Текст книги "Русская красавица. Кабаре"

Автор книги: Ирина Потанина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Я ушла подальше, чтоб никого не расстраивать. И с Карпиком даже не попрощалась. Вдруг тоже жалиться начнет. Не люблю, когда из-за меня кто-то ревет. Тем более, так бесполезно и неискренне.

Тем и закончились для меня «Женские Факи» – журнал, который все вместе когда-то придумали, в муках рожали, да легко оставили, подбросили, как кукушки кукушат в чужое гнездо, где его точно испортят. Да мне уже все равно.

Но ты не думай, я не сдалась, стала своим названивать. Ведь, думаю, /есть еще адреса, по которым найду голоса…/

– Хэлло! – представляю, как давнйи мой знакомый, шалопай, маньерист и музыкант Лева эстетски двумя пальцами держит трубку, а остальными тарабанит по корпусу телефона. – Марина! Вот уж приятно, вот уж не ожидал. Давно в Москве? У нас концерт сегодня. Хочешь, охранникам оставлю флаер. Просто приглашение, с ним вход на десять процентов дешевле.

– Я не на концерт хочу, мне бы просто встретится…

– Давай через недельку, а? У нас сейчас такой геморрой с концертами…

– Я работу ищу. Не знаешь, куда обратиться?

– Ну и шуточки у тебя, девица! Я б сам обратился, кабы б знал куда… Тут один студийный альбом полжизни отбирает. Надоело все. Но бросать свое нельзя! Начала – продолжай, как бы тяжело ни было…Ты позвони через недельку, водочки хряпнем, старое помянем. Анна в восторге будет…

Да, Дима, знаю, знаю… Нужно было пойти потусоваться, с кем-нибудь там в клубе познакомиться. Но тошно мне сейчас от тусовок! Имею право на разговоры по сути, без всяких там модных наворотов… А они, соответственно, могут отвечать, как есть, не тратя сил на церемонии.

Двое из обзвоненных не узнали, двое испугались и сослались на партнерство с Нинель, трое расплылись в комплементах, и потребовали срочной встречи. Первым поехала к одному газетчику. Он еще в прошлой моей жизни помочь с изданием сборника обещал.

– Здравствуйте, – говорю и закуриваю для уверенности. – А вы с Геннадием никаких дел не имеете? А то он на меня травлю объявил, у вас могут выйти неприятности…

– Прошли те времена, когда у меня из-за чьих-то неприязней могли выйти неприятности, детка. – отвечает газетчик и подмигивает. – Я, родная моя, так крепко сейчас стою, что тебе и не снилось даже…

Вот это я понимаю! Вот это мужик! А то, что морда лоснится, и три подбородка на пузо свисают – так это даже хорошо. Мягче спать будет.

– Ну, это все интересно, но немного не по тому профилю, – хмурится, выслушав трактат о моей ситуации, – Нам репортеры нужны, а ты все же литературщик… Хотя… И про сборник идея хорошая, и… Кстати, а что ты сегодня вечером делаешь?

А сегодня вечером я ужинаю с тобой, козел ты эдакий… И ты так победоносно не улыбайся этому, потому что разозлюсь намекам и откажусь к чертовой матери. Я с тобой не от безысходности иду, чтоб ты знал, а для развлечения… У меня таких как ты, если захочу, толпы соберутся, просто лень искать…

В общем, на милом моем согласии отужинать мы деловой разговор закончили и попрощались как старые друзья: тепло и до вечера. И, казалось, работой я теперь до конца дней своих обеспечена. Нет, может, за работу еще сражаться пришлось бы, но уж то, что обеспечена до конца дней – это факт. Этот боров давно на меня глаз положил. Чего б он иначе делал вид, что поэзией интересуется? Чего б иначе сборник издавать собирался? Из любви к искусству? Дудки! Не поверю теперь такому ни за что. И то, что непосредственно перед первой проплатой по сборнику у борова вдруг какие-то неприятности начались и он попросил «отложить дельце» – явное свидетельство лживости его намерений! Просто я тогда глупая была, на намеки не реагировала, хотела без грязи. А сейчас? И сейчас так хочу. Нет, не из-за выгоды иду – от одиночества. Ведь живой человек, понимающий, и мною искренне интересующийся. Давай, Дим, правде в глаза смотреть: немного их осталось, живых, мною действительно увлеченных…

