Текст книги "Между Бродвеем и Пятой авеню"

Автор книги: Ирина Полянская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Annotation Художник Г. Бирюков Полянская И. Н. Между Бродвеем и Пятой авеню: Повести и рассказы. – М.: Дет. лит., 1998. – 315 с.: ил. – (Опасный возраст).

Первая любовь – такая счастливая. И такая несчастная. Мир вокруг тебя так прекрасен. И так несправедлив. Как отличить плохое от хорошего, как понять себя и людей, что живут с тобой рядом?.. Разбирая причины жизненных неурядиц, автор помогает читателю накопить душевный опыт, обрести нравственные ориентиры, внутреннюю независимость, умение понимать и прощать своих близких. © И. Полянская. Текст, 1998 © Н. Соломко. Составление серии, 1998 © Г. Бирюков. Оформление серии, обложка, 1998

ПОСЛАННИК

ПРЕДЛАГАЕМЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА

1. Зеркало

2. Предлагаемые обстоятельства

3. Портрет мамы, сидящей на поваленном дереве

РАССКАЗЫ

Между Бродвеем и Пятой авеню

Сдвиг

Музыка

Выбор

notes

1

ПОСЛАННИК

^{(Повесть)}

Окно его комнаты было увито диким виноградом, поэтому свет в полном своем объеме в квартиру не попадал. Людмила Васильевна, Колина мать, однажды весной разбила у подъезда их дома цветочную клумбу. Дворовая ребятня, вооружившись детскими лейками и лопатками, с удовольствием ей помогала, но их матери, скучающие по вечерам на скамейке, отнеслись к этой новой затее Людмилы Васильевны с неудовольствием. Казалось бы, что тут такого: ведь для детей этот труд в радость, не просто возня в песочнице... Но Коля чувствовал: когда его мать, сопровождаемая детворой, поливает цветы или идет к куче гравия, завезенного рабочими для каких-то строительных целей да так и оставленного на произвол судьбы, вокруг скамейки с сидящими женщинами клубами закручивается какая-то странная недоброжелательность. А ведь в результате усилий матери их двор преобразился: уже раскрылись настурции, ноготки, принялась тыква, белые звезды табака благоухают так, что их аромат достигает квартир. Мать пробовала сагитировать женщин на то, чтобы весь двор таким образом украсить цветами, детскую площадку окружить кустами калины, но ее благие намерения разбились о непонимание скамейки. «Тебе нечего делать, так давай, давай, трудись», – улыбаясь, отвечала за всех Проклова из второго подъезда, работающая кассиршей в универмаге и пользовавшаяся во дворе среди женщин неограниченным авторитетом. «А вам есть что?» – спрашивала Людмила Васильевна. «Есть, есть, – снисходительно смотрели на нее снизу вверх, – мы лучше книжку почитаем». – «Так в книжке как раз и написано, что мы должны повсюду насаждать деревья, цветы, бабочек, чтобы каждый шаг человеческий сопровождала красота, а не скука, и природа улыбалась бы нам». – «Нам дома улыбается большая стирка, – возражали ей, глядя в другую сторону, в сторону овощного ларька, у которого разгружалась машина с капустой. – Дома ждет немытая посуда, недовязанная шапка, слишком много всего, чтоб еще работать и на улице». – «Улица тоже наш дом», – не сдавалась Людмила Васильевна. «Так и вся земля, если на то пошло, наш дом, как поется в песне. Пусть трудится тот, у кого есть на это силы». «Вова, смотри не запачкайся! – громким голосом выговаривала Проклова ребенку. – Надоело каждый день за тобой отстирывать!» Людмила Васильевна круто разворачивалась и уходила полоть свою грядку; женщины с недоверчивой улыбкой смотрели ей вслед.

