Текст книги "Ангел-хранитель"

Автор книги: Ирина Буря

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]

Ткнув пару раз кулаком в подушку (а подушка-то чем ей не угодила?), она повернулась ко мне спиной и запыхтела. Нет, это просто смешно! Вот ни единого звука не издает, а я голову готов отдать на отсечение, что пыхтит. И чего пыхтеть – я же пообещал, что и на этот вопрос отвечу! Как ребенок, честное слово: хочу конфету и прямо сейчас; а не дали – смертельная обида на всю жизнь. Хорошо еще, что она спит – судя по переменам в настроении, у нее каждое утро новая жизнь начинается. Вот сейчас точно планы мести строит. Придется мне завтра держаться настороже – она может еще что-нибудь, вроде этого чая, придумать. Нет, ну откуда в ней такая изобретательность взялась? Я ведь каждый день от нее сюрпризов жду – как ей удалось бдительность мою до такой степени усыпить?

– Надеюсь, утром меня никакие сюрпризы ждать не будут? – послышалось вдруг с подушки.

Я вздрогнул. Минуточку, я же ничего не внушал – я просто так думал! Похоже, к сюрпризам не я один готовлюсь. Я улыбнулся: – Не будут, не будут. – Ее ничем не удивишь, а вот меня – это большой вопрос. Я задумался. А так ли я против? До сих пор главной неожиданностью оказалась совершенно новая Татьяна, которая с таким интересом приняла факт моего существования. И такой сюрприз не вызывает у меня ни малейшего возражения.

Я прислушался. Уже не пыхтит – сопит. Опять ежиком прикидывается – вон и волосы почти дыбом встали. И вдруг, не успев даже подумать, я протянул руку и провел ею по Татьяниным волосам. Чтобы иголки пригладить. И тут же замер, ожидая чего угодно. Ах, сюрпризы мне понравились? Ну, сейчас что-то будет: либо в невидимость меня вышвырнет, либо она драться начнет. Вон на подушке уже потренировалась.

Ничего не произошло. Совсем ничего. Татьяна затихла, как будто вообще дышать перестала. Я пристально смотрел себе на ноги – и продолжал их видеть. Я не исчез! Почему? Я же опять до нее дотронулся – и вовсе не обычным движением, словно руку подавая при выходе из транспорта. Я же ее погладил! Еще одна теория потерпела крушение. Я, правда, вовсе не планировал это действие, да и буйство никакое во мне в тот момент не бурлило… Может, в этом дело? Может, меня в невидимость избыток эмоций выбрасывает? М-да. Думать мне еще и думать…

– Ну, все, спи, – тихо сказал я, чтобы вырвать ее из оцепенения.

Спустя мгновенье кое-что все-таки произошло. С подушки опять послышалось сопение, которое тут же сменилось ворчливым: – Между прочим, кровать создана для того, чтобы на ней лежали, а не сиднем сидели. Ночью меня сторожить не обязательно.

А вот это уже из серии вполне ожидаемых явлений. Я негромко рассмеялся. За кем там у нас всегда последнее слово остается?

Глава 13. Белая ворона

Вот так и прошла эта неделя. Мы говорили, говорили, говорили… По очереди. Отвечая на вопросы друг друга. Его большей частью интересовало мое прошлое. Была ли у меня в детстве любимая игрушка? Помогал ли мне кто-то выполнять школьные задания? Какой школьный предмет мне больше всего нравился? Что я читала, и в детстве и потом? Часто ли я не слушалась родителей, и как меня за это наказывали? С кем я дружила в школе, и почему сейчас не встречаюсь с этими друзьями? И так до бесконечности. Почти все мои ответы почему-то удивляли его – приходилось объяснять. Простой короткий ответ – например, из игрушек в детстве я больше всего любила «Конструктор» – совершенно не удовлетворял его, и тут же в меня летело «Почему?». Почему в школе мне больше всего нравилась литература? Ну, потому, наверное, что я всегда любила читать – и до сих пор люблю. С ним, правда, особенно не почитаешь. Почему я в детстве оторваться не могла от волшебных сказок (именно от волшебных, бытовые меня никогда не интересовали)? Отвечая на такие вопросы, я и сама невольно задумывалась – а действительно, почему? Может, потому что мне уже и тогда хотелось очутиться где-то подальше от реальности? Пусть хоть на время. Я, кстати, и сейчас реалистическую литературу не жалую. Серая она какая-то, приземленная – нет в ней места чуду. Почему я никогда не просила помощи у родителей с задачами по физике и математике – мне было проще выговор за «двойку» выслушать? Они, скорее всего, помогать мне не стали бы («Уважающий себя человек, Татьяна, должен сам справляться со своими проблемами»), но я ведь даже не спрашивала. Почему я рассталась со школьными друзьями? Вот это уже было сложнее. Не было там никакого «потому что» – просто разошлись каждый своей дорогой, и все. Может, это вовсе и не дружба была… А может, я тогда нового этапа в жизни с нетерпением ждала.

