Текст книги "Дорогая кузина"
Автор книги: Ирина Лобановская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)
Вадим теперь ждал письма из Москвы. Он даже предупредил о нем секретаршу, которая, конечно, тотчас загорелась любопытством.
– По поводу учебы, – соврал Вадим. – Хочу на следующий год попробовать поступить учиться.
– И куда надумал?
– В Литинститут, куда же еще! – Вадим словно удивился вопросу.
– А как же семья, пацанчик?
– Что ты такая прилипчивая? Все всегда хочешь знать! Обо всем тебе расскажи, прямо душу вынь да положь! Я ведь учиться собираюсь, а не от семьи сматываться! Получу диплом и вернусь.
– Ты его сначала получи! – логично и ехидно заметила секретарша, считающая себя незаслуженно отвергнутой Вадимом, а его – отвратительным типом с невероятным апломбом.
Впрочем, если бы он клюнул на ее чары, все преобразилось бы в одну секунду. Охлынин превратился бы в гениального поэта, которому Тамара, разумеется, не ровня, а вот она, Леночка, прелестная кудрявая круглощекая пышечка – в самый раз.
Однако трудилась оскорбленная секретарша хорошо. И когда пришло долгожданное письмо с московским штемпелем, сразу принесла его корреспонденту-зазнайке.
– На, получай свое сокровище! – Она небрежно бросила конверт ему на стол. – Езжай учись, глядишь, умнее станешь!
И тактично выплыла из комнаты.
Вадим нетерпеливо схватился за письмо. Ариадна писала красивым, размашистым почерком, но очень скупо. Все содержание ее коротенького послания сводилось к одному – им нужно встретиться не на вокзале и не пять минут, а в нормальной обстановке, и поговорить. Нормальной обстановкой она вполне разумно и объективно считала свою московскую квартиру. И для этого Вадиму предлагалось немедленно выбить себе в редакции командировку в Москву – ведь он корреспондент! – купить билет на самолет и явиться пред карие очи Ариадны в самый кратчайший срок. Иначе… Нет, перспективы она не намечала и не предсказывала, но из ненаписанных, зато явственно проступающих на бумаге строчек становилось абсолютно ясно, что на загорелую Ариаднину ручку претендует не один москвич.
Вадим прочитал письмо два раза и впал сначала в панику, а потом в глубокое уныние.
Столичная жительница плохо представляла себе жизнь провинциальных журналистов. Да кто и когда из них мотался в командировки в Москву?! И зачем, когда местные газеты освещают исключительно родной край, а центральные новости берут из тассовок?
Главный редактор, правда, иногда ездил в Москву, но на то он и главный. А кто такой Вадим? На каком основании он будет выпрашивать себе командировку?!
В состоянии полной безысходности и беспросветности, на грани нервного срыва и застала Вадима вернувшаяся Леночка, чтобы выпытать у него все подробности. Он глянул на нее невидящими, такими мрачными и жуткими глазами, что она по-настоящему перепугалась.
– Ну, ты что! – воскликнула она. – Так переживать из-за какой-то дрянной бумажки со штампом паршивого института! Да плюнь и разотри! А чего пишут-то?
– Лена, – трагическим шепотом начал Вадим, – мне нужна командировка в Москву. Хотя бы на два дня! Посоветуй, что делать. Если ты мне не поможешь, меня не спасет никто!
– Что же это делается?! – запричитала Леночка. – Ты страшно изменился прямо за две минуты! Осунулся, постарел… Ты ведь знаешь, какие у нас могут быть командировки в Москву…
– Знаю, – так же драматично согласился Вадим. – Потому и прошу мне помочь.
Секретарша призадумалась:
– А без командировки ты туда полететь никак не можешь?
– Да как?! – заорал взвинченный Вадим.
Леночка легко простила нервному поэту его крик.
– Возьмешь билет на вечерний рейс в пятницу, а вернешься вечером в воскресенье. Или тебе обязательно нужны будние дни?