Коля думал: мать к ним просто подхода не имеет. Присела бы на скамейку, посудачила о том о сем, глядишь – и женщины стройными рядами пошли бы за ней с граблями и лопатами. На субботниках-то вон как работают! Будь жив отец, он бы их мигом согнал с насеста. Отец так азартно будоражил и тащил всех за собой, что ему трудно было в чем-либо отказать. «Ты не столько живешь, сколько всю жизнь что-то отстаиваешь и за что-то борешься, а с людьми так нельзя: каждый человек – запертый дом, его нельзя все время брать приступом, надо уметь и ключи подбирать», – говорил он ей. Колин отец был строителем, бригадиром, он-то умел ладить с людьми, иначе «черта с два они мне сложат стену». «Не только бульдозером можно гору свернуть, но и умным словом», – поучал отец.

Дикий виноград, высаженный у самой клумбы, вгрызся в почву и помчался наверх, цепляясь за малейшие выступы. Кухонное окно и лоджия большой комнаты, где жил Коля, через несколько лет заросли, как средневековый замок; на втором этаже дружная семья Ивановых умерила его прыть, сразившись с растением при помощи ножниц, но виноград и в ус не дул – на этом пространстве он несколько сократился, пошел по бокам, а уж выше эстафету принял отставной полковник Таборлев, который, правда, попытался было пресечь вертикальное течение винограда ради экономии электричества, но Коля сумел его уговорить. Раз в месяц Коля заводил замечательные старинные часы Таборлева, вещь деликатную, с музыкой, пережившую многих хозяев. Часы были в виде летучей мыши, меж перепончатых крыл которой помещался циферблат. Коля оказался единственным мастером, поддерживающим жизнь в утробе старой летучей мыши. Таборлев говорил: «Помру – возьмешь их себе, Николай. Все слышали? – грозно обращался он к двум своим котам. – Помру – Николай возьмет себе часы. Да и котовских тоже прихвати, они у меня звери нежные, без присмотра подохнут». Коля обещал. Таборлев, однако, был еще полон жизни, каждую неделю исправно навещал местные власти, выговаривая им за всякую ерунду – например, за то, что на деревьях вокруг дома по утрам немилосердно орут галки, или за весы в продовольственном магазине с шаловливой стрелкой, которая всячески уклоняется от действительного положения дел на своих чашах. На Таборлеве течение винограда оканчивалось, дальше была крыша, заросшая антеннами, синий воздух, облака, небо, где не за что было уцепиться.

Каждое утро Коля просыпался в своей большой комнате и несколько минут лежал, закинув руки за голову, прекрасный мир мерещился ему сквозь багровеющую гирлянду винограда – картина, как бы покрытая золотистой пыльцой уходящего лета. Желтые, легко пропитывающиеся солнцем листья кленов перемешивались с мелкой листвой плакучей березы, ее горностаевый ствол перекрывался ржавой купой рябинки, которая была березе по пояс. Листва падала сама по себе и сбитая птицами, особенно сороками с мазутным оперением, и невозможно было представить себе скучную стену соседнего дома, предполагалось другое: дачи, грибной аромат, березовый лес, не тронутые наступающей осенью поляны, болотца, усыпанные клюквой, – и скакун, которого медленно выводил из тумана мальчик-подпасок. Коля ловким молодым движением попадал в седло и путешествовал по владениям осени, бормоча стихи, слова любви, чушь невероятную, которая имеет смысл лишь для двоих. Избушка светилась за деревьями, речной проблеск окон, увитых диким виноградом, две елки с седой, какой-то реликтовой зеленью охраняли порог. Заслышав ржанье скакуна, она выходила в простом платье, без ухищрений в прическе, улыбалась счастливо и обреченно. Разговор начинался душевный – о ком? о чем? – ведь и слов-то таких никогда не было между ними, и интонаций. Взявшись за руки, они шли в глубь леса, и живые тени трепетали, порхали по ее лицу, делали его еще прелестней, добрей; когда она опускала глаза, длинные тени ресниц падали на щеки, шелковистые брови блестели, пушились, как бывает у совсем еще юных девушек... Но пора, пора было удаляться, вскочив на скакуна, отрешаться от ее очаровательного присутствия в нем, надо было идти к матери в больницу, и, в последний раз глянув вдаль, где была иная жизнь, и время, и здания деревьев, Коля вскакивал с постели, потягивался, подходил к окну.