Но апогеем стал вопрос о том, почему мне так нравится синий цвет. Сколько я ни напрягалась, сколько я ни тужилась, ответ на него я так и не нашла. Ну, нравится, и все. Я себя в нем уютно чувствую. Услышав в ответ на это очередное «Почему?», я поняла, что пора переходить в нападение – в целях сохранения здравости рассудка. И поинтересовалась, почему у него вся одежда тоже в серо-голубых тонах. Он почему-то еще больше удивился. И тут же выпустил в меня следующую обойму вопросов. Они сыпались с такой скоростью, что я просто не успевала вспомнить о своих коварных замыслах: отвечать ему загадками, а объяснения оставлять на потом.

Нужно отдать ему должное, вопросов о моей личной жизни он больше не задавал. То ли тактичность демонстрировал, то ли любопытство свое в другую сторону решил направить. Чего не скажешь обо мне. Несмотря на то, что моим вопросам о жизни ангелов вообще не было видно ни конца, ни края, меня все больше подмывало поинтересоваться его жизнью – особенно до того, как он появился в моей – и во всех подробностях. Впрочем, он предотвратил взрыв моего любопытства, сказав, что о жизни своего ангельского братства он может рассказать мне, а вот о подробностях своей жизни в нем – нет. И добавил (не дав мне и рта раскрыть!), что перед отправкой на землю такие подробности у них в памяти затушевываются. После этого рот у меня открылся сам. И беззвучно. На некоторое время. Но затем из него вылетело его любимое «Почему?». Видно, провалилось случайно по дороге из уха в запасники мозга.

И опять ответ его прозвучал довольно логично. После того, как он прибегнул к аналогии. Чем первое время занимается человек, переехавший на длительный срок проживания в другую страну? Ну, судя по мемуарам эмигрантов – пытается понять, зачем он это сделал, и вспомнить того, кто ему это посоветовал.

– Правильно, – ответил он, – он постоянно сравнивает новую, непривычную жизнь с той, которая была у него на родине. Вместо того чтобы искать в ней свое место. Отсюда вывод: подобные воспоминания ему только мешают.

Я с удивлением спросила, почему же ему не мешают воспоминания о жизни ангелов в целом. В ответ он улыбнулся и поинтересовался, не могу ли я припомнить некую преуспевающую державу, в которой – как мне достоверно, в цифрах, известно – жизненный уровень жителей существенно превышает мой. Я спросила, почему только одну (Ха, вот теперь мой черед «почемучкать»!). Он пропустил мой вопрос мимо ушей и спросил, как часто это сравнение не дает мне спокойно жить и работать. И тут я испытала прилив истинной гордости: ни разу в жизни не испытала я мучительной зависти к жителям Саудовской Аравии, ни разу в жизни мысль об их благосостоянии не лишила меня здорового сна и душевного покоя в часы бодрствования.

Кстати, необходимость в здоровом сне доводила меня все эти дни до полного бешенства. У нас как-то сам собой установился четкий регламент: по дороге на работу и домой, а также во время обеденного перерыва вопросы задавал он, зато вечера… Вечера были мои. И каждый вечер, когда он разворачивал передо мной очередную умопомрачительную картину ангельской жизни – нужно было идти ложиться спать. И не слишком громко скрипеть при этом зубами. Чтобы он не начал рассказывать мне, что нетерпение отнюдь не относится к достоинствам человеческой расы.

