Текст книги "Русская красавица. Кабаре"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

– Ты о чем? – Лиличка настороженно прислушивается к моим словам. Тьфу, опять бормочу вслух, а не мысленно…. И когда уже научусь быть обычным человеком ?

– Не обращайте внимания, – вступается за меня Передвижной неожиданно заботливо. Видимо, данные Зинаидой установки оберегать меня, все еще по инерции действуют на обитателей поезда. Надо же, Зинаида уехала, а ее правила остались…

– В каком смысле, не обращать внимания? – Лиличка, с готовностью матерого стервятника, набросилась на возможность узнать обо мне что-то новое…

– Х-м-м-м… – Передвижной явно смущен. Он не умеет говорить при мне обо мне так, будто меня здесь нет. Зинаида уехала, так и не обучив его.

– А пойдемте, вы покажете мне состояние складов? – чутко реагирует Лиличка.

Конечно же, они уходят.

Что, Дим, будем делать ставки? Сколько минут Лиличка выдержит разговор о складах? Когда переключится на вопросы о нас с тобой? Сразу у тамбура, или аж в следующем вагоне? Знаешь, иногда чувствую вину перед тобой. Из-за меня про тебя постоянно кто-то вспоминает. Все время что-то о нас рассказывают, додумывая новые подробности и наделяя тебя совсем не свойственными чертами. Не удивлюсь, если через пару месяцев мы с тобой и с Ринкой станем настоящей легендой. Отелло, Дездемона и Яго на современный манер. Скажи, это не сильно вредит твоему упокою?

– Еще что-нибудь принести? – в дверях появляется сияющая Лизка. С момента отбытия Зинаиды проводница чувствует себя победительницей. Намеренно гордо расхаживает по поезду, демонстрирует себя, словно свидетельство торжества справедливости, кидается помогать сразу всем работникам поезда одновременно.

– Нет, спасибо, – по-хозяйски отпускает ее старичок с портфельчиком.

Смотрю на Лизу, улыбаюсь ей панибратски, и тут:

– Откуда у тебя это? – слова вырываются раньше, чем мозг понимает, в чем дело. На Лизкиной шее, выбившись из плена обтягивающей блузки, красуется медальон Артура. Сто раз эту штуку на Артуре видела – миниатюрная золотая голова льва. Сейчас, на привязи обычной женской цепочки, лев смотрится жалким и заброшенным.

– Откуда? – немедленно вторит мне Рыбка, который тоже теперь узнал медальон.

– Мне подарили, – лепечет внезапно раскрасневшаяся Лизка, и побыстрее запихивает медальон обратно под блузку. – Я сама б не взяла, мне чужого не надо…

Кажется, она не понимает в чем дело и попросту боится, что у нее заберут побрякушку.

– За что подарили? – напирает Рыбка, а Лиза краснеет еще больше, и молчит. Рыбка переводит взгляд на амбала, сопровождающего старичка. – Ну? – спрашивает сурово. – Я ж просил весь поезд осмотреть…

– Я осмотрел, – кривится в насмешке Амбал. – Вашего Артура нигде не было… Изначально тупая затея – осматривать поезд. Я ж не таможня, я ж – один человек…

– А у нее, – Рыбка тычет пальцем в Лизу так, что та вынуждена отскочить на два шага назад, чтоб не упасть. – У нее смотрел?

– А я знаю? – пожимает плечами амбал. – В вагоне персонала все купе досмотрел тщательно…

– Ты где живешь?

– Раньше в ресторане спала, – чуть не плачет Лизка, – Потом вон в том купе, что возле последнего тамбура… А сейчас, когда Зинаида Марковна уехала, меня, как человека, в проводницкое купе пятого вагона переселили. Теперь-то ни от кого прятаться не надо… – потом Лизка неожиданно набирается смелости и говорит. – А у нас с Катькой в купе он не искал. У нас временно склад грязного белья со всего поезда. У нас навалено было…

– Навалено, или вы специально купе завалили, чтобы там спрятаться можно было? – рычит Рыбка.

– Может и так, – Лиза пожимает плечами, смущенно опуская глаза. – Да только в правилах нигде не сказано, что хорошего человека к себе на пару часов пустить нельзя…

В данном случае это ее смущение безмерно меня раздражает. Артур с этой девкой? Ни за что не поверю!