С каждым днем в сентябрьской листве все больше таяло зеленое, все явственней звучали намеки осени, и Коля вспоминал прочитанный в детстве рассказ о том, как больная девушка решила, что смерть придет за нею в тот час, когда с дерева упадет последний лист, а художник, влюбленный в нее, как Коля в Иоланту, нарисовал этот лист и прикрепил своей вечной любовью к ветке, а сам, простудившись в ненастье, умер. Как точно Коля тогда угадал, что люди должны умирать прежде своей любви, что любовь нельзя переживать и продолжать за горизонт.

Коля с отцом и матерью приехали в этот город на строительство большого машиностроительного завода. До этого они жили на Украине. Городу еще не было и десяти лет. Одно время он усиленно разрастался; большие дома, как великаны, наступали на окрестные Липяги, Сумароковку, Величково, высасывая оттуда людей, подминали куриные избушки, огороды, сарайчики, шагали через рощи и поляны, болота и пустыри. Завод построили, и он стал давать продукцию. Но вскоре произошла авария, поскольку выяснилось, что два цеха построены не на том месте. Под ними протекала какая-то подземная река, про которую и прежде знали, но в расчетах оказалась ошибка: вовсе не на той глубине, на которой полагали, текла коварная вода. Однажды весной подпочвенные воды подмыли фундамент, и два цеха вместе с оборудованием осели, под обрушившимися перекрытиями чуть не погибли люди. Завод вынуждены были остановить на капитальный ремонт.

В первые годы строительства город жил единым праздничным чувством, которое бывает в начале всякого большого дела. Зимин, директор завода, отец Колиной одноклассницы Ланы, торжественно объявил, что рабочий поселок Астаповский вскоре будет переименован; на лучшее название молодого города объявляется конкурс, в котором могут принять участие все желающие. Это был полный веселой силы и склонный к широким жестам человек. У него тогда не было еще собственного кабинета с кожаным диваном и ковровой дорожкой, он ютился в комнатушке при гостинице, с секретарем, сидящим прямо в коридоре за шатким столиком, на котором беспрерывно трезвонил телефон. Как и прочее начальство, Зимин с семьей еще жил в бараке, а в центре поселка уже началось строительство огромного Дома культуры – дворца, в котором собиралась править Людмила Васильевна, очага культуры, без которого нет ни города, ни человека. Зимин был современным человеком, он это понимал. Людмила Васильевна сама заказывала его оформление, потом закупала мебель, инструменты, портьеры, ковры и прочее.

Еще не открылся ее дворец, а она уже съездила в областное культпросветучилище и в Институт культуры, иначе называемый КУЛЕК, и приискала там специалистов, людей азартных, горячих, как и она сама. Несчастье, которое произошло с заводом, не сразу отозвалось на Доме культуры – разве что теперь не каждое начинание Людмилы Васильевны приветствовалось отделом культуры и преемником Зимина, вышедшего на пенсию. Но уже и так было сделано многое, несколько лет дворец мог существовать на минимуме отпускаемых средств. Здание не требовало ремонта, инструменты – замены, декорации – обновления. Людмила Васильевна на эти мелочи жизни не обращала внимания, главное, что у нее были люди, которых она любила, на защиту которых вставала во весь рост; люди, которые почти весь день, как и она сама, проводили в Доме культуры: возились с ребятней, сами шили костюмы из всякого старья, сами делали кукол, писали сценарии, сажали деревья, выезжали с агитбригадами в окрестные села и на полевые станы. Даже тетя Сима, уборщица, и та была творческим человеком, дворец под ее шваброй блестел, как зеркало.