Каждый вечер он отвечал на все тот же мой вопрос, который привел его в столь бурное веселье: «Как вы там живете?». И – опять-таки отдавая ему должное – он оказался прав: рассказы его существенно отличались от всех моих представлений о райской жизни. Кстати, никакого другого названия вместо слова «рай» он мне так и не предложил; вот и пришлось ему мириться с моим. Рассказы его вызывали во мне массу различных чувств – кроме умиленного благоговения. Смятение. Энтузиазм. Удивление. Уважение. Снисходительное сочувствие.

В смятение – даже, скорее, в отчаяние – я пришла, поняв, что бюрократия абсолютно и совершенно неуничтожима. Структуризация всех сфер деятельности, строгая иерархия, подотчетность снизу и контроль сверху – все это есть и у них. Ангелы-хранители, ангелы-целители, ангелы-каратели, ангелы-распорядители и прочая, и прочая, и прочая… За их многообразной и кипучей деятельностью присматривают архангелы, в функции которых входит также вводить в курс дела вновь прибывших бывших людей (счастливчиков, прошедших финальную проверку пригодности), проходить с ними курс профориентации, подбирать им наиболее подходящее их способностям и личностным качествам место в ангельском братстве. Воспринимать информацию о последующих ступенях в этой иерархии мой мозг категорически отказался.

Мысленно взлетев взглядом к скрытой в заоблачном сиянии вершине этой пирамиды, я шепотом спросила: – А самый главный – это Бог? Настоящий? Не просто высший символ добра и мудрости? – Он как-то странно глянул на меня и ответил: – Ну, конечно.

Разумеется, я задала пресловутый вопрос. Не успев задуматься о том, как он прозвучит. В конце концов, я – представитель слабого человечества, которому, чтобы элементарному жизненному опыту научиться, не одна жизнь требуется. В ответ на мое: «А какой он?», он как-то замялся, пожал плечами и ответил, что вот лично лицезреть как-то не сподобился. У меня от души отлегло: значит, не только мы, неразумные, не доросли еще. И тут же меня одолели обычные человеческие сомнения. А откуда тогда взялось это уверенное «конечно»? От его ответа мой мозг впал во второй подряд ступор. Откуда я знаю, что есть Президент?! Да я же его каждый второй день по телевизору вижу! Откуда я знаю, что тот, кого я вижу – Президент?! Потому что мне так по телевизору говорят? Гм. Э… Нет, ну это, знаете ли, уже вообще! Что за сравнения дурацкие!

Остальные чувства накатили на меня волной, одно за другим. Энтузиазм – от мысли, что и после смерти у меня будет выбор, чему посвятить свою жизнь. И не на веки вечные – сферу деятельности можно сменить, если душа чего-то иного попросила. Удивление – от того, что кроме работы в жизни у них ничего толком-то и нет. Кроме работы, осмысления приобретенного опыта, обсуждения ошибочных действий и удачных решений, подготовки к выполнению вновь поставленной задачи… М-да. Но удивление тут же сменилось уважением: это же надо – такая самоотверженность, такая преданность выбранной цели. Теперь понятно, почему они так внимательно присматриваются к людям – будущим кандидатам на ту или иную должность. Странно, что они вообще хоть кого-то из нас – безалаберных и непоследовательных – к себе берут.

И все же – все же! – где-то на самом гребне этой волны захлестнувших меня чувств прочно уселось снисходительное сочувствие. И вот это – интересная, как он сказал, жизнь? Достойная – да; полезная – вне всякого сомнения; эффективная – наверное. Но интересная? Как в яслях – с младенцами возиться: только-только научились они шнурки завязывать, как нужно уже их в детский сад провожать и новую группу несмышленышей в работу принимать. С другой стороны, все лучше, чем назад на землю валуном придорожным – у него и вовсе никаких эмоций нет.

