шутками всем уже поперек дороги стоишь.

Марина, вообще-то, ничуть не шутила, но Волкова так страдала от житья в коммунальной квартире, что продолжать разговор было бы не этично. Марина развернулась и пошла собираться на улицу.

– Ни здрасьте, ни до свидания! – зашептала Волкова, жалуясь посторонним посетителям. – Никакого такта в девчонке. Зазналась, как из загранпоездки вернулась. А раньше, бывало…

– Девушка, вы меня не боитесь? – от чернявого парня, изъеденного следами давней оспы, страшно разит алкоголем и озабоченностью. Нависает надо мной пошатывающейся тенью, улыбается…

– Не боюсь, – отвечаю с досадою. – Место людное, а любовник мой, что в милиции работает, как раз сейчас в аське висит. Интернет-общение в прямом эфире, знаете? Я ему вот прямо сейчас все ваши приметы описываю…

Угрожающе тарабаню по клавишам, записывая, естественно, что-то совсем не нужное… И где он взялся на мою голову! Только суть вопроса Димке изложила… Вот они – посланцы-искусители, с верной дороги меня сбить пытающиеся. И чем я так темные силы заинтересовала, что столько ко мне от них теперь внимания?

Парень несколько секунд думает, потом подмигивает кокетливо и с видом заядлого эксгибициониста распахивает полу плаща. Перевожу глаза на внутренний карман плаща, там торчит бутылка.

– Девушка, а водки хотите? – спрашивает.

– Нет, – говорю, – Я тут по делам. Вы мешаете!

Парень пожимает плечами и уходит без эксцессов, едва заслышав женский смех откуда-то из конца аллейки.

«Сейчас отвлекусь немного от событий прошлого, и, чтоб не упустить мысли, гляну в будущее. Не в плане пророческого дара, а в смысле планирования. Знаешь, когда есть необходимость перед кем-то отчет держать, действуешь организованнее. Это очень хорошо, что ты подал объективные признаки своего существования. Мне теперь на самом деле есть перед кем выделываться, а это – ты же знаешь – подстегнет меня на самые активные и плодотворные действия. Итак, обязуюсь:

Прежде всего, займусь вплотную хлопотами по изданию нашего поэтического сборника. Столько времени уже этим вопросом не задавалась, что стыдно перед авторами. Сонечка со своим нехотением – не показатель. Это у нее сезонное. Когда издадимся, первая воспарит от счастья. У меня ведь раньше отчего с изданием не получалось? Потому что не до конца верила в возможность успеха. Теперь же, на Артуровские аферы насмотревшись, твердо знаю – добиться в этом мире можно чего угодно. Ведь отправили же нас в кругосветное путешествие по Украине! Ведь нашли же спонсоров на это загадочное турне… Да на все, что гуодно, людей найти можно! Тех, кого рутиной не завалило еще, тех, кому не безразлично…

Потом, обязательно нужно найти источник финансов для себя лично. Рыбка кое в чем был прав – об этом позже расскажу – и скоро понадобится выходить в редакции на охоту за заказами. В штат идти не хочу – не переношу больше плотного сотрудничества с коллективами. И потом, для ежедневного хождения на работу, я все-таки совершенно не приспособлена.

Тьфу, тоскливая какая-то картинка получилась – все в деньги упирается. Довели страну!

Да, с жильем тоже надо определиться. Но это, не срочно, мне кажется. Буду решать проблемы планомерно. Пока еще не выселяют, месяц дают на перееды? Вот в конце месяца и подумаю, куда податься. Да? Кстати, если можешь – помоги. Не зря ж ты ко мне приставлен, не зря ж надписи мне свои пишешь.

Ладно, вернемся к надписям. Итак, берусь втолковать тебе, что Артура сейчас искать нельзя и твоя идея предупредить его – опасна, да бессмысленна. Не станет он меня искать, не дурак ведь!»

– А во что это мы тут играем?

Ну, это уже совсем издевательство. Мало того, что преследуют, так еще и юношей подсылают совсем уж елейного возраста.