Грустный Зимин, постаревший от неожиданной тяжести свалившейся на него свободы, часто заявлялся теперь к Людмиле Васильевне в Дом культуры посмотреть на свое детище. «Возьми меня, что ли, библиотекарем», – притворно тяжело вздыхал он. «Приходи, – в тон ему отвечала Людмила Васильевна. – Я-то возьму, да ты сам не пойдешь, гордость не позволит – суетное в данном случае чувство. Погляди на нашего кукольника, он тоже с больших высот слетел, когда-то в кино снимался, в столичном театре играл, а простым Домом культуры не погнушался. Посмотри, какие спектакли ставит! И я, между прочим, когда-то неплохо малевала, выставлялась на выставках, надежды подавала... Везде, дорогой ты мой, можно дело делать, а не киснуть в гордом одиночестве, от которого никакого прока ни тебе самому, ни людям...» – «Нет, со мной все, завод меня съел, я теперь ни на что не годен», – отмахивался Зимин. «Завод в человеке кончается только вместе с жизнью, – остроумно парировала Людмила Васильевна, – это ты себе в голову вбил». – «Ну дай Бог тебе не иссякнуть раньше времени, – отвечал Зимин, – а я свое отпрыгал. Вот, пожалуйста, теперь все время ношу с собой валидол... Но посмотреть на вас приятно. Все же это я вам такой дворец отгрохал, другой бы поскупился. Хоть с этим-то ты согласна, Мила?..»

...Со временем город приостановил свое решительное наступление на окрестные деревни, и они, затаившие было дыхание, снова обрели уверенность и спокойно стали заниматься тем же, чем занимались уже много столетий: откармливали живность, собирали урожай, излишки везли на городской рынок. В прежние времена на рынок ходил отец, который, как ребенок, гордился своим умением торговаться. Коля даже как-то стеснялся его бойкости. «Что ж дыня у вас такая дорогая?» – «Аж с Кубани, милый, везла». – «Ну?! А я-то думал – с Луны! А как у вас там с уборкой – по радио передавали, на юге России сплошные дожди...» Коля тянул его за руку от какой-нибудь бабуси с петрушкой: «Будет тебе речь толкать ради пяти копеек». – «Дело не в копейках, а в умении разговаривать с людьми», – отвечал отец. Это умение он высоко ставил в человеке. «Общаться, а не просто балакать, это значит уметь задеть какую-то струну, проходящую и через самую заблудшую душу. У одного она становая, у другого побочная, но если сумеешь ее зацепить – она отзовется, потому что общая, человеческая, учись, сын». Научиться этому было нельзя, это могло только передаться по наследству, но не передалось. Коля был скован, застенчив. Простоте не научишься. Чему угодно, но не этому, старание казаться простым всегда выдает тебя с головой и делает смешным в глазах людей. Коля шел с отцом по улице и видел: идущие навстречу уже улыбаются ему, хотя он еще не сказал своей шутки, а их у него много было припасено, все веселые, хорошие. Слово человека, не обремененного никаким злым чувством – тайной обидой, завистью, ненавистью. Так и прожил свою жизнь налегке, ничего от людей не затаив – никакой выгоды, никакой копейки, никакой мысли, которой нельзя было бы поделиться. А погиб нелепо: поверил на слово подвыпившему механику, который на строительстве нового цеха занимался монтажом оборудования, и, сорвавшись с незакрепленной площадки транспортера, разбился насмерть. Хоронили отца всем городом. Могила его стала одной из первых могил на городском кладбище. Коле тогда исполнилось двенадцать лет. Он был в пионерском лагере и на похороны отца приехал с опозданием из-за проливных дождей, нарушивших сообщение с городом.

Мать в первые три года после его смерти все порывалась уехать к себе на родину, к сестре, проживающей в родительском доме в Борисполе, неподалеку от Киева, но ее отговорили. Да и слишком многое уже привязывало ее к этому городу – могила мужа, работа, друзья и коллеги.

Базар еще только протирал глаза. Пришли самые опытные покупатели, приехали самые расторопные продавцы – они знали, что сейчас можно хорошо поторговаться, поскольку хозяйкам еще надо успеть на работу.