Когда он упомянул о временной амнезии ангела-хранителя на период пребывания на земле, я вдруг задумалась. А что происходит с человеческой памятью после финальной смерти? Он опять начал осторожно подбирать слова для ответа. Мне тут же стало как-то не по себе. Обычно он вот так слова начинает растягивать, когда собирается еще раз мазнуть сажей по светлому облику загробной жизни, засевшему в моем сознании на генетическом уровне. Люди забывают? Ах, все-таки не все! И на том спасибо. В их памяти остается только стремление к доброму и светлому, темные препятствия на пути к оному, и достойные пути их преодоления? Мать честная! Я забуду всю свою жизнь?! Ну, теперь понятно: после такой лоботомии им ничего другого и не остается, кроме как работать, работать и еще раз работать. Сочувствие сменилось рвущим душу на части состраданием.

И вдруг мне в голову пришла мысль, от которой сострадание к несчастным ангелам мгновенно переросло в непонятно откуда взявшийся ужас.

– Я что, и про тебя тоже забуду?

Он молчал. Молчание – знак согласия. Он что, еще и согласен на такое? Вернется домой с сознанием выполненного, как следует, долга, отдышится, отдохнет, подлечит расшатанную человеческими психозами нервную систему – и назад, очередного младенца учить, как пуговицы на рубашке застегивать? И даже не поинтересуется, куда меня-то пристроили? Если вообще пристроили – а не на… подкормку отправили. Чего же он на меня каждый день орет-то, если ему все равно?

– Забудешь, – тихо ответил он. Лучше бы молчал – так у меня хоть тень сомнения оставалась. Впрочем… Минуточку, в ответе его какое-то многоточие прозвучало. Если мне не показалось.

– Ты уверен? – с нажимом спросила я.

– Абсолютно, – уверил меня он. Как будто я просила его об этом! – Но я не уверен, что не попробую… напомнить тебе о себе.

Хм. Вот так-то лучше. А я попробую запомнить его как следует. А потом и посмотрим, кто кого первым узнает. Есть что-то донельзя унизительное в том, насколько он уверен, что я сделаю и что – нет. Я окинула его внимательным взглядом в поисках отличительных черт. М-да, негусто.

– Слушай, а там ты тоже так выглядишь?

– Как так? – тут же взъерепенился он.

– Ну, так, как здесь? – Меня вдруг посетила весьма неприятная мысль. – Или вы там все – на одно лицо? – Ну, разумеется, если имена им не нужны, то и внешние отличия, наверно, ни к чему.

– Нет, мы – не все на одно лицо, – сделав глубокий вдох, очень спокойно ответил он. – Но здесь я, естественно, выгляжу иначе. Здесь я не должен привлекать к себе внимание, поэтому внешность у меня… ну, смазывается, что ли. Примерно, как яркий летний пейзаж на черно-белой фотографии.

Ну, насчет смазанной внешности я и сама уже давно заметила. Но как же я его узнаю – с таким камуфляжем? И кстати… Если он намерен напомнить мне о себе, значит, меня он как-то узнает. Как? Получается, что я не изменюсь?

– А у человека после смерти облик не меняется? – решила я уточнить – на всякий случай.

– Конечно, меняется, – удивленно отозвался он.

Да что же это такое? Ни на что нельзя рассчитывать!

– А зачем вам его менять? – Ну, понятно, зачем: чтобы после смерти человек не кинулся друзей и знакомых разыскивать вместо того, чтобы самоотверженно трудиться на благо… всеобщее благо.

– Да его не мы меняем, его люди сами меняют, – фыркнул он. – Это – буквально первое, что они делают, даже не узнав еще, что с ними дальше будет.

– Да почему? – Я уже совсем растерялась. Нам-то зачем такие пластические операции? В новую жизнь с новым лицом, что ли?

– А почему ты каждый день красишься? Почему вы стрижетесь – каждый по-своему? Почему одежду носите такую разную – каждый на свой вкус? – Он уже загорелся, как и всякий раз, когда у него появлялась возможность бомбить меня своими «Почему?».