Нет, не думай, на том я не остановилась. Пошла к одному давнему приятелю-заказчику. С ним переговорить решила, чтоб полностью день наполнить полезными происками. Посмеялись. Он теперь мебелью торгует. А я – журналист без печатного органа. Написать рекламу могу, разместить – нет. Так какой же ему смысл? За те же деньги другие и разместят и напишут и в попу поцелуют… А то, как напишут – неважно. Сейчас все это примерно на одинаковом уровне делают. Очень запомнился термин «писать на одном уровне», а в остальном – здорово пообщались, как родные. Столько лет друг друга уже знаем, что можно просто болтать, без выпендрежа, на всякие наболевшие темы жаловаться. У него дочь четырех лет в музыкальную школу попасть не может. Потому что школа элитная, и туда, оказывается, еще пять лет назад в очередь надо было становиться, чтоб через год в первый класс пойти. А он и не женился еще, пять лет назад! Вот весело!

Не пошла я к борову, Дим. Не смогла… Нет, не от брезгливости. Просто отпало всякое желание. Знаешь, коли есть еще дружественные личности – ну, вроде того приятеля-заказчика – то лучше, пока сама про себя что-нибудь не узнаю, на их мнение обо мне опираться. А считают меня нормальным, порядочным человеком, который и без всяких покровителей способен в случае чего город вверх тормашками перевернуть, найти все, что там есть, и даже больше… И как ни сопротивляюсь, мол, я раньше такой была, а сейчас выдохлась совсем, они меня уверяют, будто это временный период, который вот-вот окончится. Так что, раз своего мнения на этот счет не имею и запуталась, лучше буду прогнозам непредвзятых приятелей доверять, чем с охмуренными боровами любовь крутить… Не пошла еще и потому, что сил вдруг не стало совсем. А Боров звонит так напористо:

– Фонарь, – говорит, – Выставляете?

– Ага, – отвечаю. – Не нарочно я! Была на собеседовании, выдохлась…

– На каком собеседовании, если я вас с руками, с ногами беру?

– В том-то и дело. А я контору нашла, где только с руками и с головой… Туда и устроюсь. Я, пока общалась с ними, всякую жизнерадостность растеряла, и никуда идти не хочу сегодня. Созвонимся где-то через недельку, а то у меня геморрой с концертами. В буквальном смысле…

В общем, обидела человека… А про собеседование, Дим, я не врала. Правда была. По объявлению. Сейчас опишу, если ты еще читать не устал…

Вырулила я, значит, из подворотни приятеля. Вывеску «Салон стильно мебели» за спиной оставила вместе с приятной байкой о том, как они участвовали как-то в одной выставке на Украине и их там окрестили по-местному: «Салон мебли», а буква «м» в самый разгар выставки возьми, да отвались, и такой аншлаг был, такой ажиотаж, на всех местных каналах только этот стенд и показывали…

Иду, похихикиваю собственным мыслям, с тобой, Димочка, из последних сил пытаюсь не общаться, а то ведь за сумасшедшую примут, а я с Боровом уже решила никуда не идти, значит, никто меня не вызволит. Иду, и тут вижу – на столбе одинокое объявление: «журналу с романтической тематикой требуются журналисты лирической направленности». Нет, Дим, ты такое себе можешь представить? Ясное дело, любопытство победило усталость, и я пошла. Тем паче, что адрес всего на цифру отличался от адреса моих мебельщиков. А дальше… И смех, и грех, и кукареку!

Помнишь, как Карпик девочек в «Женских Факах» гонял? То же самое здесь, только гоняет – громадных размеров тетка в строгом костюмчике, застегнутом на все пуговицы, и сковывающем, наподобие доспеха. Все проходящие собеседования – молоденькие, перепуганные девочки… Двоих я у Карпуши видела.

– Вы на собеседование? – сестра-близнец первой тетки восседает, как вахтерша, за столиком, боком стоящим к двери.

– Я узнать насчет работы, – говорю. – Для чего требуются журналисты? Что за издание?