Коля пробежался вдоль прилавков, взял всякой мелочи на борщ, сходил в молочный павильон за творогом, купил два граната и несколько красивых яблок – все это не торгуясь, с видом богатого молодого человека. «И перед кем я так выставляюсь, – подумал он про себя, – ведь случайные, совершенно незнакомые люди, что мне до их мнения? Неужели не видно, что я за птица, неужели они не замечают, как падает у меня сердце, когда они называют цену?» Сердце падает, а пальцы забираются в кошелек, а в кошельке последняя десятка, закрученная в трубочку, отложенная про запас. Да, надо устраиваться почтальоном и разносить телеграммы. Нужно сделать так, чтобы мать об этом не сразу узнала. Он будет потихоньку вкладывать в ее кошелек заработанные деньги: она никогда не помнит, сколько лежит в кошельке, и провести ее будет несложно. «Завтра же пойду на почту», – решил Коля.

На обратном пути он сам с собой спорил – это вошло у него в привычку, после того, как мать впервые попала в больницу. Он вступил в тот возраст, когда человек начинает осознавать самого себя и сравнивать себя с другими. Коля сравнивал не в свою пользу. Он думал: «Вот стоят на базаре мои ровесники, помогают родителям продавать помидоры... Быть может, они прочли меньше книг, чем я, но знают о жизни наверняка больше моего, иначе откуда у них это спокойствие в лицах, уверенность в жестах, независимость в интонациях? Настоящие уже люди, самостоятельные. А я какой – ненастоящий, что ли?..»

Полгода назад, весной у них в школе проходила дискуссия на тему: «Какими качествами должен обладать настоящий человек». Такого успеха не ожидала и сама классная руководительница, большая любительница внеклассных занятий и всяких диспутов. Вначале класс хихикал, от самой плоской остроты взрывался здоровым хохотом, приветствуя дуновение жизни в вялой атмосфере дискуссии. Галина Ивановна нервно усмехалась и вела свое: «Ну вот ты, Тихомиров, скажи, что думаешь? Громче, мы не слышим. На переменах у тебя такой звонкий голос прорезывается, аж в ушах звенит, а тут что же?.. А ты что отмалчиваешься, Черемина?» Коля не таясь читал в «Науке и жизни» статью о радиопеленгации. Лана, наслаждаясь в душе беспомощностью классной, ткнула его в бок пальцем:

– Пиф-паф. Лучше б на час раньше отпустила, зануда – детям нужен свежий воздух.

– А ты, Зимина, что думаешь? Ну-ка выскажи свое мнение, ведь оно у тебя есть, не так ли?..

Лана приподнялась так устало, точно высвобождалась из невидимых оков, и уставила свои большие глаза на учительницу.

– Лично я, Галина Ивановна, – кротким голосом сказала она, – думаю, «что в человеке все должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и одежда...»

– И зарплата, – подсказали ей сзади.

Класс довольно захихикал.

– Это чужое мнение, а я спрашиваю твое собственное.

– Мама говорит, – тем же голоском продолжала Лана, потупившись, – что мне еще рано носить туфли на высоком каблуке. А уж собственное мнение иметь – и подавно!

Эта шутка повлекла за собой бурю. Особенно взъярились девочки, не любившие Лану, у которой вообще был дар плодить вокруг себя недоброжелателей. Спорили, как это бывает часто, ни о чем, потому что никаких таких заветных мыслей эти головы еще не успели выносить, но язык уже был достаточно острым и бойким, что особенно ценилось сверстниками, язык на добрую милю опережал ум, спорили, лишь бы себя выкрикнуть.

«Митрополиты Введенские и наркомы Луначарские...» – иронически подытожил Коля, рассказывая все это матери. Ему было интересно ее мнение относительно настоящего человека. Людмила Васильевна всегда внимательно выслушивала Колю, положив себе за правило в эти минуты даже руки ничем не занимать, чтобы не отвлекаться.

– К чему же вы пришли?

Коля, довольный тем, что так по-взрослому все это изложил, сказал:

– Пришли к тому, что в нашем девятом «В» нет ни одного настоящего человека, все поддельные. Но крик стоял ужасный. Разыгралось сине море в рукомойнике.

Он не ждал изъявлений восторга от сдержанной матери, но хотя бы на одобрительную улыбку мог рассчитывать за свой красочный рассказ... Людмила Васильевна молча поднялась и ушла в спальню. Тут Коля почувствовал, как все его перья полиняли и попадали на пол, он стоит ощипанный и ежится от прохлады. Но что именно ей не понравилось в его рассказе? Коля в растерянности взялся за веник, потом отшвырнул его и толкнул дверь комнаты.