– Ну, наверно, потому, что мы отличаться хотим, выделиться как-то из толпы. – Я задумалась. – Самовыразиться, что ли; сущность свою подчеркнуть.

– А теперь представь себе, – прищурился он в предвкушении, – что у тебя есть возможность изменить свою внешность – так, чтобы полностью в ней самовыразиться, полностью передать в ней свою сущность.

Я даже зажмурилась. Ммм, я смогу переделать себя согласно своему пониманию красоты? Я тут же начала мысленно составлять список необходимых изменений. В первую очередь, рост – мне просто осточертело на всех снизу вверх смотреть. Брови – потоньше, вразлет; губы – наоборот, чуть полнее; глаза чуть вытянуть и приподнять к вискам… Вот, кстати, мне всегда хотелось иметь зеленые глаза…

– Ты только не очень увлекайся, – прервал он мои творческие изыскания добродушно-насмешливым тоном. – Радикально изменить свою внешность у тебя не получится, ты ее только подкорректировать сможешь.

Я вздрогнула. А еще врал, подлец, что мысли мои читать не умеет!

– Ты хочешь сказать, что я буду выглядеть так же, но в улучшенном варианте?

– Примерно. – Он уже откровенно развлекался. Ну, и пусть; этот момент я обязательно должна прояснить.

– Примерно, как после нанесения макияжа?

– Именно.

– И краситься каждый день больше не нужно будет?

– Ну…, я думаю, нет. А зачем?

Ну что ж, и на том спасибо – ежедневная экономия времени тоже не помешает.

Когда девятый вал всей этой умопомрачительной информации схлынул, и я поняла, что сознание мое устояло под его натиском, в голову мне начали закрадываться сомнения. В том, что мне понадобятся все эти подробности; в том, что мне удастся реализовать все эти возможности – одним словом, в том, что я придусь у них ко двору. Все его упоминания о стремлении к доброму и светлому вызывали у меня чувство какой-то неловкости. Да никогда я к такому не стремилась! Если и было во мне нечто, достойное похвалы, оно носило определенно пассивный характер. Злобные волны я в мир не посылала, но ведь и добродушие и терпимость не проповедовала, никому даже не пыталась объяснить, что от крика и ругани на душе легче не становится. Я всегда старалась обойти злопыхательство стороной, а если уж и приходилось встречаться с ним нос к носу, я никогда не давала отпор – просто гасила собой эту вспышку, не давая ей распространяться дальше. И все. За такое награды не дают.

– Послушай, – спросила я его как-то вечером, когда совсем уж одолели меня такие мысли, – ты так говоришь, словно у тебя и тени сомнения нет, что меня к вам возьмут. А если нет?

– Возьмут-возьмут, – отмахнулся он. В тот вечер он рассказывал мне, как ангелы-хранители готовятся к отправке на землю, как изучают они все имеющиеся сведения о своем будущем объекте, и как часто всех этих сведений оказывается совершенно недостаточно.

– Почему ты так в этом уверен? – Он еще отмахиваться от меня будет!

– Во-первых, из-за уникальности этой ситуации. У ангела-хранителя, кроме основной задачи, о которой я тебе уже говорил… Я, кстати, до сих пор не пойму, почему ты в меня сразу не вцепилась по поводу неосновной – обычно ты такие обмолвки мне не спускаешь. Так вот, кроме выполнения своей основной задачи, каждый ангел-хранитель весьма заинтересован в сохранении личностной целостности своего человека. Одним словом, чтобы не взбесился человек, оторвавшись от общества, и не кинулся во все тяжкие, решив, что отныне ему все позволено.

– Почему?

– Да кому приятно, когда плоды его длительных трудов признаются никуда не годными? – Да уж, и самому плоду никак не хочется чувствовать себя никуда не годным.

– Ну, и в чем уникальность моей ситуации?

– Сама подумай – обычно, когда человек подвергает себя опасности – хоть физической, хоть моральной – ангел может лишь внушать ему, внушать и надеяться, что будет услышан. Я же… Я просто не дам тебе совершить какую-нибудь глупость.

– Это каким же образом, хотелось бы мне знать? – процедила я сквозь зубы.