– Вот! – тетка зачем-то принялась привлекать ко мне всеобщее внимание. – О чем я и говорила! – Обращалась она совсем не ко мне, а к сестре и даме степенного вида, выглянувшей на крик из кабинета, что располагался прямо внутри комнаты с собеседованием. Кабинет этот – одно из двух – мог быть или туалетом, или комнатой главного редактора – другие помещения обычно посреди комнаты перегородками не обносят. Дама перепуганной не выглядела, и выходить из кабинета не собиралась, поэтому я мысленно окрестила ее редактриссой.

– Что случилось, Эмма Вадимовна? – поинтересовалась редактрисса, несмотря на солидный возраст, обнаружив очень приятную улыбку и подвижные, живые глаза.

– Я предупреждала, что объявление давать нельзя! Тут же конкуренты набегут любопытные!!! Весь город теперь будет знать, что мы делаем журнал!

Оказалось, Эмма Вадимовна заходила когда-то к нашему Вредактору и запомнила мою фотографию на стенде работников. Почему? Да потому что Эмма Вадимовна всегда все запоминает, у нее такая работа… Естественно, кем именно она здесь работает, мне никто не сообщил. Минут пятнадцать ушло на то, чтоб убедить присутствующих в моей честности, и донести, что я и впрямь ищу работу, а вовсе не пытаюсь выведать секреты застегнутых на все пуговицы сестер Вадимовных.

– Давайте поговорим. – предложила Редактрисса, выслушав объяснения, и пригласила меня в кабинет. – Объявите пока девочкам перерыв…

За спиной послышалась тяжелая одышка обеих Вадимовнных и недовольный ропот испытуемых:

– Вечно она пролазит к начальству. Блатата какая-то!

Формулировка эта меня страшно рассмешила, и мы с Редактриссой, еще какое-то время тихонечко похихикивали на эту тему.

– Понятие «опыт» в их сознании пока заменено словом «блат», – посерьезнев, резюмировала Редактрисса. – Вообще-то мы планировали набрать коллектив начинающих. Ну, знаете, чтоб обучать с чистого листа…

Она выжидательно замолчала, ожидая опровержений. Улыбалась официально, но очень мило, и даже кофе собственноручно принялась накладывать: малюсенькую коричневую горку с кончика ложки ссыпала в чашку. Это не из жадности – от перестраховки. Узнаю породу стареющих московских красавиц. Пить кофе вредно, но принято, поэтому они находят вежливый компромисс между ритуалами и заботами о себе…

– Но с белым листом сходу кашу не сваришь. Чтоб сварить, как известно, нужен хороший наваристый топор… – Редактрисса была страшно скована в разговоре. – Оттого мы дали объявление… Девочки, – обратилась она вдруг к теткам, – Продолжите мысль…

– Не стоит, – я устала ходить вокруг да около, и бесцеремонно разбила весь антураж. – Я поняла, что вы хотели сказать. О чем будет журнал? Формат, концепция, направленность?

– Ну, уж нет! – возмутилась одна из Вадимовных. – Покуда трудовую к нам не положит, об идее распространяться не будем. Она ж ее потом сама и воплотит. По всему видать – волчица!

Причем говорила это Вадимовна совсем не в обиду, а даже как-то хваля, поддерживая. Еще какое-то время ушло на препирательства внутри начальствующей троицы. В конце концов, Редактриссе пришлось напомнить, кто здесь главный, и кто вообще нашел спонсора. Вадимовны притихли, одинаково насупившись и надув губки, как обиженные дети.

– Понимаете, каждый раз, выходя замуж, я мучаюсь одной и той же проблемой… – начала Редактрисса. – Не хочется повторяться. Каждая свадьба должна быть волнующей, будто первая… А тематической литературы на предсвадебную тему совсем нет. Мы с текущим мужем познакомились в брачном агентстве… Он был там хозяином. Я на нашем с ним опыте доказала, что его предприятие действительно работает.

Пока до меня доходило, куда и зачем течет ее муж, Вадимовны раскатисто хохотали. Видимо, формулировки Редактриссы тут считались юмором. Пришлось улыбнуться для приличия.

– Так мы решили делать журнал для женихов и невест. Не обязательно молодых, но неизменно влюбленных, пылких, и жаждущих необычного торжества…

Дальше все пошло, как по маслу. Я задавала правильные вопросы, мне радушно отвечали, искренне изумляясь, что нашелся хоть один человек, который до конца понял их грандиозную идею.