Людмила Васильевна как ни в чем не бывало протирала тряпкой флакончики у своего трельяжа.

– Ну, в чем дело? – потерял терпение Коля. – Что я такого сказал? То есть что я не так сделал? Надо было выступить как все, что ли?

Мать посмотрела на него в зеркало и отложила тряпку. Сдержанность слетела с нее, глаза ее гневно сузились.

– Выступать или нет – твое дело, а вот тон превосходства, с которым ты все это изложил, не делает тебе чести. Поверь мне, бесплодное дело считать себя умнее других. Так только дурак может думать или оборотистый хам. Тебя, наверное, интересует, что я думаю о настоящем человеке? А вот что – настоящий всегда должен уважать других и себя. Отец твой был такого же мнения. Все, аудиенция окончена.

Жестокая отповедь, но Коля и сам временами сознавал, что его иногда следует щелкнуть по носу. Во всяком случае от двух женщин – от матери и Ланы – он еще мог это вынести.

Семья Ланы Зиминой была совершенно не похожа на его собственную. Прежде Коля полагал, что во всех семьях думают, говорят, поступают точно так же, как и у них в доме. В его семье говорили как думали, поступали как говорили, ничто ни с чем не расходилось. Открытие, что все люди, оказывается, разные, пришло к Коле недавно и многое заставило его пересмотреть, над многим задуматься, в том числе и над природой самого открытия: все, оказывается, уже есть, надо только самому открывать, открывать невидимые двери, это и есть опыт. Люди как деревья – разные. Одно растет в тесном лесу, в соседстве с другими деревьями, и не знает, где кончается одно, где начинается другое: ветка переливается в ветку, тень переходит в тень, общие птицы сквозят через лес всю его жизнь напролет. Другое растет над обрывом, над рекой, за его спиной сомкнулись полчища других деревьев, но в лицо дышит простор, оно видит даль, мыслит каждой своей веткой в отдельности. Третье укоренилось на вершине мира, оно озирает жизнь, расстилающуюся у его подножья. Так и человек – один тесно окружен людьми, ни один день его жизни не проходит без них, он видит мало и судит о жизни по тем отголоскам бытия, что едва различимы в хоре голосов, в суете. Другой видит больше, думает больше, больше понимает, третий вообще мыслью поднялся над миром, объял все человеческое разом, вокруг него просторно раскинулась мыслимая жизнь. Это было первое серьезное Колино открытие. Потом, как следствие его, явилось соображение, что и семьи, оказывается, разные. Он стал присматриваться к взрослым, и следующая мысль показалась ему, привыкшему их почитать, кощунственной: не всех взрослых можно уважать. Его ровесники, видимо, додумались до этого раньше, они были намного смелее его. Например, Лана говорила о своей матери с таким пренебрежительным раздражением в голосе, что Коля только поеживался – для него тетя Нина была существом, не подверженным обсуждению, а тем более осуждению. Он защищал перед Ланой ее мать и не понимал, откуда в нем эта горячность – чужой же, в сущности, ему человек тетя Нина. В нем тогда говорил инстинкт самосохранения – необходимое для жизни чувство, которое легко разрушала в себе Лана. Но Коля чувствовал, что бы ты ни разрушал – любовь, авторитет, веру, – это к добру не приведет, и не стоит поддаваться соблазну осуждать взрослых, но научить этому пониманию Лану не мог, слов таких тогда не знал. Иначе бы он и тетю Нину предостерег, сказал бы, например, что нельзя все-таки становиться с дочерьми на одну доску, разговаривать на их языке, молодиться словечками «фраер», «этот чувак», «меня это не фурычит». Все это создает только видимость равенства. Иногда Коле казалось, что больше всего тетя Нина боится быть застигнутой врасплох на неподходящем к случаю выражении лица, на естественной реакции. Иногда она путала маски, говорила: «Ах, Боже мой, какая жалость», а лицо, не поспевающее за словами, изображало судорожную улыбку. «Бедная женщина, – говорила про нее Колина мать, которая не очень жаловала Зимину, – она не может отдохнуть от притворства, точно ей есть что скрывать от людей, и ее лицемерие имеет какую-нибудь цель, помимо самого лицемерия. Она так боится показать свое глубокое равнодушие к чужим горестям – ведь это неприлично! – что невозможно пережимает, переигрывает».