– Туда! – кричит Рыбка, и они с амбалом метутся в пятый вагон.

Бегу за ними, краем глаза успевая заметить, как старичок мерзко посмеивается нам в след. Ему, похоже, все равно, найдется ли Артур. Должник его хозяев – Рыбка, с Рыбки и спрос, а все эти игры в скрывшегося и обманувшего компаньона старичка не интересуют.

Бегу, со всех ног, проклиная по дороге собственный язык и наблюдательность. Представляю, как Артур сейчас преспокойно пьет чай в купе с заваленным грязным бельем входом, и не подозревает даже, что глупая проводница выставила на всеобщее обозрение его кулон…

В купе никого нет. Рабочие и работники с любопытством взирают на взбешенных гостей.

– Где он?! – Рыбка не в силах говорить спокойно.

– Откуда я знала, что нельзя? – оправдывается Лизавета. – Попросил вам на глаза его не показывать, попросил чаю… Я ж не зверь какой – на улице человека держать… Не знаю где… У меня дел, знаете сколько! Я пока то, пока се, смотрю – его и нет уже…

– И машины нет, – вдруг сообщает амбал, выглянув за окно. – Ясно теперь, чего он не сразу ушел – случая ждал, не хотел пешком до села тащиться… Моя вина. Я пиджак с ключами в коридоре оставлял, пока по вагону с аппаратурой ходил… Не хотел пылиться. Вот глупо вышло, да?

– Это моя машина, это мой компаньон, это… – бухтит Рыбка и вдруг… Вдруг натыкается на меня взглядом. – Марина, ты ведь не можешь не знать, где он… Марина, он говорил тебе, куда собирается ехать? Я ведь знаю, не мог не сказать… – говорит Рыбка ласково, почти заискивающе, но маленькие глазки при этом горят угрожающим блеском. – Марина, ты тут одна, все твои уехали, бросили… Марина, где Артур, а?

Ну что ты будешь делать, когда вокруг все невменяемо одержимые? Дим, может, зря я с Зинаидой не поехала?

* * *

Пытка – не пытка, допрос – не допрос? Сидим, беседуем. Спать хочется так, что аж в ушах звенит. Уйти не дают. Не то, чтоб силой держат, но и на мое вежливо-улыбчивое:

– Может, на завтра разговор перенесем? Вот приедем в Коростень, выйдем на свежий воздух, там и поговорим…

Отвечают не менее вежливо:

– И сами бы рады, да нельзя.

Все свое красноречие Рыбка уже исчерпал, толчет из пустого в порожнее, говорит одно и то же и тем доводит меня до полного умопомрачения. Нет, нет, он вовсе не давит. Что ты! Рассказывает все, как есть, нервно курит, передергивает плечами в ответ на каждый мой отрицательный ответ, а потом, словно и не говорила я ничего, начинает сначала.

– Вот ты, Марина, говоришь, на завтра перенести… А есть ли оно у нас, это завтра? Обидятся, постреляют, к чертям, словно и не было нас никогда. И вас тоже перестреляют, за компанию. А почему, ты думаешь, запретили поезд покидать? Что? Многие уже уехали? И куда они денутся? Досье-то на каждого имеется. Семьи, интересы, близкие… Никак нельзя на завтра. Как спать, когда столько проблем? То есть ты, может, и уснешь… А я? Пойми, Артур подставил нас всех, и найти его – дело чести коллектива. Неужели не понимаешь?

– Вот и ищите, – отвечаю в сто первый раз. – Я про него ничего не знаю… Что пристали?

– Я б поискал, да не могу. Долги гирями пудовыми ноги к полу пригвоздили. Кандалы на мне, наблюдение и…

– Хватит, – злюсь уже не на шутку. – Артур навесил, Артур подставил… Можно подумать, вы не в курсе этих подлогов были.

– А ты, детка, не хами! – подскакивает Лиличка. – Ясно?!

Она уже полчаса, как в ярости. Сидит, кусает губы, опрокидывает коньяк в себя целыми рюмками, морщится, заламывает руки страдальчески… А сейчас, вот, не выдержала. Набросилась.

