Текст книги "Ангел-хранитель"
Автор книги: Ирина Буря
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]
– Ну, пошли, – ответил я, пристально вглядываясь в малейшее изменение выражения ее лица.
Перед выходом я помог ей надеть куртку и спросил: – Выходим так же, как вчера? – практически не сомневаясь в ее утвердительном ответе. Ведь разумный же путь вчера придумали, чего от него отказываться?
И когда только я научусь сомневаться во всем, что касается Татьяны? Оставив мой вопрос без ответа, она вдруг окинула меня заинтересованным взглядом и неожиданно спросила, появится ли на мне куртка, если я выйду из квартиры в состоянии видимости. Я опешил. Я не то что никогда об этом не задумывался – мне даже возможность такая в голову не приходила.
Она уже чуть на цыпочках не подпрыгивала. С горящими глазами она попросила меня исчезнуть прямо сейчас, но на минуту, и с мыслью о том, что я собираюсь выйти на улицу. Да что она задумала? Какая разница, о чем я буду думать? Я исчезаю и появляюсь, когда нужно… И вдруг до меня дошло. Когда нужно мне. На мне появляется то, что нужно мне. И даже не обязательно только в тот момент, когда оно мне нужно. Верхняя одежда, вне всякого сомнения, появляется на мне до выхода на улицу, а не в тот момент, когда я материализуюсь – ведь даже зимой, выйдя из помещения, холода я ни разу не чувствовал. И, кстати, деньги на проезд появляются в кармане вместе с самим карманом, а не в тот момент, когда я сажусь в транспорт.
У меня просто дух захватило от открывающихся возможностей. Возможно, открывающихся, одернул я себя – сначала проверить нужно. Нет, ну как она все-таки здорово сообразила! И чего мне самому такое в голову не пришло? Ладно, неважно. Идея есть – теперь нужно ее в жизнь воплотить.
Я перешел в невидимость. Трижды (на всякий случай) я отчетливо произнес в мыслях: «Я сейчас выйду на улицу», представляя себе дорогу от подъезда вниз к остановке, и потом – на работу. Дорогу в парк я вспомнить не смог – со мной Татьяна всего пару раз там была – поэтому решил не рисковать. Решив, что четвертый раз убедительности моим мыслям не добавит, я затаил дыхание и материализовался. В куртке.
Мне стоило большого труда не завопить от восторга. Да я же теперь все могу!
Татьяна же просто в ладоши захлопала. И тут же спросила: – А проверь в кармане – деньги на маршрутку есть?
А, значит, она тоже об этом подумала. Но ведь я транспорт себе тоже представлял… И как мне теперь выкручиваться? Я сунул руку в карман и, найдя там то, что и должен был найти, скорчил несчастное лицо.
– Нет? – выдохнула она.
– Есть, – сказал я, и, увидев у нее на лице бесконечное разочарование, не удержался. Меня и так уже от смеха распирало. Нет, не от смеха – от восторга. Я могу реализовывать свои желания!
Она забубнила, что не видит ничего смешного в частичном успехе – с таким расстроенным видом, что я меня язык не повернулся объяснить ей, что я сам – невольно – пожелал себе эти деньги на проезд. Лучше совру что-то – ей приятное. И вдруг она закончила фразой: – По крайней мере, ты не только летом прямо из дому выходить сможешь.
Меня опять чуть не разорвало от восторга. Но на этот раз тихо. Она уже подумала о том, как я буду выходить из дома летом. И не только летом. Из ее дома. Значит, она надеется, что я в нем останусь. Так бы и расцеловал ее сейчас! Гм. Нет, пожалуй, обойдемся словами – ей приятными, как я и намеревался пару секунд назад. И выкручусь заодно. Я признался, что подумал о транспорте, но в том смысле, что ей не захочется идти в парк пешком.
Она вдруг притихла, бросила на меня недоверчивый взгляд и негромко сказала: – Спасибо.