– Ребята, – улыбаюсь по-матерински, – Водки хотите? – ответ очевиден, поэтому и не жду его. – Там мужик в сером плаще ходит. Предлагает. Идите, а то опоздаете…

Детки исчезают, как по мановению. То ли и впрямь на водку позарились, то ли разглядели морщины под моими глазами, то ли ППСника, в нашу сторону направляющегося, испугались. Такие маленькие, а уже не в ладах с органами.

«Ой, Дим, снова отвелкусь. В этот раз на современность. Тут такой сюжетик! Жаль, что ты не можешь видеть. Похлопочи, вдруг разрешать иногда смотреть наш мир. Обхохочешься.

Поднимаю глаза – в начале алеи реальное воплощение картинки с монументального плаката о гуманности нашей милиции. Такой себе ППСник – хмурый, громадный, грозный – и вдруг несет на руках мальчонку-беспризорника. Лет пять дитенку – грязный, оборванный. Из носа большая смачная сопля торчит. “Другой бы глаза отвел”, – думаю, не без патриотической гордости – “А этот – молодец! Подобрал несчастного, отнесет в детприемник или к родителям”. Тут ППСник с моей лавчокой равняется и дальше шагает. Гляжу – на руках у мальчонки наручники!!! И, видимо для полного моего обалдения, “спаситель” довольно громко шипит мальчонке, сквозь зубы:

– Посидишь в обезьяннике, сука, отучишься на нашей территории попрошайничать!

Мгновенное разбиение всех моих иллюзий. И снова патриотизм, на этот раз с привычной горечью – дома я, в родном городе, в центральном парке привычного района, – такие вот у нас тут противоречивые социальные кадры…»

– Марина, там к тебе приезжали. – не слишком желанным сюрпризом ко мне подсаживается Волкова. Уложив Стасю, она всегда выходит пройтись по нашему парку. То ли свежим воздухом дышит, то ли ищет приключения. Соседи осуждают, а я считаю, что правильно. Что ж ей, сидеть монашенкой, ждать, когда судьба очнется и распорядится мужика подать? Смешно только, что Волкова для этих прогулок у соседки снизу пекинеса каждый день одалживает. Весь парк знает, что собака чужая, и давно уже все необходимые разы выгулянная, а Волкова все равно делает вид, что выходит только ради песика.

– Слышишь? Приезжали к тебе. Те двое, что и в прошлый раз. Один лысый, другой робкий такой и черненький… Деньги привезли. Я брать отказалась, так они Масковскую в посредники определили. И представляешь, заплатили за посредничество. А нас со Стасей в свидетели взяли, ну, мол, такого-то числа, через гражданку такую-то для Марины Бесфамильной было оставлено столько-то… Странные люди. Кто они?

– Сволочи! – захлопываю ноутбук, стараясь не поддаться полному осатанению. На этот раз сама хватаюсь за телефон, как за оружие. – Ты мне, Геннадий, эти шуточки брось! Ты забери свои паршивые бумажки! Я на тебя работать отказалась. И ничем ты меня не заманишь…

– Тише, тише, Мариночка, – нотки торжества Рыбке скрыть не удается. Представляю отчетливо его улыбающуюся физиономию и светящуюся Лиличку, которая, наверняка, где-то рядом сидит, изогнувшись и подслушивает мое бешенство, возбуждаясь от напряженности ситуации. – Я тебе не аванс, а оплату принес. Ты для меня работу выполнила, я обещал заплатить…

– Ничего я для вас не выполняла! – кричу, – Не впутывайте! Козлы! – ору.

Ну и прочие там ругательства. Рыбка в конце концов не выдерживает, сам кладет трубку. Предварительно хамит, естественно.

– За козлов ответишь! – говорит.

Я пытаюсь возмутиться, что-то кинуть едкое, а потом понимаю вдруг, что говорить с ним бесполезно. И хорошо, если Рыбка просто ради того, чтоб меня унизить, этот цирк устроил, а не ради других каких-то целей, более опасных и запутанных.

Засовываю трубку в сумку, прикрываю глаза. Отключаю телефон, чтоб не названивали.

– Марина, тебе нехорошо? – Волкова сидит, бледная… Корректно делать вид, что ничего не слышала, больше не может, потому что всерьез обеспокоена моим состоянием. – Пойдем домой, а?