Рыбка царственным жестом приказывает ей успокоиться. Да разве ей прикажешь? Кричит, аж трясется вся… – Ты не меньше Артура тут натворила. Кто артистов разогнал? Без тебя, все еще, может, гладко бы прошло. Мы бы спонсорам концерт кабаре показали, он бы им, может, понравился, и все проблемы б с плеч долой. А теперь что? За тур уплачено, теми, за кого платили, тут и не пахнет, а те, кто их заменять должен был, свалили к чертям…

– Значит так… – Рыбка салфеткой промокает лоб и встает. – Я устал… Нужно отдохнуть…

Неужто, отпустят? Неужто, дадут выспаться? Дим, да мы их, кажется, вымотали… Ай да мы! Нет, не годятся они в настоящие следователи. Школы нет, вседозволенности недостаточно… Кишка тонка!

Вот сталинские следователи допрос сутками вести могли. Рукоприкладства не гнушались, ложными показаниями и очными ставками головы морочили. И то, оставались те, кто не ломался. Вот как Сергей Эфрон. Помнишь, я тебе рассказывала? Да, именно муж Цветаевой. Первый и единственный. У нее любвей было много, судьба – одна. Несмотря на долговременные разлуки и разницу во взглядах на жизнь. Да что ты вопросы такие дурацкие задаешь?!

Да, дети – все трое – от него. Почему трое? Давай считать. Ирина – умершая от голода в три годика. В двадцатом году Марина Ивановна оставила обеих дочерей в приюте – это был единственный шанс развязать себе руки и отправиться на поиски хоть какого-то устройства. В ближайшее же время Цветаева собиралась забрать девочек обратно – вот только чуть-чуть наладить быт и… Потом Аля заболела и Марина Ивановна, забросив все, взялась ее выхаживать. И вот тогда смертельно перепуганную за здоровье старшей дочери, Цветаеву настигает известие: Ирина умерла от истощения. No coment.

Третьим был сын Георгий, для домашних – Мур. Желанный, обожаемый, у природы выпрошенный… Пять лет прошло с момента смерти Ирины, тринадцать – с рождения Ариадны. Семья Эфрон три года уже жила во Франции. Ах, как хотела Цветаева сына, как много думала о нем, какую прочила судьбу! И бог дал. «Маленький Марин Цветаев», – говорил о Муре Сергей Яковлевич. Георгию было четырнадцать, когда мать привезла его в СССР.

У Марины Ивановны попросту не было другого выхода, она не могла не поехать… Муж и дочь, страстно мечтавшие о возвращении на Родину, уже уехали, и Марина стала изгоем в эмигрантской среде. Все газеты только и писали, что о Сергее Эфроне, который оказался агентом советской разведки, и теперь, провалив задание, отозван к хозяевам. Несколько раз Цветаеву вызывали на допросы во французскую полицию. «Доверие моего мужа могло быть обмануто, мое к нему – остается неизменным», – говорит она, отказываясь отрекаться от Сергея. Что ж, выхода не остается. «Значит, отправляйтесь следом за ним» – говорят ей.

Всем известно, чем, в конце концов, окончилась эта ее поездка. Марина Ивановна повесилась, когда Муру было всего шестнадцать лет. Почти без поддержки, в сложное военное время, Георгий Эфрон сумел и выжить, и окончить школу, и даже поступить в московский литературный институт, где этот не по годам серьезный парень был признан весьма талантливым и перспективным. Хвалили, уважали, советовали, но… не уберегли. В 1944 году Мура призвали воевать. Там он и получил роковое ранение. Погиб, предположительно, по пути в госпиталь.

Ах, как хотела Цветаева сына, как много думала о нем, какую прочила судьбу!

Вот и выходит – трое детей, все Эфроны, все с переломанными судьбами. Ты, кстати, Димка, отвлекаешь все время, и я теряю нить разговора. К чему я все это говорила?

Да к тому, что уж слишком быстро Рыбка сдался, совсем не профессионально работает. Все эти крики, беспочвенные обвинения, взбалмошные требования… Все эти четыре часа – ничто, в сравнении с самым безобидным приемом любого из советских НКВДшников, даже тех, что работали в самое, как сказала Ахматова, «вегетарианское время». А уж о тружениках 39-го и говорить не приходится. И какого согласия хочет добиться от меня Рыбка, если даже там – в Лефортовских застенках времен сталинских чисток – оставались люди, которые и после всех пыток, не подчинялись требованиям следствия. Если даже они не сдавались, то отчего же должна вдруг сломаться я? Смешные надежды, скажи, Дим?