Вообще говоря, ежемесячный толстый журнал с такой редколлегией, посвященный свадьбам – это убийство любого творчества. Никакого негатива, все ажурно, пушисто и розово, с поцелуйчиками и пикантными намеками на предстоящую брачную ночь… Тьфу! Слова «любовь», «чувства» и «сердце» прозвучали в нашем разговоре такое количество раз, что потеряли всякий смысл. Но я сейчас не переборчивая, поэтому я держалась, и даже матом не ругнулась ни разу, даже когда вычитывала вступительную статью первого номера. Прочтя что-то вроде «если зайчик уже нашел свою кошечку, то он непременно должен позаботиться…», я пробормотала, едва слышно: «А как же межвидовой барьер?», чем чуть не лишила себя работы, еще на нее и не устроившись…

– Ну, зачем вы так? – глаза Редактриссы повлажнели, то ли от обиды на меня, то ли от умиления, вызванного статьей. – Мы учим людей ласке…

Прости, ухожу в ехидство. Озлобленность лезет из всех дыр, и нужно затыкать их… пышными подушечками и ажурными розовыми трусиками, инфантильными ласками… не могу, не мое, не умею, но… В общем, в целом собеседование отлично прошло. Им нужен реально действующий журналист, мне – работа. /Купите мои руки, мои мозги…/ Через полчаса разговора кофе делала себе уже сама, победно улыбалась в ответ на испуганные «ахи», смело отказывалась от обезжиренного шоколада из термоса, и вообще, слегка осмелела. За что и была наказана строгим хэппи-ендом.

Попросили время, чтоб посовещаться, но уйти не дали. Высадили в приемную, на обозрение набираемым журналисточкам. Сижу, листаю некоторые материалы, стараюсь елейно улыбаться и не кривиться.

Одна из Вадимовных вернулась к «поступающим». Литературный тренинг у них, оказывается. Эдакая стажировка, вроде «А сейчас напишите врезку под статью о свадьбе знаменитостей». Меня писать не заставляли, присоединиться не предлагали, и вообще не замечали совсем. Пригласили в кабинет, когда Редактрисса, засунув под локоны телефончик совсем невидимых размеров, умчалась куда-то в сторону выхода.

– Значит так, – Вадимовна – та, что изначально негативно была настроена– торжественно сообщила результат. – На испытательный срок вы нам подходите. Только вот что – держаться сдержаннее, и юбку сменить. Нужно, чтоб колени прикрывала, понимаете? А то из-за таких, как вы, количество сексуальных маньяков в городе увеличивается! А мы – журнал нравственный, нам имидж редакции блюсти положено. Я лично буду вас курировать. Побольше сердечности, поменьше экзотики. Старайтесь быть человеком. – это все приказным тоном и с нескрываемым удовольствием от возможности давления. А потом, смягченно, по-матерински, с налетом покровительственного тона: – Не волнуйтесь. Мы из вас такого журналиста сделаем, весь город обзавидуется. Равняйтесь на нас с сестрой. Мы знаем, как лучше и правильнее.

И я ушла. Сидеть дома, отращивать юбку, выбивать из себя экзотику и ждать звонка от своих внезапных покровительниц. Тоска-а-а!

* * *

«Прощай, Димочка!

Вот и тот урок, что не впрок. Хочется простить, но не можется. Рву переписку, потому что шансов на веру больше нет. Избавляясь от следов твоего пребывания, я неизбежно протираю себя до дыр. Пусть! Злые люди шансов на самообман не оставили. Горько ощущать себя заблуждавшейся дурой, еще горше понимать, что заблуждение кончилось.

Тебя нет, Димочка. И все явления твои – плод моего больного, доверчивого воображения и козни насмешников. Запомни крепко, Димочка – тебя больше нет. Совсем. Насмерть».

Объективный взгляд:

И ревет, ревет… То ли от тоски по не свершившемуся чуду, то ли от жалости к своему одиночеству, то ли от бессильной злобы … Попасться на такой примитивный трюк! Как глупо, как унизительно…

Свинтус позвонил пять минут назад:

– Секундочку! – Марина торопливо дописала предложение, закрыла файл, будто Свинтус мог подсмотреть через телефон, взбила волосы, уселась по-турецки на диван и приложила трубку к щеке. – Рада тебе безумно!