Киваю покладисто.

– Нехорошо, – говорю. – Только поход домой мне ничем не поможет…

«Деньги я, Дим, не взяла. Пусть что хотят, то с ними и делают. Масковская скандалить пыталась:

– Из-за каких-то копеек у меня теперь будут неприятности!

Я не ответила, ушла в свою комнату, дверь закрыла, на стук не открываю, сижу тут, забаррикадированная, пишу тебе письмо и, знаешь, переживаю очень. Сумма, переданная Рыбкой, до смешного мизерная. Услуг я ему никаких не оказывала… Не могу понять, зачем Рыбке понадобилось всю эту эпопею устраивать. Чего он добивается? На душе паршиво и никак не могу избавиться от мыслей о чьем-то постороннем присутствии. Даже, знаешь, помаду свою истоптала, для чего специально туфли с каблуками с верхней полки доставать пришлось. Да потому что какая-то странная она была. Во-первых, со своего обычного места трюмо переставленная, во вторых, немного разломанная. Может, Миша в нее подсадил гадость какую-то? Нет, я в ней ничего не нашла, но, может, у них какая-нибудь новейшая аппаратура. Невидимая… Как ты… Только в случае с тобой – это очень жаль».

* * *

«Взяла за привычку ежедневные письма. Ты доволен, Дим? Ответил бы хоть как, а то волнуюсь неведением. Вдруг и письма ты тоже не получаешь? Ответь поскорее, очень жду.

Теперь о делах. Как тебе и обещала, озаботилась работою. Пишу тебе подробный отчет, Димочка. Не потому, что такая скрупулезная, а от того, что тем саму себя систематизирую. И потом, ты гадости в ответ наговорить не можешь… А Свинтус вот, мастер на подобные проявления. Позволь, тебе пожалуюсь…

Позвонила ему только что, начала рассказывать:

– Помнишь, Цветаева уже в двадцатые годы с Маяковским как-то встретилась? Вспоминала потом об этом с улыбкою. Соседке по комнате рассказывала, мол, заходила она к нему в РОСТА. Сидел Маяковский у окна, а на каждой коленке – по девочке. Цветаеву увидел, расшвырял их, как щенков – тут Марина Ивановна показывала жестами – и подошел здороваться. Руку поцеловал. Уважительно очень отнесся, почтительно…

– Марин, ты в своем уме? Одиннадцать часов вечера! – ответил мне телефон, вместо Свинтуса. Вместо – потому что мой Свинтус такой чепухи сказать не мог! Возмутиться, что звоню в одиннадцать утра – еще куда ни шло. Но…

– Мы спим уже. Прости, нам не до Цветаевой. Если случилось что, то рассказывай…

Проглотила я его острое «мы», не поранилась. Все поняла, заулыбалась даже:

– А, ты в этом смысле! – говорю. – Извини, что помешала. Позвони, когда попустит романтика…

– Да какая романтика?! Спим мы просто. Ты напилась, что ль?

Понимаю, что Свинтус говорит шепотом. То есть реально боится кого-то разбудить.

– Нет, не напилась, – бросаю скомкано. – Хотя повод есть. Такое, в родной редакции…

– Какое? – Свинтус насторожился.

– Так я тебе с самого начала об этом рассказывала, а ты ругаться стал. Захожу в родные «Женские Факи». Ну, ты же помнишь, мы так «Женсике факты» именуем за вредаторскими спинами. Сидит в нашей редакторской какой-то тип в пиджачке и с накладной улыбкою. Перед ним молоденькие барышни дефилируют … Присмотрелась – Карпуша! Нет, не среди барышень, а тот, что в галстуке! Сидит, наш Карпик. Родной такой, только ухоженный. Ну, пошли на перекур, как водится. Я ему: «Ну ты морду разъел, дружище, ну, обуржуился…» А он так загадочно: «Положение, – говорит, – Обязывает». Оказывается, Вредактора на повышение перевели, а Нинельку на его место поставили. А Карпик теперь подбором нового штата занимается. А гурьба барышень – это не то, что я подумала, а журналистки, которые прошли собеседование. И теперь «в редакции у нас, как в раю, порхают пташки, щебечут и благоухают молодостью». Почему? Потому что в журнале теперь основной акцент на заказных статьях и журналисты нужны с хваткою. Те, которые клиентов легко найдут и вплотную займутся их сопровождением.