Про Сергея Эфрона? С каких это пор ты стал судьбами семей поэтов интересоваться? Что? С тех пор, как стал плодом моего воображения? Да, наверное… Подсознательно я, конечно же, пытаюсь сделать тебя лучше, чем ты был при жизни.

Сергей Яковлевич Эфрон был как раз из тех, кто не сломался на следствии. Отказался подписывать обвинения сотоварищам. Ему и так, и так объясняли, что следствие хочет услышать, а Эфрон – ну как из вредности, ей богу, несчастные следователи извелись с ним, бедняжки… – все правду твердил. Повторял до бесконечности: да, все мы были шпионами, но советскими же!

Измученный, раздваленный, поставленный на грань… Все равно не пошел против совести и никого не оговорил. Не подписывал обвинение, даже когда самые близкие люди – те, с кем огонь и воду проходил в борьбе за советский строй, – затравленно твердили на очных ставках:

– Сережа, дальше запираться бесполезно. Есть определенные вещи, против которых бороться невозможно. Рано или поздно ты все равно признаешься и будешь говорить… Как и все мы. Все мы уже сознались, что работали против родины…

В ответ, доведенный до отчаяния Сергей Яковлевич, бессильно откидывал голову, прикрывал «ясно-лазурные» глаза – нет, не такие уже, это описание соответствовало его глазам много раньше, до того, как дымка горечи навсегда лишила его «ясноокости» – шептал потрескавшимися губами:

– Я ничего не понимаю. Это все ложь. Раз так, пусть меня изобличают мои друзья. Им виднее. Сам я ничего сказать не могу…

И не говорил. Не стал наговаривать на себя и других, даже когда увидел показания дочери. Ариадна находилась здесь же, в руках тех же палачей. Показания ее оканчивались вымученной фразой: «Не желая ничего скрывать от следствия, я должна сообщить, что мой отец является агентом французской разведки».

«Остановите допрос, я очень плохо себя чувствую», – такая фраза Эфрона не раз встречается в отчете скрупулезных машинисток. Сергею Яковлевичу действительно было очень, очень, бесконечно плохо… Он пытался покончить с собой, лежал в психиатрическом отделении тюремной больницы, чудом оставался живым после страшных допросов, на которые следователи вытаскивали его в моменты краткосрочных отступов болезни. Громадная внутренняя трагедия надорвала его разум. Буквально на его глазах строй, в который так верили, безжалостно перемалывал самых преданных своих сторонников. Люди, которых лично Эфрон убедил вернуться на родину, гибли теперь в тюремных застенках. И это было выше всякого понимания… Безумный, больной, разуверившийся, Эфрон все же оставался стоек. Ничего не подписал, никого не предал, никого не оговорил… Держался до последнего. До самого расстрела…

/Ушел – не ем:/Пуст – хлеба вкус./Всё – мел./За чем ни потянусь./…Мне хлебом был,/И снегом был. / И снег не бел,/ И хлеб не мил./ Это Цветаева, это уже в январе сорокового. Злые языки говорят, что не мужу. Но – все ему, да ведь, Димочка? Ты пойди, разыщи, спроси… Тебе оттуда сподручнее, а мне так интересно. Ему или не ему? А? Что? Продолжать? Хорошо-хорошо. Слушай.

Сергея Яковлевича забрали в октябре тридцать девятого, спустя полтора месяца после ареста дочери…

– Ты слышишь меня?! – Рыбка, оказывается, еще не ушел. Застыл на полпути, начал что-то говорить, теперь вот добивается моей реакции. Что так кричать? Спокойной ночи я ему, что ли, должна пожелать? – Не время для простраций! – кричит он. Словно большая, угрожающе посеревшая грозовая туча, Рыбка раскачивается возле двери и накаляет обстановку резкими рубленными фразами. – Думать надо! Один, блин в просрации – все казенное добро про… – Рыбка спотыкается об Лиличкин взгляд, – профукал… Другая – в прострации. А мне что теперь?! Повторяю тебе, Марина, делай, что хочешь, но, чтоб через двадцать минут я услышал связный план поисков Артура. Часть долгов – его! И он вернет мне их живой или не очень! А не то сейчас официально всю эту лабуду обкрутим, Артура обвиним и розыск подадим. Так что ты, Марина, лучше по-хорошему скажи, где его искать. Ему же лучше будет. Мне доподлинно известно, что он говорил с тобой о совместном бегстве… Значит, ты должна знать, где его искать. Ты ведь заметила медальон? Значит, можешь, значит умеешь! И… Короче, если по моему возвращению ты не расскажешь все, что знаешь, я буду действовать другими методами. Не забывай, всякой информации у меня о тебе предостаточно. Это еще Артурка постарался. У него же, ты знаешь, пунктик на сборе сведений, которые потом можно использовать, как поводок…. Ты бы хоть в качестве мести взялась Артура найти, а?