– Не обязательно… – пробормотал Вадим, и его глаза приобрели осмысленное выражение. – А деньги на самолет? У нас нет… Считаем каждую копейку. До моей получки еле доживаем… А Илюшку Тамара дает соседке потискать за жратву… Напрокат.
– Как это? – удивилась Леночка.
– А так! Соседка бездетная, муж армянин, богатый, отличную мягкую обувь на заказ шьет, денег девать некуда! И эта тетка все время приносит для Ильи то молоко, то кефир, то пюре витаминные… И нам с Тамаркой подбрасывает то курицу, то здоровенный кусок мяса. А за это требует потискать Илюшку. Баба она могучая, крепкая, как схватит его, стиснет, к грудям прижмет… Он вопит, отбивается, у Тамарки сердце замирает, но молчит, терпит. Ребенка-то кормить надо. И самим лопать.
Леночка пристально посмотрела на поэта и поняла – не врет.
– Я одолжу, – спокойно сказала она. – Отдашь, когда сможешь. У меня мама торгует на вокзале, продает фрукты и пироги. Берут нарасхват. Так что пока не бедствуем.
"Значит, я могу знать ее маму, – подумал ошеломленный Вадим. – Настоящая стыдобища… Вполне вероятно, что она меня и подкармливает по доброте душевной. Хотя в городе не один вокзал…"
– Но… – попытался он возразить.
– Ты хочешь сказать, что это будет очень нескоро? – хихикнула Леночка. – Догадываюсь! Я подожду, пока ты разбогатеешь. А это все равно когда-нибудь случится. Станешь великим и знаменитым… Твои книжки будут лежать в каждом магазине. Вот тогда и отдашь. А еще я завтра подсыплюсь к шефу, он мужик добрый, посетую на твои сложные домашние обстоятельства, семейные сложности и попрошу подкинуть тебе какую-нибудь внеочередную премию. Много он не даст, просто взять неоткуда, но что-то подбросит.
– Лена… – пробормотал окончательно подавленный Вадим.
Она положила перед ним справочник:
– Выбери рейс. Билеты туда и обратно я закажу из редакции. А то на тебя прямо смотреть боязно. Того и гляди наложишь не себя руки, ребенка осиротишь. Негоже! Такой славный мальчишечка…
Леночка повернулась и вышла. Вадим сидел, комкая в руке письмо и тупо глядя в окно, за которым галдел и переливался всеми красками равнодушный и суетливый мир.
Было страшно и радостно одновременно, как бывает, когда взмываешь на качелях высоко вверх. Тогда в тебе все замирает от страха и радости…
Улетел Охлынин в Москву в ту же пятницу.
7
Инга провела с Павлом почти месяц, не расставаясь. Они вместе загорали, плавали, бегали в кино. Их часто сопровождал Илья, пока никому не мешавший.
Павел плел свои веселые байки, и всем трое чувствовали себя преотлично.
Паша вырос в небогатой семье и ночами подрабатывал охранником в научно-исследовательском институте. Зарабатывать деньги он решил довольно случайно, после первого курса.
Тем летом он тоже мотанулся на месяц с друзьями на юг. Мать потребовала писать, чего он терпеть не мог, и дать телеграмму о своем приезде. Встретила его на вокзале и тотчас начала пилить, чем занималась всю сознательную жизнь Павла.
– Как ты одет? – возмущалась мать, не стесняясь ни пассажиров, ни встречающих, ни стоявших неподалеку друзей сына. – Худой, грязный!.. И девушки какие-то подозрительные! И приятели жуткие!
– А ты все так же кричишь! За месяц ничего не изменилось, – флегматично заметил Паша, вскидывая на плечи рюкзак.
Хотелось поскорее увести мать, чтобы друзья ничего не услышали. Было стыдно за мать.
– А-а, вот оно что! – закричала она с новой силой, словно обрадовавшись хорошему поводу. – Я, значит, кричу! Зато ты там загораешь и развлекаешься! На мои деньги, между прочим! Это ничего?! В порядке вещей?! И после этого можно предъявлять мне претензии?!
Вот тогда Паша нашел себе подработку и отдалился от родителей еще больше.