И ведь действительно была рада. И похвастаться есть чем, и с нелегкой задачей справилась – Димке уже все описала. Теперь можно было и развеяться. Сговориться о встрече, потащить всех гулять. Пусть с Любочкой, пусть без нее… Ворваться в их размеренную обыденность, поразить собственной успешностью, хохотать и дружески похлопывать ступнями намокший от дождя асфальт. Сегодня непременно хотелось одеть что-нибудь на плоской подошве, чтоб поближе к городу…

– Как здорово, что ты позвонил. А у меня хорошие новости. Почти устроилась на работу. В журнал. Направленность, правда, странноватая, но мы это быстро поправим.

– На какую работу? Зачем тебе в журнал? Сколько можно все с начала начинать?

Свинтус критиковал, конечно, просто по инерции, и она на него совсем не обиделась – настроение не то было.

– Промолчу, что я тебе уже сообщала пару раз о своем бедственном положении, – улыбнулась победоносно, подмигнув отражению в зеркале. Одаривать заслуженными упреками всегда приятно, хотя, по правде говоря, довольно скверное это занятие. Но она тогда к самодисциплине совсем была не готова, и требовать с нее тогда было нечего. Улыбается – и то хорошо.

– Не припомню, – смущенно пробормотал Свинтус, конечно же, вспомнив все последние Маринины звонки и шутливые жалобы.

– Это потому, что твое заштампованное сознание всегда будет видеть во мне сильную и успешную даму, парящую над всеми победительницей. С одной стороны – мне это льстит, с другой – очень мешает, делая тебя бесполезным в критические моменты.

– Во накрутила! Слушай, я тебе потому, кстати, и звоню, чтоб момент твой еще более критическим не сделать. В общем, открываю я сегодня почту, а там спама – целый ворох. Ну, в смысле, рекламы не нужной, всем по интернет-почте такая приходит…

– Ты меня ни с кем не путаешь? – полоснуло Свинтусовской отчужденностью. Как ни старалась, Марина не могла избавиться от чувства, что говорит с человеком, который напрочь ее забыл. Даже запаха, наверное, ее уже не помнит… – Я ж не Любочка, в разъяснениях относительно интернета не нуждаюсь… – все-таки нашла в себе силы отработать пути к контакту. – Свинтус, это я! Свои! Мы ж вместе с тобой сутками, в отсутствии Интернета, острые приступы клаустрофобии ощущали…

– Мало ли, вдруг ты забыла все, с тебя станется, – и неловкость этих равнодушных оправданий все больше портила ей настроение. – А рассказать тебе хочу следующее. Открываю нечаянно одну из реклам на прошлой неделе и читаю: «ручка для агента 007 – все, что вы ею напишете, бесследно исчезнет спустя время, а потом снова появится, и опять исчезнет».

Театральная пауза после этих слов ничего особенного Марине не сказала, никакой трагедии она пока не обнаружила и ждала, скептически сощурившись, продолжения. Ожидала, разумеется, какой-нибудь шутки, или еще чего отвлеченного…

– Не понимаешь? – Свинтус явно сердился. – Ладно, рассказываю дальше. Я сразу все понял, связался с производителями, повез свою машину на экспертизу. Ничего не бесследно исчезают эти чернила – хорошо, правда, что я салон еще не мыл, – остаются кусочки этой гадости. Так вот, надпись, тобою увиденная, ну все эти твои послания с того света – не что иное, как чья-то злая шутка. Понимаешь?

До Марины начало доходить. Лицом побелела, но виду пока не подала, переспросила несколько раз, убедилась на подробностях.

– Провели экспертизу, выявили. На бардачке моей машины остались следы появляющихся и исчезающих чернил. Именно тех, которые через пятнадцать минут после написания проявляются, потом минуту держатся, исчезают и через пять минут снова появляются. Потом исчезают уже навсегда. Вообще разработки секретные, но сейчас все попало в руки коммерсантов, поэтому в продаже найти можно… Ты слышишь меня? Не ведись! Кто-то, знаю твою легковерность и предрасположенность, намеренно пытается обмануть. Не знаю уж, чего добиваются. То ли с ума хотят свести, то ли заставить верить в то, что твои выдумки про контакт с Дмитрием – правда.