– Не за что мстить, – усмехаюсь, параллельно чувствуя приступ абсолютнейшей апатии.

Опять двадцать пять! Похоже, я нашего Рыбку недооценивала. Слабое подобие грамотных традиций ведения допроса наблюдается…. Сделал вид, будто отпускает, полоснул надеждой и снова потуже поясок безнадеги затянул. Чтоб было, с чем сравнивать… Чтоб было, чего хотеть… Теперь, когда поверила уже, что сейчас спокойно отправлюсь спать, держать себя в руках довольно тяжело. Веки потяжелели на тонны, мысли готовы с чем угодно согласиться, лишь бы их оставили покое, нервы ежесекундно собираются сорваться и закатить истерику… Сижу, повесив голову на руку, кручу на указательный прядь волос из челки, шатаюсь вместе с поездом, пытаюсь придумать, что мне Рыбке отвечать.

Что ты, Дим, говоришь? Не унывать? Ясное дело. Согласна, совершенно не с чего капризничать! Коньячок, лимончик, девочки в лице Лилички и периодически заглядывающей в штабной вагон, чтобы поменять пепельницу, официантки Валюши. Грех жаловаться! А то, что не отпускают спать, так это издержки производства. А то, что с грязью смешать грозятся… Так это естественно. Мы живем в постсоветской стране: доставшаяся ей в наследство вседозволенность властьимущих слегка исказилась, превратившись в безнаказанность беззакония всех, кто имеет деньги. /теперь не станут бить/будут только за душу лапать/этим делам они как и прежде верны../ Это не плохо, это – стандартный закон развития общества. Причем в нашем случае он принял самую безобидную форму. Нам указывают, как жить – и это здорово! Значит, к мысли, что жить нам вообще не надо, пока еще не пришли…

– Не за что мстить. Собранное Артуром досье – бред параноика. События верны – трактовка притянута за уши. – говорю внезапно. В последнее время я, как радио – стоит настроиться на нужную волну, и трансляция ведется уже сама. Сейчас, по крайней мере, слова льются из меня без какого либо участия в процессе мозга или души… – Я вне досягаемости ваших компроматов, потому что абсолютно пуста. Ничем не дорожу, и потому – неуязвима. И потому на Артура за слежку не злюсь. Злиться – не в моем стиле.

– Не желаю больше слышать отмазки. Тебе ясно сказано, что нужно сделать. Будешь сидеть тут, пока не… Лиль, присмотришь пока? Пойду вздремну часик.

Лиличка молча кивает, хотя по глазам видно, что она поражена не меньше моего… Рыбка оставляет Лиличку мучаться, а сам идет спать?! И Лиличка до сих пор не оторвала ему за это голову?! Нечто странное в мире деется…

– Ну все, счастливо оставаться! – после этих слов Рыбка так сладко зевает, что я попросту психую.

– Тьфу! – говорю многозначительно и в сердцах, после чего отворачиваюсь. Нет, так дело не пойдет. Не стоит демонстрировать эмоции. Буду исправляться. – Хорошо сидим, так ведь? – обращаюсь к Лиличке, улыбаясь…

– Смотри, как бы хорошо лежать не пришлось! – Лиличка на сокрытие эмоций энергии не выделяет. – В белых тапочках и со скорбным лицом… – Рыбка выходит, и Лиличка тут же меняет тон на доверительный. – Я тебе так скажу, – шепчет. – Я – за тебя. То что кричала – это театр просто, это, для него, – Лиличка кивает на пустой стул Рыбки, – Чтоб не догадался о нашей коалиции. Знаешь, я и сама бы за такое гиблое дело никогда не взялась. Ты права полностью – не важно, сколько там Генка за это тебе заплатить собирается… Я бы не взялась, но… Пойми, выбора у тебя нет. Если Геннадий вбил что-то себе в голову – от него не отделаешься. Я вот шесть лет уже отделаться пытаюсь – глухо. Про меня он вбил, – что замуж за него пойти должна. Про тебя – что знаешь, где искать Артура. Мужики, они все такие упертые…