– Моя работа – фикция, – рассказывал она Инге. – Вахтеры и охранники кого проверяют? Посторонних. А на самом деле стибрить скорее способен тот, кто в этом учреждении трудится или бывает. Ну, положим, захочу я чего-нибудь украсть. Начну ходить в НИИ по делам, стану почти своим. А сам примечу, в какую смену на вахте нормальный охранник, а в какую – алкаш, который ни за чем не смотрит. Тогда приду и унесу, что хочу. Всего и делов! Поэтому особо я там не парюсь. Сижу себе и книжечку почитываю.
Инга внимала с интересом и больше помалкивала. Рассказывать о себе ей было нечего.
Однажды на пляж явилась компания откровенных гопников. Две плюс один. В воде парень, не умеющий в силу своих умственных способностей додуматься до других приколов, начал, поднырнув, хватать девок за ноги и попы. Девчонки первыми выскочили из воды, и тупой приколист заорал на одну из них:
– Идиотка, чего скачешь козлихой?! Я с тебя трусы чуть на ходу не снял!
Девица, не оборачиваясь, ответила, даже не злобно, а вполне обыденно и так же громко:
– Чтоб у тебя яйца отвалились!
А он, ничуть не стушевавшись, гаркнул весело:
– Да у меня же их четыре! Все не потеряю!
Весь честной народ многолюдного пляжа возмутился. Особенно молодые мамочки, а их тут хватало. Компании пришлось спешно ретироваться. Павел почему-то задумчиво и пристально посмотрел на Ингу.
– А в воде ничего… Интересно, наверное… Надо попробовать…
– Что попробовать? – не поняла она.
Паша засмеялся и перевел разговор на другое.
– Я давно понял, в чем мое главное достоинство, – признался он Инге. – В моей безбрежной контактности и умении общаться с людьми!
Инга фыркнула.
– И нечего тут хихикать! – невозмутимо продолжал Павел. – Я запросто, в два счета нахожу общий язык с любым и каждым, независимо от его возраста, образования и происхождения. Поэтому люди ко мне тяготеют, прилипают и меня ценят.
– Не слишком скромно так говорить о себе, – заметила Инга.
– А ты собираешься жить скромно? Зря! Не советую. Пропадешь! Человеки затопчут. Они для этой цели выбирают как раз безответных, кротких, тихих. И никто никогда не обернется, чтобы поднять упавших и им помочь. Самая большая глупость – позволять себя бить и забывать. У тебя в голове бедлам. Не обижайся, а слушай дальше. Там, в этом умном НИИ, мне вдруг понравилась девчонка-аспирантка. Но вижу: она не желает обращать на меня никакого внимания. И прекрасно все понимаю… Если задам ей вопрос в лоб, почему она меня постоянно обходит за километр, то услышу, что я грязный пьяный охранник. Она не знала, что я студент. А девки – они нередко брезгливые.
– Но на это ей можно заявить, что именно таким и должен быть настоящий мужик, – сказала Инга.
– Не, многие девахи не разделяют подобных убеждений. У них все по принципу: я ношу платья от Кардена и езжу на иномарке, а ты ходишь в телогрейке и грузишь вагоны – ну, что между нами общего?!
– И действительно, ничего, – согласилась Инга. – Только дело, конечно, не в телогрейке.
– Конечно, – кивнул Паша. – Вот к нам в НИИ приезжал иностранный гость. И в проводники ему за неимением никого другого дали меня, сняв с вахты. Теперь этот профессор дома будет рассказывать всем с восторгом и удивлением: "В России даже сторож здания может объясняться по-английски!"
Инга засмеялась.
– Я в юности очень хотел заниматься спортом, – продолжал Павел. – Но, увы, очень долго не находилось девочки, которая бы согласилась заниматься со мной. Не умею говорить комплименты. А с ними любая глупость, пошлость и сальность пройдут незамеченными.
Инга удивилась:
– А при чем тут девочка? Иди на стадион или в спортзал и тренируйся себе на здоровье!