– А чему ты так удивляешься? Новое начальство, новая специфика. Нинель у вас всегда отличалась странностями.

– Да! Но она же всю жизнь была консерватором! Карпуша говорит, как новым Вредактором стала, так кардинально изменилась. И сама расцвела, и Карпушу зубы вставить заставила. Зубы Карпику не нравятся, а вот от новой Нинель он в восторге полнейшем. Впрочем, ему и старая была по душе. А Сонечка считает – я ей звонила уже, только она долго говорить не может, потому как занята – что Нинель нарочно молоденьких девочек на работу берет – чтоб самоутверждаться и утолять свою к ним ненависть.

Все это я говорила-тарахтела-выписывала, вовсе не из чрезмерной общительности или глупости… От паники все. И Свинтус обязан был, должен был понять, да проникнуться.

Немногим больше, чем на полгода, выпала я из нормальной, устоявшейся для завсегдатаев московских редакций, колеи. Всего на полгода окунулась с головой в аферистические нереальности, типа агитпоезда. И что же? Застаю себя, с ужасом пялящейся вслед уходящему поезду. И ведь билеты есть: вот они, профессионализм, связи, публикации… могу предъявить! И не больно-то хочу ехать – надоело уже. Но суровую реальность не изменить: пялюсь вслед последнему вагону, с тоской, от которой выть хочется, осознаю, что догонять придется, хотя заранее известно, что никогда не догоню. И от гонки этой, от необходимости ходить, шаркать ножкой, снова что-то доказывать, так тошно делается…

Свинтус не мог не уловить мое состояние! Ведь именно так – сам рассказывал – он чувствовал себя совсем недавно, пытаясь стать эмигрантом. Собственно, как и все приезжие, собравшиеся вписаться в прогрессивные течения новой страны.

«Здесь мы из настоящего строим будущее», – говорил он, вернувшись, – «А там – лепим из него же прошлое. Потому что только с первоклассным буржуйским прошлым ты можешь чего-то добиться там. И приходится себе его наживать, наверстывать то, что вообще-то ты никогда и не упускал… Не хочу!» – обалдевший от всего этого Свинтус стал патриотом, хотя имел все шансы остаться в Германии. А когда еще не вернулся, грустно звонил мне и подолгу жаловался, а я выслушивала и развлекала легкими несуразицами, а ты, Димка, злился, что Свинтус звонит не вовремя…

И вот теперь, когда, потерявшаяся, я несу чепуху какую-то, Свинтус, вместо того, чтоб разгадать за наигранной бойкостью мое смятение, и подбодрить… Вместо этого он навсегда испортил мне все зачатки попыток быть оптимисткой:

– Слушай, почему, когда Сонечка занята, ты разговор откладываешь, а когда я – продолжаешь? – спросил он с явной претензией.

Кошкой, опущенной в воду, скукоживаюсь, чувствую, как едкая лужа слёз подкатывает к глазам с внутренней части. И ты, Брут?! Попрощалась, причем окончательно. Положила трубку навсегда, и больше звонить ему не буду, даже когда пожар или землетрясение…

Но я излишне отвлеклась на Свинтуса, забыв, что писала тебе отчет о проделанной работе. В общем, в редакции побывала. Как видишь, впечатление странное.

– Нинель, сейчас очень занята, поэтому принять тебя, думаю, не сможет. – посерьезнел Карпик, когда я изъявила желание понервировать своим внезапным явлением мисс Вредакторшу.

– Не сможет? – переспросила, потому что подобное как-то в голове не умещалось. Наша Нинель, и вдруг не выделит и секунды, чтобы с милой улыбкой сообщить о каких-нибудь очередных моих катастрофических недостатках? – Занята? Чем, простите? – интересовалась напрямик, и не пытаясь скрыть насмешки – А… Рассмотрением анкеты потенциальных подчиненных. Достойное занятие, не позволяющее отвлечься ни на секунду!