Зимин был намного старше жены, он теперь ни во что не вмешивался. Такое одиночество читалось в его лице, доверчиво обращенном к экрану телевизора, что у Коли, когда он бывал у них дома, сердце сжималось. Вокруг Зимина шумела молодая и молодящаяся, полная энергии жизнь, ревел магнитофон, звонил телефон (случалось, Лана или ее сестра Лида с удивлением говорили: «Тебя, папа...»), звенели голоса, приходили гости, но все это уже не имело отношения к опальному Зимину. Обычно такие сильные люди, как он, не меняются, они так и умирают, не переменившись в душе, но с Зиминым, после того как он вышел на пенсию, произошла метаморфоза. Он никак не мог свыкнуться со своим новым положением, тяжело переживал свой, как ему казалось, позор. По городу ходил, стараясь выбирать самые безлюдные улицы, чтобы не попадаться на глаза знакомым. Выходя из дома, он вооружался солнцезащитными очками. Ему казалось, что люди смотрят на него с тайным злорадством, перешептываются за его спиной. Зимин никак не мог взять в толк того, что с ним случилось: почему он, крепкий еще мужик, энергичный организатор, толковый работник, оказался не у дел.

В молодости он окончил машиностроительный институт, начинал с простого слесаря, дорос до замдиректора большого сибирского комбината, пока его не перевели на строительство завода в приволжской степи. Привыкший к кочевой жизни, к разъездам, к работе «от гимна до гимна», он встречался с семьей в редкие выходные или дни отпуска, да и те старался проводить на рыбалке или на охоте в кругу друзей и единомышленников. В один день лишившись всего – власти, авторитета, персональной машины, он вдруг обнаружил, что оказался в семье на положении пленника. Пока он строил завод, город, в семье привыкли обходиться без него, и теперь всем он только мешал. Дочери на него покрикивали, помыкали им, вымещая свое раздражение – с уходом отца на пенсию они тоже лишились многих благ, например неограниченного кредита в городском универмаге, подобострастного уважения со стороны иных знакомых и подруг, заметно охладевших к ним в последнее время.

Зимин уже подумывал: не пойти ли ему к своему преемнику и попроситься начальником цеха или, на худой конец, мастером участка?.. Он думал о том, что, может, все случившееся с ним справедливо: слишком долгое время все сходило ему с рук, многое позволялось, было много самонадеянности, даже авантюризма – и вот авария. Может, само время как-то изменилось, загустело, потребовало иных, более расчетливых и трезвых людей, а он не заметил, как отстал от жизни, забронзовел и состарился? Он по-прежнему дергался на каждый телефонный звонок. Поднимался, как и прежде, с рассветом и, чтобы хоть как-то занять себя, готовил завтрак на всю семью, но все его усилия ни в ком не находили отклика. Коле было больно смотреть на него, хотя в его присутствии Зимин как-то оживлялся: «Николай, давай-ка блинов накатаем, побалуем моих бездельниц!» И впрямь были бездельницы. Каждая норовила заботу о доме переложить на другую. «Лидия, я на работе выматываюсь, неужели так трудно слетать на рынок?» – «Пусть твоя младшая потрудится!» – «Чего это младшая, – огрызалась Лана, – пусть старшая подаст пример, вместо того чтобы с утра до ночи с фраерами по телефону трепаться». – «Юноша, – обращалась к Коле тетя Нина, – вы не сходите вместе с нею в магазин? В доме хоть шаром покати. Пороть их надо было в детстве». – «Саму тебя надо было пороть», – холодно отвечала Лана. «Николай, поди сюда, – звал его из своей комнаты Зимин, – оставь их, я сам схожу. Не завидую я будущим супругам моих дочек». У Зимина даже не было права голоса в собственном доме. Он только мог позволить себе спросить: «Нинон, ты подписалась на «Иностранку»?», «Лана, ты зачем надела материно платье, тебе рано с таким вырезом щеголять!» – и удовлетвориться невразумительным ответом. «Ты как с матерью разговариваешь?» – выговаривал Лане Коля, когда они оставались одни. «Пусть не лезет, – сверкая глазами, с раздражением отвечала Лана, – осточертело это ее кокетство перед всеми!» – «Опомнись, при чем тут кокетство, тетя Нина мне в матери годится!» – «Да хоть в прабабушки. Слова в простоте не скажет, противно слушать. Думает, что это ей очень идет». – «А тебе не идет грубить!» – «Это мое дело». – «И мое тоже», – хотелось сказать Коле. Лана резко меняла тон, она уже щебетала: «Коля, ласточка, посмотри-ка, что у меня тут с электрофеном, током бьет, проклятый». – «Неси отвертку», – вздыхал Коля.