– Да речь не о том спорте, деточка, а о таком, которым только парой можно заниматься! Мне как-то позвонил приятель. Тяжело засопел в трубку… И еще слышно чье-то второе прерывистое дыхание… Спрашиваю: занимаетесь? А он в ответ так же лаконично: занимаемся!
– Ну, он, наверное, вместе с приятелем на тренажерах мышцы качал, – наивно заметила ничего не понявшая Инга.
Пашка заржал. Он словно постоянно проверял ее, на что-то испытывал, и этой проверки она пока никак не выдерживала.
– Поцелуй меня! – неожиданно попросил Павел.
Инга растерялась. Она ни с кем в своей жизни еще не целовалась. Родители и тетя не в счет.
Павел терпеливо ждал. Инга мялась и молчала.
– Не хочешь? – спросил он, не дождавшись ничего путного.
– Почему не хочу?.. Я хочу… – смущенно пролепетала Инга. – Ты будешь смеяться, но только я не могу… вот так сразу…
– Ну, поцелуи – это тебе не вступительные экзамены в институт! – резонно заявил Павел. – Долгая и упорная подготовка здесь ни к чему! Так что ты одно с другим не путай. У тебя голова сильно хромает. Дело в том, что мне пора домой… Кончились время и деньги. Кстати, ты не попросишь своего папахена достать мне билет на самолет? Неохота в кассе полдня париться.
– Попрошу, – прошептала растерянная Инга. – Как быстро все прошло…
– Почему все? Ничего не все! У нас ничего пока не прошло! Думаешь, все всегда пролетает очень ходко, бешеными темпами? И все вокруг вечно твердят: ах, как время бежит! Что ни год, то двенадцать месяцев! Но мы все успеем. Приедешь поступать в Москву, увидимся. А пока махнемся адресами. Правда, я писать ненавижу, поэтому лучше пиши ты, а главное, сообщи, когда приедешь. Проводишь меня в аэропорт?
Инга молча кивнула.
До аэропорта они поймали частника. Он сразу им показался подозрительным – вел себя как-то странно. Нерешительно озирался, дергал машину рывками. Наконец, Инга не выдержала:
– А что это у вас с тачкой? Может, ей в ремонт пора?
Водитель в ответ тяжко вздохнул:
– Ох, девушка! Да я впервые в жизни сижу за рулем. И прав у меня нет. И машина не моя.
После этого честного признания ошеломленная Инга сразу попросила остановиться:
– Спасибо, мы уж как-нибудь пешком!
Павел хохотал и активно голосовал на шоссе, иначе он рисковал опоздать на свой рейс. Но они все-таки успели.
Уже на бегу, на ходу, Павел прижался губами к Ингиной щеке и пробормотал:
– Я буду тебя ждать!
Дома вечером отец справился у понурой Инги:
– Проводила своего кавалера?
– Папа, а почему женское счастье всегда связывают с мужчиной? – вместо ответа спросила Инга.
Отец растерялся перед ее немудреным вопросом:
– А с кем же еще? У женщины должны быть семья, дети… По-другому не получается. Не придумали. Я не знаю, как тебе объяснить… Поговори лучше с мамой.
"Как будто мама что-нибудь знает, – скептически подумала Инга. – У родителей главное – быстренько перевалить самое сложное на другого. Ладно, разберемся без них…"
Она начинала догадываться, что настоящие мудрости и подлинную правду дети и подростки принимают и понимают без всяких объяснений.
Впереди ее ждал последний школьный год перед выпуском, такой тяжелый и страшный… Но о его бремени Охлынины пока не подозревали.
В марте, незадолго до выпускных экзаменов, неожиданно скорчившуюся от боли Ингу увезли в больницу с подозрением на приступ аппендицита. Аппендицита обследования не подтвердили, однако обнаружилось значительно худшее, и Ингу перевезли в Новороссийск (на этом настоял отец) и прооперировали, удалив кисту трубы яичника. Операция прошла благополучно, и очень скоро Инга вернулась домой и в школу. Не подозревая о дальнейших испытаниях, уготованных судьбой. А судьба на этот раз оказалась суровой и безжалостной, что было особенно тяжело для избалованной девочки, выросшей в благополучной, на первый взгляд, семье.