Шесть лет?! Шесть лет Лиличка истязается над Рыбкой – не отпускает, но и не отдается полностью – а он все еще не избавился от ее ига?! Впрочем, не удивительно. Лиличка Брик царила в Маяковском все шестнадцать…

– Марина, повторяю, – сладким медом растекается Лиличка, – я за тебя. Я и раньше всегда отстаивала твои права в нашей компании. Ты же помнишь? Расскажи мне все. Все, что знаешь. Ты сейчас слаба и истерзана. События, подкосившие тебя, так ужасны… Мне все рассказали. Ох, я так сожалею… – глаза ее даже увлажняются немного. Скорее от выпитого алкоголя, чем от истинного прилива чувств, но мне все равно интересно. Лиличка, истекающая жалостью к ближнему! Наша стойкая, эгоистичная Лиличка, и вдруг… Мерзкая картина, но очень редкая…

– Доверься мне… Расскажи все. Вместе мы обязательно что-нибудь придумаем. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы сражаться в одиночку. Пойми, ведь можно подстроить ситуацию. Ну, Геннадию будет казаться, будто ты в поисках Артура помогаешь, а самому Артуру – будто нет. – Лиличка хитро щурится, склоняя голову на бок. – Вариант? – спрашивает.

Нет уж, ни чарами женской солидарности, ни перспективой для всех остаться хорошей, ты меня, милая, не возьмешь! И совсем не в том дело, что задача сложная, или что Артур потом презирать меня станет. Нет… В самой постановке вопроса уже подвох. Искать – значит, вмешиваться. А я в этой войне воротил предпочитаю держаться нейтралитета. Ни тем, ни другому – помогать не хочу. Чтоб не запачкаться. Я там знаю кто прав, кто виноват? Помогать наказывать невиновного – не могу. Изначально в настройках души на такие вещи запреты стоят. Золотое правило – не лезь, если не знаешь, где справедливость. И нет таких сил, которые заставили бы меня отказаться от собственного нутра.

– Все, что могла, я уже рассказала, – повторяю в сотый раз. – И никакого смысла в моем тут нахождении не вижу. Я спать хочу!

– Поспишь… – Лиличка чмокает вокруг очередной рюмки, принюхиваясь. – Что-то коньяк какой-то не такой, – хмурится. – Вот сейчас придумаем что-нибудь, и пойдешь спать. О, а я как отдохнуть хочу! Ведь и в душе даже не была после дороги. А этот ублюдок совсем меня не жалеет! Металлической считает, что ли?

– Может, сделаем вид, что я на тебя напала, и убежала? И ты отдохнешь, и я отсюда вырвусь… – предлагаю, не слишком решительно. В исходе просьбы уверена заранее. Лиличка никогда не сделает то, что может втравить ее в неприятности…

– Нет-нет, что за глупости! – поспешно говорит она, а сама давит под столом кнопку вызова официантки, на которую тот час же откликается дежурящий в купе проводников Амбал. Это чтоб не оставаться со мной наедине, и чтоб я и впрямь не попыталась наброситься… – Он сразу поймет, что все подстроено. Он ведь совсем не дурак!

Знаешь, Димка, о чем я сейчас думаю? Все люди – ничтожества. И я среди них. И ты тоже. И Артур. О нем, собственно, и рассуждаю. Ведь знал же, что меня Лиличка с Рыбкой затаскают… Знал, что из-за этого нашего с ним разговора, на меня все подозрения падут. Знал, но сбежал. Уже б сбежал, меня не впутывая – то ладно. Что? Да, помню я. Помню, что он меня с собой собирался забрать. Но, согласись, собирался б – забрал бы… Я его обидела? Ну и что. Одно дело – обиды, другое – подставы. Я его подставила?! Нет, ну ты, Дим, прям как не за меня вовсе… Впрочем, может ты и прав. Ничем Артур передо мной не виноват. Просто каждый действует согласно своим интересам. Грустно это очень. Артур и так сейчас бедненький – все против него, все его растоптать хотят. А тут еще я… Он теперь, небось, последней сволочью меня считает. Неловко вышло, да? Извиниться бы, да не перед кем. Знаешь, что я сказала бы, извиняясь?