– Да вот, хотя бы, не оставлю тебе времени размышлять о всякой ерунде – вроде попыток взбунтоваться против моих советов, – ответил он с коротким смешком.

Так, все. Завтра же вечером напьюсь. И пойду и найду этих двух красавиц с пятого этажа. И метну в них такой волной, что не только их, но и вызванную милицию сметет с лица земли.

– Ну и какой же тогда в этом смысл? – ровным голосом поинтересовалась я. Я же – не он, чтобы орать по любому поводу. – Какой смысл в моем добродетельном пути, если ты меня по нему палкой погонишь?

– Ну, до палки я надеюсь, дело не дойдет. – Я скрипнула зубами, и он продолжил уже серьезно: – Ты ведь на глупость можешь только из упрямства пойти, назло мне; сами хорошие поступки у тебя возражения не вызывают. Вот ты и будешь их совершать, а уж каким образом – мне в характеристике указывать необязательно. Я намерен сделать все, чтобы получить возможность разыскать тебя потом.

У меня перехватило дыхание – как от радости, так и от потрясения, но озвучить я решила только последнее. Он уже и так зарывается – дальше некуда.

– И для этого ты намерен подтасовывать факты?

– Не подтасовывать факты, а представлять их в объективном свете! – искренне возмутился он. – И в этом уникальность моей ситуации. Я сейчас, говоря с тобой, знаю, что место тебе – с нами, и не позволю ни твоим фокусам, ни бюрократическим ошибкам лишить тебя этого места. Это, между прочим, оценка и моей работы тоже.

– Вы что, все вот так жульничаете?

– Ну почему жульничаем, почему сразу жульничаем? У вас, когда преподаватель абитуриента к экзамену готовит, он что, за его результаты не переживает? А это тебе – не экзамен; здесь пересдача не предусмотрена. Бывают, конечно, случаи, когда человек настойчиво разрушает в себе личность (как с вашими алкоголиками), тогда уж ангелу ничего не остается, кроме как признать свое поражение. Или отзывают его против… Неважно. Хотя мне уже не раз казалось, что если бы мы могли общаться между собой на земле, то совет и поддержка в таких случаях никому не помешали бы.

– А вы не можете? – Ничего себе условия работы! Я представила себе, как меня вот так бы замкнули на какого-нибудь бешеного клиента и наблюдали бы со стороны, как он рвет меня на части… Я содрогнулась.

– По крайней мере, я о таком не слыхал. Да и потом – это же нерационально. У каждого из нас своя задача стоит, и не простая – отвлечешься на чужие проблемы, что-нибудь в своем человеке проворонишь.

Что-то мне эта их рациональность начинает на нервы действовать! Как в бассейне, честное слово: каждый плывет по своей дорожке, а если рядом брата-спортсмена судорога схватила и под воду утянула, то это его персональные проблемы. После заплыва со дна поднимут, может, откачают еще. Если повезет.

Но, честно говоря, разговоры об этой неосновной задаче внушали мне определенный оптимизм. Приятно знать, что кто-то готов за тебя словечко замолвить. Я не раз еще возвращалась к этой теме, выспрашивая исподволь, насколько учитывается мнение ангела-хранителя, имеет ли он возможность к официальному заключению пару слов от себя добавить, в неформальном, так сказать, порядке…

Мне кажется, нетрудно себе представить, что со всеми этими разговорами вся моя остальная жизнь отошла куда-то… за кулисы. Не то чтобы я о ней забыла (особенно о работе – забудешь о ней, как же!), но с ярко-освещенной сцены все, происходящее в этих кулисах, казалось слегка смутным и туманным.

День у меня разбился на несколько этапов – от одного разговора до другого. Утром – подъем, быстрые сборы, завтрак на скорую руку… Кстати, когда он на следующее после того памятного вторника утро сам попросил у меня кофе, со мной чуть удар не приключился. И стоило столько коварных планов накануне строить! Вечером, когда та же история повторилась с чаем, я отреагировала куда спокойнее – даже дала ему опять самому этот чай заварить. Но подвигнуть его на большее мне так и не удалось. Пока, сказала я себе, вооружаясь терпением.