Правда, мать Инги давно мучилась с позвоночником. Но выручали мужество и преданность отца, и Инга не подозревала о настоящих бедах и тревогах почти до шестнадцати лет. Анатолий Анатольевич, твердо стоявший на защите интересов своей семьи, очень любил свою жену и дочь. Лелеял их и по-настоящему страдал, когда болели Инга и драгоценная Элеонорочка. А она болела все чаще и чаще, сильнее и сильнее. Муж собирался везти ее в Москву на консультацию в ЦИТО, но никак не мог вырваться из-за Инги, тоже тревожившей отца все больше и больше.
В ее табеле давно поселились тройки. Но, очевидно, унаследовавшая характер отца, Инга спокойно и мужественно боролась с неудачами, занималась дополнительно и готовилась к выпускным экзаменам. Боролась до поры до времени.
Первую слабость она проявила, вернувшись от врача, которого посетила после операции. Дома с девочкой случилась настоящая истерика. Медик, не учитывая возраста пациентки и не вдаваясь в психологические тонкости, напрямую заявил Инге, что у нее никогда не будет детей. И без того уже измученная мать пошла на следующий день к врачу объясняться и увидела непонимающие глаза. Доктор сказал святую правду, ведь ее теперь не принято скрывать от больных.
– А если вы ошибаетесь? – с отчаянием спросила Элеонора Кузьминична. – Может быть, не стоило торопиться и делать такие категоричные выводы?
Успокоить Ингу удалось с трудом. Но если бы беды семьи на этом закончились!
Девочку отказались освободить от выпускных экзаменов, мотивируя документами, где черным по белому написано: для освобождения срок от операции до экзаменов должен быть значительно меньше, чем прошел у Инги. Да и вообще безусловное освобождение от экзаменов возможно лишь в случае удаления яичника, а не просто кисты.
Инге было трудно сидеть – мешали и болели швы – но мужественная девочка успокоила мать и отца, коротко сказав:
– Все сдам, как положено!
И сдавала. Довольно неплохо, пока не подошла обязательная физика. Ее Охлынины боялись больше всего. Молодой преподаватель физики был мужем Таисии Михайловны… Той самой литераторши, оставившей школу…
Что произошло на экзамене, родители Инги в деталях, конечно, не представляли. Дочка рассказывала скупо и неохотно, хотя восстановить картину с наибольшей беспристрастностью и объективностью все-таки удалось.
Основные составляющие тяжелого дня были таковы: жесткость и злопамятность преподавателя физики, заявившего еще накануне экзамена, что Охлыниной физику не сдать, плохие знания Инги, ее страх и сорванная после операции нервная система. Компоненты, конечно, неважные.
Инга ушла из дома в половине девятого, а вернулась в пять, в слезах… Объяснила матери, что позвонить домой из школы ей не разрешили и что она получила двойку. Потом легла и заснула, приложив к животу грелку со льдом.
Инга прекрасно сознавала, что на первый билет отвечала плохо. Ей предложили тянуть другой. Нервничая все больше, она не справилась и со вторым. Тогда преподаватель физики, смягчившись и, возможно, желая как-то спасти ситуацию, предложил Инге задавать вопросы самой себе и отвечать на них. С точки зрения взрослого человека это выход. Но девочка была подавлена и растеряна и ответила:
– Я не могу так. Вы комиссия – вы и задавайте!
Вероятно, фраза прозвучала с некоторым вызовом. Во всяком случае, классный руководитель Инги позже заявила Элеоноре Кузьминичне, что никогда не была об Инге хорошего мнения, но после экзамена оно стало отвратительным.
Физик попросил Ингу выйти. В коридоре с ней началась истерика, классный руководитель повела девочку в туалет: умыть и успокоить. Однако, сделав резкое движение, биологичка нечаянно толкнула Ингу, и та ударилась о раковину животом.
В тот момент Инга и попросила разрешения позвонить домой и уйти: ей все равно, пусть ставят двойку! Но позвонить не разрешили, а снова отвели в кабинет физики – сдавать в третий раз.