И тут мне стало смешно. Нинель, которая набирает штат сотрудников и занимается отбором журналистов, всего полгода назад шипела в след нашему Редактору не до конца приличные слова, и подробно объясняла сама себе, как надоел ей уже этот журнал, и как в ближайшее же время она пошлет его – да-да, именно туда, куда ты подумал. И вот теперь она стала тут главной…

– Слушай, я вообще по поводу работы зашла, – пересилив себя, пришлось признаться в конце концов. Пересилив, потому что одно дело – к Вредактору проситься, и совсем другое Нинельке собственную пригодность доказывать.

– Даже так?! – Карпик подозрительно сощурился. – Темнишь что-то, подруга. Ты ж, говорят, охмурила такого типа, что работа тебе больше не нужна, как и мы все…

«Очень интересно, – подумалось, – Это кто ж такой слух пустил?»

Сейчас думаю, зря удивлялась. Что еще людям про меня было думать? От старых дел отказалась, о новых распространяться не стала. Исчезла из поля всеобщего общения, и даже в священных забегаловках ни разу за последние полгода появиться не соизволила. Забыть и не обсуждать – народ не умеет, а фантазии только в одном направлении работают. «Что еще может так изменить женщину, кроме любовника?» – спрашивали, небось, друг друга с усмешечками. Так и решили судьбу мою считать устроенной, а меня – стервой, позабывшей всех за ненадобностью… Несправедливо, но объяснимо, в общем-то…

Жаль только, что Карпуша уже настолько онинелился, что мозгами думать перестал. Ну, какая из меня содержанка? Не создала еще природа такого спонсора, чтоб запросы мои удовлетворить – это ж и сборник издавать бы ему пришлось, и арт-кафе открывать, и коммуналку мою спасать от покупателей, и соседям ежемесячно доплачивать, чтоб не переезжали, потому что жить хочу по-старому: именно в этой квартире и с этими же соседями. Не от того, что хорошо к ним отношусь, а потому что не терплю отныне перемен в моей жизни, возникших по чужой инициативе. До добра такие вынужденности не доводят. По проектам Артура знаю.

– Что скривилась, будто в точку попал? – живо заинтересовался Карпик, когда я прокомментировала его предположения должным выражением лица. – Вы у нас все, девки, побесились. Сонечка, вон, по большому секрету призналась, что хоть замуж и собирается, но шуры-муры с кем-то из прежних еще крутит… Или из новых, я забыл уже.

Вот она, смешная Сонечкина привычка – рассказать о себе всему миру, да так, чтоб каждому конфиденциально, в тайне от остальных. Очень забавно выходит…

– Ну, колись подруга, – настаивает Карпик, – Чем я тебя задел за болезненное?

Спросил, а у самого глазки таким нездоровым блеском засветились, что блевать хочется. Ждет, аж трусится, порцию свежих сплетен, и ладошки потные уже готовит, чтоб ими изумленно всплескивать.

– Фу, Карпик, как меняет нас время и круг общения! – никогда от друзей детства ничего не скрывала, и меняться не собиралась.

Но Карпуша намек мой не понял, и вообще последнюю фразу проигнорировал.

– Так и знал, что сбежишь от него… – заявил таким тоном, будто всю жизнь был экспертом по моим любовным похождениям. – Нинельке даже говорил, мол, явишься однажды в редакцию. Влетит, говорю, выпимши, но держась, будто трезвая, кинет презрительно: «Конченый тип, с ним все кончено!» и появятся у нас в штате нормальные журналисты… Ну так, рассказывай, жалуйся!