– Но ведь…– она вздохнула только, и понуро опустила голову. Только тогда почувствовала, на чем держалась в последнее время – на вере в Димку. На ощущении постоянного его присутствия и покровительства. И не хотела бы просыпаться по утрам, но должна была – знала, что есть существо, которому не безразлично, которое наблюдает и участвует. Она действительно верила в него! Она так верила…

Все становилось на свои места. И ГАИшник, который в строго назначенное время Свинтуса из машины вытащил, и все, что было в поезде, и лестничная клетка Артура…

– Мой тебе совет, – Свинтус продолжал говорить. – Немедленно пойди напиши заявление. Для перестраховки, чтоб шутники эти – если с серьезными намерениями – побоялись дальше соваться. Только сразу предупреждаю, – тут Свинтус сменил тон, и Марина ясно поняла, отчего он так долго молчал, и, хотя еще на прошлой неделе во всем разобрался, ей, Марине, ничего не говорил, – Предупреждаю, что с тобой никуда не пойду и участвовать в этом мероприятии не буду. Мне некогда. И так дома почти не бываю, еще не хватало в твои приключения занырнуть. Пора становиться взрослой, Марина. Я тебе информацию передал, а ты иди пиши заявление. Сама, без меня…

Он убеждал так напористо, защищался так яростно, будто Марина нападала и что-то от него требовала. И было очень горько, что он так относится. Да. Всю жизнь звонила ему по малейшему пустяку. Но ведь не из-за беспомощности, а от родства душ. От искреннего желания поделиться приключениями, а в обузы напрашивать никогда не собиралась…

– Успокойся, – сказала каменно. – И не думала даже просить тебя о помощи. Все и так ясно. За инфо спасибо. Писать никому не буду. Это все… – тут поняла, что уже с собой не справляется, и окончила разговор очень скомкано. – Это все просто шутка. Подумаешь… Извини, мне бежать надо.

Отшвырнула телефон и давай реветь. В голос, будто одна во всем мире. Потом сообразила – не время привлекать соседское внимания – подушкой рот затыкать принялась. Но рот громкий, сильный, фиг с ним справишься… И трясется вся, и на телефон дико так погладывает.

Ждет, глупая, ждет, что Свинтус перезвонит. Почует неладное, вытащит…

Когда стало ясно, что звонка не последует, Марина довольно быстро успокоилась. Села за ноутбук написать Димочке. Надо ж адресата оповестить о его собственном несущестовании.

Дописала, и вдруг такой прилив ярости ощутила.

– Никого! – шепчет, – Ни Димки, ни Артура, ни Свинтуса… Никого не осталось! Что ж, я и сама еще многое могу. Вы у меня все еще попляшете!

Оделась наскоро, в зеркало и не глянула. Все оставшиеся деньги из карманов повыковыривала, вооружилась длинным острым зонтом и двинулась вон из квартиры.

«С таким лицом идут убивать» – подумал старик у подъезда, и потому Марину не остановил и, как обычно, «за жизнь» расспрашивать не стал.

А зря. Ей нужен сейчас был останавливающий.

* * *

Опять объективный взгляд:

Объективность объективного взгляда заметно расшаталась. Сбилась, как прицел, и болтается теперь безнадежно свернутой гусиной шеей. Но я продолжаю повествование. Молчать – значит, совсем забросить анализ и самооценку. Я пытаюсь разобраться в мотивах, отличить ложь от выдумки, шутку от оскорбления… Философствую. Потому что, пока не поздно еще, нужно вынести вердикт – оправдывать Марине Рыбку с Лиличкой, или наказывать… И если в этом не разобраться немедленно, то Марина моя на эмоциях столько наворотит, что потом никогда не разгребешь. Как Ринка с Димочкой…

А Марина? Марина, одержимая целью, несётся к стоянке такси. Кусает губы, глядя в заплаканные глаза своего отражения в стекле окна. Закуривает, достаёт очки. Смешно: темным-темным вечером, на темной полузагородной трассе, в черной волге, сидит барышня в черных очках и пережевывает свои черные мысли…

Представляет, как проберется сейчас в здание к Рыбке. Охранники не заметят – ну, мало ли, отвлекутся на что-нибудь… А она размеренно и жестко простучит каблуками по гулкому коридору. И глаза прищурены, и плечи расправлены и… вытащенный потихоньку у охранников пистолет заряжен. Как вдруг! Из кабинета Рыбки выскочит заплаканная КсеньСанна, побежит прочь, прикрывая лицо руками. И грянет выстрел. И Марина сразу все поймет и ужаснется даже немного, хотя только что собиралась привести Рыбку к такому же финалу.