Что она в нем ценила, так это его неизменную готовность прийти на помощь, что-нибудь отнести, отремонтировать. Всякая техника слушалась Колю так же, как и его отца, который умел делать абсолютно все: мог сложить баню, мебель в доме сделал собственными руками, был большим радиолюбителем. Еще при отце Коля стал ходить в авиамодельный кружок. Специально для Ланы он построил радиоуправляемую авиамодель, которая однажды утром с оглушительным треском спланировала над балконом Зиминых и по радиосигналу сбросила на него букетик ромашек. Но зря Коля старался: Лана уже умчалась на улицу, а на балкон выскочила Лида и покрутила пальцем у виска.

– Ты бы лучше сделал что-то полезное! – прокричала она.

Коля сделал и полезное. По просьбе сестер он собрал телефонный автоответчик – на свою голову, ибо теперь к Лане стало невозможно дозвониться. Его же собственный, записанный на пленку голос противно отвечал: «Зиминых нет дома. У вас есть минута, говорите». Но вскоре по суровому требованию Зимина, тогда еще не вышедшего на заслуженный отдых, Коля разобрал автоответчик, и Лана неделю дулась на него, пока не появилась в нем новая нужда.

Людмила Васильевна обвязывала мать и сестер Зиминых. Она вязала крючком и спицами, как настоящий художник. Очень чувствительная к любой красоте, будь то произведение искусства или человеческое лицо, она была сверх того в высшей степени одарена редчайшим чувством современности. Чувство стиля – такая редкость... Людмила Васильевна могла предугадать, что будет носиться в ближайшем будущем, и была настолько точна в своих предчувствиях, что казалось, она способна приоткрывать завесу будущего и зрить в нем собственными глазами наряды, которые появятся в журналах мод год спустя. Она свободно листала эти журналы, изданные в грядущем, и имела не только общее представление о стиле и покрое, угадывала и детали: какие ткани будут пользоваться спросом, какие украшения войдут в моду. Она отважно демонстрировала в городке, где все носили выше колен, длинные платья с оборками; в тот сезон, когда все хватали кримплен, она уже шила наряды из хлопчатобумажных тканей – настоящие ситцевые откровения в русском народном стиле. Продавщицы магазинов, умеющие держать нос по ветру, быстро сообразили, что если Людмила Васильевна берет залежавшийся вельвет, то это не из одного бабьего каприза, тут что-то есть. И уж как благодарили они, когда Людмила Васильевна подсказала девушкам взять по верблюжьему одеялу, партию которых завезли в универмаг: оказалось, одеяла можно было распустить и вязать из шерсти что душе будет угодно. В швейном училище девочки-ученицы шили изделия из плащевой ткани – плащи и платья, которые никто не покупал. Людмила Васильевна, неугомонная душа, изобрела изящного покроя комбинезон, сделала лекала и отдала закройщицам, а они уже пустили комбинезоны в производство для учениц. И поступили очень своевременно, ибо эта же модель появилась в журналах, продукцию расхватали в два счета, и училище, благодаря инициативе Людмилы Васильевны, выполнило план.