– Что ты, Карпуша, у нас все в порядке. Работу для души ищу, – улыбнулась обворожительно, уверенная, что никто и не заподозрит в искренности. – И не пила я сегодня ни грамма. Ты мне лучше расскажи, что у вас с новой концепцией…

– А раньше, помнится, мы друг другу доверяли, – Карпуша пафосно сощурился, и ушел, опечаленный, узнавать о наличии на меня Нинелевского времени. Пока дошел до кабинета, забыл о всех обидах, подмигнул одной из что-то пишущих в блокнотике девочек, остальным сказал, что скоро вернется. Расцвел от их ответного щебетания…

Нинель встретила разъяренной тигрицею. И даже мои искренние ахи по поводу ее отрегулированной в сторону «бизнес-леди» внешности, ничего не изменили. Впрочем, я ей очень благодарна. По крайней мере, за откровенность:

– Без вопросов, – намеренно хриплым голосом, и рублеными фразами говорила она, – Немедля тебя заберу, если не станешь выделываться. Решай сама – готова признать во мне лидера – милости просим, нет – заходи после десяти, кофейку попьем.

– Обпилась кофейку уже. Мне работа нужна. – я тоже честно ответила.

– Тогда так, – Нинель строчила словами, наподобие пулеметчицы: ритмично, монотонно, агрессивно и напористо. – Всех старых своих клиентов восстановишь. Особенно Басика – он после твоего ухода стал неконтактен. Потом, эту свою дерни, как бишь ее… Ну, муж у нее еще такой милый человек… Соседи твои по подъезду…

– Анечкины? – я, конечно, удивилась. – Зачем Анечкиным наши «женские факи»?

– Они сейчас самая модная группа. Нам интервью с ними нужно, кровь из носу. Заказчик есть, осталось согласие звезд получить… Они там с какой-то заумью: журналистам пинка под зад дают… Уломай их до конца недели.

– Посмотрим, – должного азарта относительно Анечкиных я в себе не обнаружила. – Если они не хотят светиться – напрягать не буду. Люди есть люди, имеют полное право. Были б посторонние – я бы не чистоплотничала. А так – свои совсем. Не имею права идти против их воли. Ты ж меня знаешь, я за свободу…

– Забудь, иначе не сработаемся. Что говорю – то и пиши. – Нинель сделалась вся официальная, как официантка в дорогом ресторане.

– Ладно, посмотрим…

– Можешь идти, я тебе позвоню, да, вот еще…

И пошли долгие проповеди относительно коммерческой базы и необходимости ее пополнения. О процентной оплате, о скидках для полезных заказчиков… О заявлении о приеме, которое я тут же под диктовку, как первоклассница, записала, а буквы прыгали и косились, подмигивая, потому что руками я писать разучилась уже, все больше клавиатурою… А Нинель ворчала, что неаккуратный вид официального бланка, и диктовала дальше.

И ни слова, ни слова, не говорила о творчестве. А раньше ведь все мы – горели идеями, изобретали концепции, экспериментировали… И стало ясно: это не Нинель изменилась – это время. Сам процесс работы таким стал. Даже в кулуарах теперь не до выдумок. Ремесленники, твердо стоящие на земле и работающие, как и положено, ради заработков – вот основа современной журналистики. А я тут чужая… Инородный элемент, всем мешающий.

Шла домой и раздумывала, как бы научиться шагать в ногу со временем.

/Когда оставленный судьбою,/ Я в двери к вам стучу, друзья,/ Мой взор темнеет сам собою,/ И в сердце стук унять нельзя…/ Это Хармс писал, посетив писательский дом в 35 году. Насколько чуждым он чувствовал себя среди тогдашних литераторов, настолько же родным ощущается он сейчас литераторами современными…

Всем нам давно пора родиться глубоко в будущем…

Вот такие мои дела, Димочка. Такие вот суматошные хлопоты. Но я найду еще силы, правда? Восстановлюсь, встану на ноги, соберу себя воедино, приноровлюсь и войду в колею. А ты поможешь. Так ведь?»

* * *

«Здравствуй, Димочка!

И грустно, и противно, и весело… Мимоходом, раздавили… Размазали по стенке и, не сочтя несправедливостью, двинулись дальше. Счастливого пути, не разобравшиеся! А то, что я осталась раздавленная, гадкой лужей стекающая под ноги новым будням и неприятностям, – так это мои личные трудности. И пусть не коснутся они вас, пусть никак не отразятся на дальнейших победоносных шествиях. Все слышали! Я не в претензии. Вот только, научусь дышать в этом смраде, научусь не захлебываться собственной обидой, соберу все свое хорошее, чтоб не хранить зла в памяти…

Про Рыбкины происки выяснилось, буквально на следующий день после моего тебе предыдущего послания. Скажи, а ты почту регулярно получаешь, ну, или как там она у вас называется? Не выйдет так, что ты сначала это письмо прочтешь, а потом предыдущие? Если так, ты не читай, следи за хронологией, а то не интересно дальше смотреть будет. Впрочем, хороший детектив, с какого места ни читай – все захватывает. А жизнь моя теперь превратилась в скомканные наброски какого-то полудетективного романа.