– Артур! – начала бы торжественно. – Мне очень жаль, что между нами все так сложилось. Ты не серчай. Знаешь, если бы ситуация повторилась, я бы опять поступила так же. С одной лишь разницей – вцепилась бы тебе в рукав, и, когда ты стал бы вырываться и уходить, напомнила б, что обещал меня с собой взять. Я хотела с тобой поехать, Артур. Правда! Жаль только, что понимаю это только сейчас…

А ты, Дим, часом, не ревнуешь? Нет? Даже обидно как-то. А почему? Хорошо меня понимаешь? Это ты молодец. Это – правильно…

– Не спится? – надменно бросает Лиличка по направлению к выходу. Рыбка уже вернулся. Стоит в дверях, изучающе сверлит меня взглядом. – А мы уже соскучились! – в тоне Лилички слышен нескрываемый упрек.

– Ну, Лилек, ну не надо, – Рыбка примиряюще выставляет руки ладонями вперед. Кажется, настроение его существенно улучшилось.

– Тебе что, все долги простили? Что сияешь, как мои серьги? – Лиличка вскидывает брови вверх.

– Простят мне, как же… Стребуют все до копеечки… И отдам. И ну их всех! Марин, а ты чего коньяк не пьешь? – тон Рыбки звучит как-то излишне дружески.

– Я спать хочу, – отвечаю, – А пить не хочу. И я об этом уже говорила.

– Ох ты, какие мы гневные, какие насупленные, – смеется Рыбка. – Хочешь спать – иди. Надоело мне с тобой возиться. Толку все равно никакого. А хочешь, – завтра в Москву уезжай. Я поговорю – тебя отпустят. То у вас я обычно Рыбкой звался, а теперь Артур ею побудет. На такую приманку как ты, клюнет – можешь не сомневаться. Не хочешь его искать – не надо. Он сам тебя разыщет, вот увидишь. Кстати, встретишь его, передай: долги я верну, никуда не денусь, но и его, засранца, из-под земли достану, и за все ответить заставлю. Хотя ладно, не передавай. Как только ты его встретишь, я ему лично все передать смогу. Ребята, надеюсь не подведут…

Ах, вот в чем дело! Нас, Димка, приманкой сделать хотят! Знаю. Знаю, что нужно сопротивляться. Знаю, нужно кричать, что не желаю жить под наблюдением… Но… Не сейчас, ладно? Мы так устали с тобой оба. Мы так… Пойдем отсюда, а?

Получаю от Димки согласие, молча встаю, ухожу, не прощаясь. На этот раз меня никто не задерживает. Амбал спокойно попивает чай, Лиличка вполголоса, но весьма импульсивно, отчитывает Рыбку за невнимание к ее усталости… А я… Я ухожу.

Залетаю в родной вагон и резко останавливаюсь на кромке тамбура. Тишина… Ни Димкиного насмешливо-галантного приветственного взгляда, ни Шумахеровских путаний под ногами, ни Ринкиных вульгарноватых пересмешек… Но это ладно, это уже решилось, уже отболело. Тянет и кровоточит ныне другое: ни Зинаидиных строгих: «Где это вы шляетесь, девушка?!», ни панибратских подмигиваний Малого, ни резкого хлопка двери загадочной Галы, которая, всякий раз, когда кто-то заходил в вагон, приоткрывала на миг купе и любопытствовала сквозь узкую щель междудверья… И даже отсутствие надоевших уже всем, сто крат повторенных каламбуров Еремки кажется сейчас трагедией. Безжизненный вагон, раздвинутые двери, голые коричневые полки… Тусклая лампа ночного освещения и приведение Валентина. Вид соседа говорит, что он только что проснулся, сам же Валентин утверждает, что ни на секунду не сомкнул глаз, ожидая меня.