Итак, утром завтрак на скорую руку – под его вопросы. Как правило, о чем-то рутинном. У него постоянно возникали сотни вопросов о самых ничтожных мелочах. Почему, например, я первым делом кофе варю, хотя и пью его последним? Да потому что запах божественный сразу появляется, проснуться мне помогает. Почему я сначала кран холодной воды открываю, а потом – горячей; почему не наоборот? Только после его вопроса я заметила, что действительно так и делаю – летом; а вот зимой – как раз наоборот. Пришлось объяснять, что летом рукам приятнее переход от холодной воды к теплой, а зимой – от горячей. Как ребенку малому, честное слово!

Затем – бегом на работу. Разумеется, на конечную остановку маршрутки, чтобы сидя ехать. И не просто сидя, а в любимом углу. Как только мы туда забирались, он тут же мне заграждение из своих рук устраивал. На следующий же после отгула день он не только рукой за поручень передо мной ухватился, он еще и другую руку на спинку моего сиденья закинул – чтобы меня то ли со всех сторон оградить, то ли стреножить, если я вдруг сбежать куда-нибудь захочу от допроса с пристрастием. И принялся копаться в моем прошлом, не давая мне ни минуты передышки до самой работы.

Казалось бы, в офисе я могла бы отдохнуть, расслабиться. Так нет – я едва доживала до обеденного перерыва. Он, правда, честно держал свое слово: постоянно – так или иначе – подавал мне знак своего присутствия. И почти все время – с края моего стола. Кроме тех случаев, когда кто-то подходил ко мне с каким-то вопросом. Я в эти моменты такого интересующегося убить была готова. Ребята, наверно, это почувствовали: двух-трех раз им хватило, чтобы не приставать ко мне больше. Они, правда, начали как-то странно на меня поглядывать. Ну и на здоровье!

Когда подходило время обеда, я сбегала из офиса. Вернее, мы сбегали. В кафе. В то самое, поблизости, которое у меня уже начало с Франсуа ассоциироваться. И там опять было его время. Кушать мне там не хотелось – их цены такую дыру в бюджете сделают, никакой премией не залатаешь; да и готовит Валентина Макаровна куда вкуснее. Значит, опять кофе. Может, с пирожным. Меня потому еще это кафе устраивало, что ему там тоже приходилось что-то заказывать (лишняя практика ему не помешает!) – в наших кафе ведь просто так не посидишь.

После обеденного перерыва оставалось всего лишь дотерпеть до конца рабочего дня, а там – наступало мое время! После работы мы обычно просто бродили некоторое время по улицам, дожидаясь, пока схлынет основной поток пассажиров, рвущихся под прикрытие родного дома, и мы сможем ехать сидя – опять сидя и опять в углу. Дорога домой мне даже больше нравилась. Поскольку наступал мой черед задавать вопросы, ему приходилось отвечать тихо – а значит, наклоняться ко мне поближе. Кроме того, я заметила, что перестала сползать вниз на сиденье после того, как он стал меня почти в полное кольцо брать. В первый раз, прислушиваясь к его ответу, я закинула голову, чтобы всмотреться в каждую перемену выражения на его лице – и обнаружила, что ей довольно удобно у него на руке. Уж точно не твердо. И куда девались те мышцы, которые творили невозможные безобразия в парке?

Дома – поужинать (вот черт, продукты заканчиваются – придется скоро в магазин идти!) и спрашивать, спрашивать, спрашивать… Сколько бы он ни рассказывал, у меня только новые вопросы рождались. И каждая новая деталь вызывала во мне очередной эмоциональный взрыв: я попеременно испытывала то остолбенение, то возмущение, то недоверие, то нетерпение. И всегда – всегда! – он умудрялся остановиться на самом интересном месте и заявить мне, что уже бесконечно поздно и пора спать. Именно в такие моменты чаще всего и возникало во мне нетерпение. Когда он сообщил мне, что ангелам вовсе не нужно спать (так же, как и есть), я чуть не взвыла от страстного желания как можно скорее присоединиться к ним. Это сколько же дополнительного времени появится! Чуть не взвыла – вспомнив, что никогда не получала того, чего мне больше всего хотелось. Лучше об этом даже не думать – а то еще учуют как-то мои мысли и тогда уж точно меня к себе не возьмут.