Весь вышеприведенный бред я пишу просто, чтоб потянуть время. Не представляю просто, как все это описывать, а молчать – не положено…

Едва включила телефон утром – завалили претензиями. Масковская из коридора звонит ругаться, что я на стук в дверь не реагирую – заверила, что и впредь открывать не стану, попросила не беспокоить. Лиличка от имени Рыбки выражала недовольство моим вчерашним поведением – я дала отбой и отказалась слушать ее жалобы. И тут… Звонок. Номер, вроде, не знакомый. Думала, снова Лиличка, но трубку взяла – совсем без связи из-за них оставаться не собиралась. Вдруг кто нужный позвонит? И позвонил…

– Здравствуй, – сказал Артур, и комната вмиг поплыла у меня перед глазами.

«Дать отбой? Закричать, что телефон прослушивается? Предупредить, сказать, чтоб убегал немедленно, и мне больше не звонил, потому что у меня Миша и прочие неприятности?» – именно так я думала, именно поэтому сразу не ответила.

– Что, уже и поговорить со мной почитаешь ниже своего достоинства?

– Это ты к чему? – я даже слегка обиделась. Никогда за собой заносчивости не замечала, и обвинения подобные сочла оскорбительными… Спустя секунду, почитала это уже за легкую шуточку, потому что дальше он выдал примерно следующее:

– Знаешь, поначалу я не поверил, что ты меня выслеживать решишь. Не замечал за тобой таких наклонностей. Что ненормальная – знал, что резкая и глупая – в последнюю нашу встречу убедился. Но гнили в тебе никогда не предполагал, потому только рассмеялся, когда сообщили. Хотел раньше с тобой связаться, увезти хотел, из дерьма вытащить… Все грузился ответственностью за тебя, все волновался. Потом, когда соседи тебя входящей в мою квартиру заметили, попросту перепугался. Это что ж с тобой сделать надо было, – думал, – за какое такое живое место взять, чтоб ты пошла на подобную низость… А вот теперь, когда про оплату труда узнал, все на свои места встало. Продала. И меня, и свою былую исключительность. Ты, Марина, очень сильно меня разочаровала. Об этом и звоню сообщить на прощание. Рыбке передай, что те телефоны, которые ты с моего автоответчика списала – ничем ему не помогут. Впрочем, не передавай. Ему те, кто телефон твой слушают, сообщат. Привет вам, ребята! Кстати, искать меня бессмысленно. Кто б не искал – не найдут. Я подстраховался на все сто, будьте уверены. Бедный Рыбка, бедненький… – последнее, я так понимаю, было адресовано подслушивающим. А потом снова мне: – Знаешь, в мире есть масса всего дивного. Другие страны, другие люди, экзотика… И ты лишилась всего этого, отказавшись остаться со мной. Счастья не желаю, потому что зол, и не хочу, чтоб оно у тебя было. Жаль, что ты так изменилась, Марина. Прощай…

Вот и весь разговор. Слово вставить было некуда. Да и боялась я, потому что, если телефон прослушивается, то говорить нужно как можно меньше по времени – тогда, это я откуда-то из шпионских рассказов знала, не засекут.

К Масковской я влетела разъяренной фурией. Вспомнила все прошлые ее прегрешения, сразу заподозрила.

– Что, что вы ему рассказывали? – спрашиваю.

А она невозмутимо так отвечает.

– Всю правду, разумеется. А с меня никто подписку о молчании не брал. Имею право на звонок давнего приятеля ответить… Я я Артуриком нашим хорошие поддерживаю отношения и ничего зазорного вэ том не вижу. Ясно?