«Отношения Рыбки и Лилички всегда настолько похожи на союз Брик и Маяковского, что подобный финал напрашивается сам собой» – рассуждает Марина, пугая таксиста решительным выражением лица и сосредоточенностью.

Перед самоубийством Маяковский был в состоянии страшной депрессии. Предчувствовал беду, ощущал, как начинается травля. Несколько газетных статеек с намеками, вынужденное вступление в литературную группировку, с которой всю жизнь был не согласен, пьеса, премьеру которой не посетили важные чины… В то время это однозначно показывало на предстоящие гонения. Он сразился бы с кем угодно, он не сознался бы, не поддался, в открытом бою оставался б собой до конца… Но пока его ломали не этим – ожиданием травли. Самое страшное для решительного человека – это затаенное ожидание. Плюс личная жизнь. Лиличка с супругом ненадолго уехали за границу. Казалось бы – какая Маяовскому разница? После очередных, на этот раз довольно грязных (у Лили новое увлечение, не сказать конкретнее – новый любовник) разборок, отношения решено удерживать в рамках дружеских. И получается! Рамки не трещат уже под натиском страстей, и Маяковский увлечен другой – Лиличка любезно познакомила с ним восхитительно красивую молоденькую актрису МХАТа Веронику Полонскую. Маяковский послушно потерял голову и искал утешения в 21-летней актрисе. Но та – не Брик – и воодушевить перед лицом общегосударственной травли не может. Попросту не понимает многого, в отличие от давно поднаторевшей в интригах советского строя Лилички. Кроме того, Вероника замужем, а Маяковский давно уже хочет тылы и семью, а не пылкий незаконный амур, урывками и без серьезности. Он почти безумен, умоляет, требует, грозится. Настаивает, чтоб актриса немедленно – да, прямо сейчас, не заходя домой, не разговаривая с мужем, не идя на работу в театр – осталась с ним, и никуда больше не уходила. Это истерика. Это глупая проверка ее чувств. Результат – Полонская соглашается со всем, и просит лишь один вечер, чтоб объясниться с близкими. Маяковский против, в отсрочке ему чудится подвох, она выбегает вся в слезах, и уже на лестнице слышит выстрел. Застрелился… Ирония судьбы: тот, кто громогласно осуждал уход Есенина, укорял поэта в слабоволии, писал назидательно-пародийное: /В этой жизни помереть не трудно,/ сделать жизнь значительно трудней/ именно этот человек спустя пять лет сам становится известнейшим самоубийцей…

Лиличка – та, которая не Брик, а из современности – давно приручила Рыбку вполне Бриковскими методами. И, если верить теории повторяемости сюжетов, развязка должна быть близко. У Рыбки солидные неприятности на работе. КсеньСанна, которую чуть ли не намеренно подложила в постель Геннадия Лиличка, своей ролью во всей этой истории очень походит на Полонскую…

В общем, если бы, обойдя охранников, подкравшись к кабинету Рыбки, Марина увидела выбегающую КсеньСанну и услышала выстрел, немедленно подумала бы, что Геннадий застрелился.

«Опоздала. Убивать не придется, потому что сюжет сбылся и Рыбка исчез самостоятельно…» – шепчет Марина, представляя себе все вышеописанное. Делает вид, что нечаянно, хотя, на самом деле, понимает, прекрасно понимает, чем могут быть чреваты подобные ее рассуждения. Скажем откровенно, Марина думает так, помня – где-то в глубине души даже надеясь – что все придуманные ею аналогии обычно сбываются.

Конечно, она не собирается никого убивать. Едет посмотреть в глаза, высказать… А думает все это просто потому, что надо как-то заглаживать вину перед чувством собственного достоинства. Пикантные картины мести бальзамом льются на ущемленное самолюбие.