И, конечно – как нетрудно себе представить – такое необычное поведение не могло не вызвать к себе внимания окружающих. Это ведь только считается, что белая ворона всегда в глаза бросается и неприязнь к себе вызывает. Ничего подобного! Пока она на самой дальней ветке облюбованного вороньей стаей дерева сидит и вперед не высовывается, стая ею даже гордится. Вон смотрите все, какая у нас диковина имеется! Так люди из заморских стран африканский тотем привезут и на самом видном месте в гостиной поставят. Гости дивятся, языками цокают, завидуют. А если этот самый тотем вдруг по комнатам ходить начнет, да еще и суждения высказывать по отдельным вопросам современной политической и экономической ситуации? Первая мысль – о колдовстве: сжечь порождение лукавого и квартиру потом святой водой опрыскать!

Вот так и я: давно уже осознала себя белой вороной, но сидела в тени, чтобы глаза никому не мозолить. А когда спорхнуть решила с привычного дерева, забеспокоилась моя стая: Что это с ней? Куда с места сорвалась? Чего перед глазами мельтешит? Безобразие! Полное пренебрежение к устоявшемуся порядку вещей и чувствам окружающих!

Первыми забили тревогу мои сотрудники. Это как раз понятно: они же меня каждый день видят – им перемены быстрее всего в глаза бросились. Когда я в первый же после отгула день рыкнула на подошедшую с каким-то вопросом – к краю моего стола! – Инну Братусь, а потом и еще на кого-то (я даже голову не подняла, чтобы глянуть, кто это был), они притихли, но… пока лишь озадаченно. Кто его знает, может, я опять временно в роботы записалась – в свете надвигающегося визита французского партнера. Когда же в начале обеденного перерыва я извинилась и сказала, что сегодня покину их, они уже переглянулись, но и только. Мало ли, может, весна пришла – я и решила по магазинам пробежаться, гардероб обновить. Но затем до конца дня с интересом поглядывали в мою сторону.

Но когда я и на следующий день ушла в обед из офиса, в спину мне уперлись уже настороженные взгляды. Когда мы спускались по лестнице, где он, как обычно, и материализовался, я чуть не зашипела, чтобы подождал до улицы. Когда я открыла было рот, он с любопытством покосился на меня, и во мне вдруг вспыхнуло бурное негодование. Да сколько можно, в конце-то концов? Сколько можно задумываться о том, что обо мне подумают, скажут, вообразят? Сколько можно прикидываться африканским резным божком – неподвижным и загадочным? Сколько можно жить своей жизнью – исключительно дома и в душе? Я решительно расправила плечи и чуть было не взяла его под руку. Слава Богу, вовремя одумалась. Вот что он подумает, меня – пока еще – очень даже волнует. Но когда мы вышли из офиса, мне показалось, что здание прямо накренилось вперед – они там все у окон собрались. И кто сказал, что сначала – хлеба, а потом уже – зрелищ?

Но первый настоящий шок я испытала на следующий день, в пятницу. Мы сидели в кафе, и я как раз пыталась объяснить ему очередную деталь своего детства, периодически размахивая руками за неимением слов. Глянув в сторону в поисках более-менее подходящего сравнения, я бросила взгляд в окно и… замерла на полуслове. Мимо кафе проходила Галя, нарочито не глядя в нашу сторону. В этом-то не было ничего необычного: что, только мне одной можно выйти куда-то в обеденный перерыв? Но на лице у нее застыло выражение, которое я никогда – абсолютно никогда! – на нем прежде не видела. Такое выражение появляется на лице у того, кого предал близкий человек. И, как это часто бывает, я мгновенно поняла – не подумала, а просто знала – что предательницей Галя сочла меня. Она и вышла специально, чтобы самолично удостовериться в моем предательстве.