Дальнейшее она практически не помнила. Зато позвонившая вечером Охлыниным классный руководитель с возмущением сказала, что Инга ударилась о раковину сама, специально, и тройка Инги на экзамене по физике – личная заслуга биологички. Когда измученная мать начала робко благодарить учительницу, та прервала монолог и объяснила: преподаватель физики будет завтра в школе на педсовете в час дня и бутылки французского коньяка вполне достаточно…
– А вы тоже будете в школе? – спросила мать Инги.
– Ну конечно, – сказала биологичка и повесила трубку.
Инга окончательно возненавидела людей, ее учивших. Анатолий Анатольевич заявил, что подаст в суд и всех отправит за решетку.
В школе на эти пустые угрозы дружно засмеялись.
– Получили аттестат – и пусть катятся! Радоваться должны! – прокомментировала события классный руководитель. – Семья наглая, гонористая! Папашка без конца твердит о своем великом родственнике! А мы, наконец, отмучились. Скинули горб со спины.
Да, Анатолий Анатольевич часто похвалялся своим старшим братом. Его имя было известно всей стране, а сборники стихов лежали на прилавках любого магазина.
– Продажный мужчина! – посмеивалась мать.
Отцу это не нравилось, но он молчал, все прощая любимой Эленорочке.
Вадим Анатольевич давно уехал из родного Краснодара в Москву, стал популярным поэтом-песенником, и песни на его слова слушали и распевали все. Он получил огромную квартиру напротив Третьяковской галереи, в престижном Лаврушинском, исключительно писательском переулке, где жили одни гении, признанные при жизни. Он женился в Москве вторично и тоже очень давно.
– Сделал ноги от нас с матерью, – повторял его подросший сын Илья.
После переезда Охлыниных в Анапу Инга видела брата крайне редко, в основном летом, когда отец приглашал племянника погостить. Илья всегда приезжал охотно, как из-за самой морской перспективы, так и из-за бесплатного отдыха. Поэтический гений алименты платил скудные и редкие. Уверял, что еле-еле сводит концы с концами.
Тамара когда-то хотела подать на него в суд, а потом подумала, поняла, что ничего у столичной знаменитости, своего нашумевшего и увенчанного славой бывшего мужа ей не выбить, выйдет лишь позор, плюнула и махнула рукой. Да и сын не советовал, хотя был еще мал. Он отличался немалой рассудительностью.
– Проживем! – с юношеской бездумной уверенностью и категоричностью заявил Илья. – Еще унижаться перед ним! Подай, дорогой папенька, на пропитание! Словно подаяние просим! У него теперь своя жизнь, а у нас – своя. И они никогда больше не перепутаются.
– Ты хочешь сказать, что не собираешься встречаться с отцом? – испугалась Тамара.
– А зачем? – пожал плечами Илья. – Я уже с ним встречался в своем раннем детстве. Хорошо, что ничего не запомнил. По-моему, этого вполне достаточно.
– Но он сам может пригласить тебя к себе, – неуверенно предположила Тамара.
Илья выразительно хмыкнул:
– Фига! Не дождешься! Уж этого не будет никогда! Мам, тебе давно пора перевернуть по совету мудрых англичан ту страницу, где пишут о моем великом папашке. Пусть себе пробавляется своими популярными стишатами, а мы станем жить, как сумеем.
Тамара послушалась. Илью все привыкли слушать, несмотря на юный возраст. А Инга просто всегда смотрела ему в рот. После переезда она больше всего скучала по кузену. И радовалась, что отец, по какой-то неведомой ей причине, не отказался, в отличие от своего старшего брата, от Ильи и Тамары.
Однажды она случайно услышала странную фразу, брошенную отцом матери в разговоре:
– Илья – наш единственный наследник, единственный продолжатель наших рода и фамилии.
Мать грустно промолчала.
"Почему только Илья? А я?" – подумала Инга. И моментально нашла простое и очевидное объяснение: ведь он мужчина, а она выйдет замуж и сменит фамилию. Все понятно.
Улыбнулась и надолго забыла об услышанном.