– Наконец-то! – кидается ко мне, как к спасительной соломинке. Еще бы! Целый день в вымершем вагоне одному просидеть – появление любого живого человека праздником считать будешь. Непонятно, правда, отчего нельзя было этот праздник до утра отложить. – Что там с тобой было? Я испереживался весь. Мне Зинаида Марковна тебя перепоручила, а тут, на тебе, увели прямо из под носа…

Он всерьез обеспокоен? Нет. Димка, ты что, Валентина, что ли, не знаешь? Ему попросту необходимо все время иметь озабоченный вид. Так он кажется себе значительнее. Причастность ко всем происходящим вокруг событиям одновременно кажется ему чертой супермена…

– Да ничего, – улыбаюсь. – Коньячок попивали, беседовали. Они ведь – мои давние друзья. Было что вспомнить, было о чем потрепаться…

– Я тут на ушах стою, нервничаю, не сплю! Один в этом заброшенном богом вагоне извожусь… А она – коньяками балуется! – обрадовался достойному поводу для обиды Валентин. Он страшно любил быть незаслуженно ущемленным. Зинаида жалела его в такие моменты, а сам себе он казался великомучеником.

– Не обижайтесь, – предпринимаю сквозь навалившееся снова засыпание робкие попытки успокоить соседа. – А что один сидели – плохо. Так можно и крышей поехать… Днем нужно было в соседний вагон зайти, с народом пообщаться. А ночью – спать себе спокойно, и, сколько б раз я в вагон ни заходила, не просыпаться…

– Ничего я не спал! – не совсем адекватно и очень возмущенно реагирует Валентин. – Говорю же – тебя ждал. А в соседний вагон идти мне статус не позволяет. Я, все же, артист! Последний ведущий артист, оставшийся в поезде! – на последней фразе Валентин разворачивается ко мне профилем, отбрасывает кучерявую шевелюру назад и поднимает подбородок вверх. Выглядит он сейчас очень карикатурно. Не могу сдержать смешок. – Что смеешься? Что ты смеешься? – кудахчет последний артист, поминутно всплескивая руками.– Не мог я с ними поехать! Понимаешь? Не мог! Работа есть работа. И потом, у меня сын! Причем сын такого неудобного возраста: содержать его еще надо, а обходится это содержание уже дорого. Сечешь? Я, может, и сам бы с ними уехать хотел. Мне, может, здесь без них еще как тошно, но…

Сил выслушивать все это больше нет.

– Вы, извините, – говорю. – Но уже два часа ночи. Я вас понимаю прекрасно. Мы с вами завтра поговорим. А сейчас – спокойной ночи. Ага?

Валентин мгновенно сникает. Он, небось, весь день проспал, и теперь совсем не хочет утихомириваться…

– Да знаю я тебя, сейчас ляжешь, в потолок уставишься, и давай свое бормотание твердить. Ты ведь еще час минимум с этими своими приведениями разговаривать будешь. Так поговори уж лучше со мной.

Во-первых – совсем не лучше. С приведениями – интересней. Во-вторых, час – не буду. Сил сейчас на целый час общения нет.

– Спокойной ночи, – повторяю для непонятливых. Потом мягко убираю Валентиновскую руку, которой он зачем-то перегородил коридор, и прохожу в свое купе.

Дальше – все как предсказал Валентин. И откуда уже весь поезд так хорошо знает мои привычки? Задвигаю дверь, раздеваюсь, откидываю покрывало, плюхаюсь, смотрю на низ верхней полки и «болтаю со своими приведениями».

Горько мне, Димочка. Окончательно горько. Никого живого вокруг из своих не осталось. А я – существо человекозависимое… Старые люди кончились, новых из-за моей напряженности – не предвидится. И дорога – врачеватель всех моих предыдущих ран – уже не лечит. Слишком много ее в последнее время – этой дороги. Одна я, Димочка. Совсем-совсем. /Одиноким – одиноко…/…И дорога – не подруга,/Однонога, однорука/…Страшно хочу людей! Так, чтоб поделиться, чтоб выговориться, чтоб придумать новые цели и, плечом к плечу, шагать дальше… Чтобы было перед кем выделываться, в конце то концов… Не осталось никого, совсем никого… Что делать? Как быть, Димка?

И тут это произошло – Димка написал ответ. Поначалу я не верила, моргала, присматривалась… Смешно вспомнить – щипала себя, чтоб проверить, не сплю ли… Щипала больно – значит не сплю. Отскочила, вцепившись зубами в собственный палец, чтоб не закричать. Снова подошла к полке, осторожно коснулась букв…