Ох, Марина, знаешь ведь, знаешь, какой опасной бывает порой сила твоей мысли. Ты совершаешь убийство, не разгоняя свои аналогии! Опомнись!

* * *

Все еще объективный взгляд:

Меня не слышит, потому что не прислушивается. Мчится, не разбирая дороги от такси к киоску. Увидела там Лиличкину машину и сочла это за перст судьбы. Лиличка ехала одна, и как обычно, по пути из одного офиса в другой, подскочила к киоску за сигаретами, машину при этом не закрывая.

Нет, вы посмотрите, что делает? Батюшки, ну совсем ненормальная! Залезла на заднее сидение, пригнулась, притаилась… Причем все на порыве. Клянусь, она и сама не знает, зачем это делает…

Едут. Марине страшно дышать, потому что быть замеченной при таких нелепых обстоятельствах совсем не хочется. Представляет, как Лиличка сейчас доедет до пункта своего назначения, бросит машину на офисной стоянке. Представляет, как тихо-тихо, крадучись, чтоб не дай бог не засекли корпоративные охранники, она – Марина Бесфамильная, обиженная, униженная, обманутая – выползет из своего укрытия и мелкими шажками побежит к остановке, чтоб ехать домой. И как потом никогда не простит себе, что так глупо себя вела. «Нет уж!» – накручивает сама себя. – «Раз втащила себя в такую ситуацию – надо что-то делать. Немедленно, решительно!»

– Паркуйся медленно и осторожно. У меня пистолет! – это не сон. Это действительно происходит. Резко выпрямившись и приставив к пояснице Лилички набалдашник зонта, Марина прикрыла его своей курткой. Лиличка, кажется, верит:

– Блин! – реагирует странно, вполне искренне закатывая глаза, – Сколько раз Генка умолял, чтоб ездила с охранником, или хотя бы не оставляла машину открытой! В прошлый раз магнитофон украли, теперь вот опять неприятности.

Лиличка пытается дружески улыбнуться и даже начинает поворачивать голову, но Марина пихает ее зонтом очень уверенно и зло.

– Все, поняла. Двигаться не буду. – Лиличка не напугана, а, скорее, восхищена ситуацией. Для нее все это отличное, интересное приключение. – Говори, что хотела?

Снаружи видно, как Лиличкина машина невинно подъехала к обочине и спокойно остановилась.

– Рассказывай, – Марина никак не может заставить голос звучать ровно. Хрипит, словно матерая уголовница, и тем, наверное, еще больше пугает Лиличку. – И про появляющиеся чернила рассказывай, и про то, как вы с Рыбкой мне в редакцию звонили, и про Артура, перед которым подставили…

– Я изначально была против, – Лиличка вздыхает и на миг Марина даже готова заподозрить ее в искренности. – Но Генку ж не переубедишь…

– Мне плевать, кто виноват, – Марина вовремя прогоняет гуманизм, – Мне нужно знать правду.

– Ха-ха! – не поворачивая головы, но и не спрашивая разрешения на свободные дивжения, Лиличка закуривает. – И что? Расскажу тебе все, ты еще больше обозлишься, и выстрелишь невзначай. У тебя ж нервы не к черту…

– Не расскажешь – точно выстрелю.

– Ох, ну и угрозы! – Лиличка глядит в зеркало и встречается в нем с горящими глазами Марины. Осекается, потому что вдруг чувствует настоящий страх. – Ты ведь, похоже, сама все знаешь. – говорит, уже без всякой иронии, – Да, появляющиеся и исчезающие чернила. Да, Геннадий обозлился и обзвонил свои связи… Тебе нужны подробности? Вот и говорю – я изначально была против тебя вмешивать. Не оттого, что боялась за твое здоровье, а потому что в принципе не хотела с тобой связываться. Непредсказуемость ценю лишь в личном, и не переношу в бизнес-планах. Но Геннадий вбил себе в голову, что Артур вернется за тобой, и что ты знаешь, где его искать и… В общем, ты сама все это знаешь. Потом мне выложили подробности твоего сумасшествия. Ну, что ты влюбилась в какого-то парня, а тот был женат, и жена из ревности переехала его грузовиком… А ты с тех пор слегка не в себе, ходишь, с ним разговариваешь, смириться с потерей никак не можешь…