Всю правду она рассказала, своему «давнему приятелю»! То ли по глупости, то ли понимая, что пакостит. С ней разбираться не стала – лень руки марать. Попыталась про обратную связь выяснить, оказалось, она раз в неделю на главпочтамт ходит, куда Артур ей и звонит. Точнее, звонил раньше – пока ее помощь требовалась, и ко мне у Артура было повышенное внимание. Ну и Москвская! И не постеснялась же признаться! Надо же!

Смешно все это, потому что Рыбка ничего не выиграл. Раз Артур позвонил, зная о прослушивании, значит, невозможно его будет вычислить по обратному номеру. То есть Артур, конечно, клюнул на Рыбкину удочку, запрезирал меня и, как человек не переносящий безответных чувств, позвонил высказаться, но наверняка так перестраховался, что никто его не найдет. Он мастер таких штук, наш Артур. А еще, глубокая личность и яркий поэт. Только мыслит, как и я раньше, штампами. Спешит ярлык навешивать, до конца не разобравшись, позволяет собой манипулировать… И так это грустно, так не вовремя. И так жаль, что я совсем одна теперь осталась, да еще – извини – обосранная…

Прости, не буду пока больше писать. Как-то не писательное совсем настроение…

Сообщу только, что Рыбке я тогда перезвонила и высказала, все, что думаю. Надеюсь, мой звонок он надолго запомнит. Нет, ничем не навредила, увы. Просто выпустила пар. Пусть хоть какое-то ощутит наказание.

Как видишь, твоя идея разыскать Артура оказалась не слишком правильной. Но ты не расстраивайся. Не бросай меня, Димочка… Без тебя я совсем пропаду. Ответь обязательно…»

* * *

«Здравствуй, Димочка!

Ты пропал и не отвечаешь совсем… Но я не обижаюсь – вероятно, есть объективные причины на твое молчание. Знай одно – я верю в тебя, и послания буду писать, как бы ни обернулось все. Нет, лучше знай два – первое, про то, что верю, и второе, про то, что не могу больше без обратной связи. Найди хоть какой-то способ сообщить свое мнение о происходящих событиях.

Денек у меня сегодня выдался плодотворный… Пишу репортажем, как было. Суди сам, что делать будем.

Нет, Димочка, Свинтусу я звонить не стану. У него своих дел по горло. А кому? Всех, кого могла, обзвонила уже. Те, кто на плаву, – зовут пьянствовать. А помочь ничем не могут – профиль не тот. Странное что-то у меня с этим профилем. Раньше всем подходил, а теперь шарахаются. Выходит, чем человек старше, тем он уже специализирован.

Впрочем, долой пессимизм! Многого я сегодня добилась… Многое сделала. Вот слушай.

Захожу к Нинельке. Строгая, аж пыхтит. Ну, думаю, совсем баба в образ вошла, так страху на всех напускать пытается, что и впрямь в ведьму превратилась.

– Выйдем, – предлагаю, – Прогуляемся. Ты хоть отойдешь немного. А то злющая сидишь, как стая помидоров.

– Отставить авангард! – это Карпуша командует. – У нас из-за тебя неприятности…

Нинель, ничего не объясняя, выставляет Карпика за дверь и кидается разъяренной фурией. Сует альбомный лист в руки, ручку свою на него бросает.

– Пиши! – говорит. – Заявление…

– Ты, Нинель, совсем заработалась. Я его уже в прошлый раз писала.

– Еще раз пиши: «Прошу уволить меня по собственному желанию…»

И ни слова объяснения. Докатились до приказного порядка, значится. Я написала, на этот раз старательно, чтоб остаться в архиве девочкой с каллиграфическим почерком. А Нинель злилась, бубнила, мол, я специально ей нервы треплю по минуте каждую букву вырисовывая. А потом вдруг расплакалась. Тыкалась в носовой платок долго, будто взасос с ним целуется.

– Не могу ничем помочь, – всхлипывает. – Хочу, но не могу. Знать надо, с кем ссоришься. Не знаю уж зачем ты этим людлям дорогу перебежала, но мне позвонили, сказали – вон из штата. Не терпят они теперь Бесфамильную.. Прости, Маринка. Ничего не могу я теперь!