Опять спасибо! За то, что я о ней подумал? Может, она меня еще за то, что я ей куртку помогаю надеть, благодарить будет? Чтобы не вскипеть очередной раз, я постарался отбросить эти мысли и предложил ей воздержаться пока от полного пренебрежения мнением соседей. Она бесшабашно пожала плечами, но я настаивал, и в конечном итоге мы сошлись на компромиссе: из квартиры я выйду невидимым, но материализуюсь не на улице, а в лифте.
Выйдя из подъезда, я настроился старательно запоминать дорогу, чтобы в следующий раз не тащиться за ней, как за поводырем. Но по пути в парк я то и дело поглядывал на Татьяну – со все возрастающим удивлением. Сейчас она и на улице казалась другим человеком. Идет легким, пружинистым шагом, руки в карманы засунула, голову откинула, по сторонам с таким интересом оглядывается, словно в первый раз свой собственный район увидела. И улыбается. Молча.
Дорога к парку оказалась не очень короткой, но на удивление простой. Что же я ее раньше, с первого раза не запомнил? Где-то на полпути Татьяна заговорила – как и следовало ожидать, решила установить очередность в предстоящем разговоре. А чтобы быть совсем точным, решила поставить меня в известность о том, каковой эта очередность видится ей. Я для порядка возражал, давая ей возможность почувствовать себя победительницей в споре.
Увидев парк изнутри, я сразу понял, что она имела в виду, говоря, что в нем можно бродить часами. Тропинок в нем действительно было видимо-невидимо. Ну, что ж, замечательно. Дорога из одного его конца в другой может оказаться короче или длиннее – в полном соответствии с желанием идущего; а Татьяна сейчас так увлечется, что даже не заметит, как мы будем идти. Вот она уже вся подобралась, в глазах – блеск охотничий, ждет – не дождется, когда мы в относительном одиночестве останемся.
Не успели мы толком отойти от входа, как она уже повернулась ко мне с тем же вопросом, на котором я закончил разговор вчера в такси. Что происходит с человеком после последней жизни? Разумеется, мне были знакомы человеческие представления о посмертных событиях и даже – в общих чертах – понятна их логика. Умерев, человек предстает перед судом, который оценивает все его деяния за время жизни. Правильно, если человек знает, что каждый его поступок ляжет на финальную чашу весов, он должен вести себя осторожнее. Идея подобной доктрины мне понятна, да и от истины она недалеко ушла. Но вот представления людей о последствиях такого суда ни в какие рамки не вписываются. Каким бы ни оказался приговор, человеку больше ничего не нужно делать – причем на протяжении вечности. Грешники вечно подвергаются невообразимым мучениям, праведники вечно бездельничают, не томясь почему-то невообразимой скукой. Складывается представление, что вообразив рай и ад, человечество исчерпало свою фантазию. Или, скорее, оно опять-таки преследовало весьма земные цели, определяющие именно земную жизнь. Опять все тот же кнут с пряником, удерживающие людей в рамках общества.
Они, кстати, хоть изредка задумываются, что, если в рай или ад отправляются все люди – из любой географической или временной точки – то где эти две несметные толпы размещаются? Вот самим им на земле уже давно тесно, а рай с адом, значит, можно напихивать до бесконечности – опять до бесконечности! Да этот сад божественный уже давно бы вытоптали томящиеся от безделья праведники, а геенна огненная уже давно бы потухла, словно костер, на который навалили слишком много хвороста.
Но критиковать человеческие воззрения в разговоре с человеком, по крайней мере, невежливо. Поэтому я зашел издалека. Татьяна согласилась, что после учебы человек переходит в новое качество – начинает работать согласно приобретенным знаниям. Логично предположить, что, закончив школу жизни, человек опять-таки переходит на новый уровень, где он сможет использовать полученный опыт и знания. Одним словом, мы его вроде как на работу берем. Или не берем – если жизнь свою он двоечником закончил. Подойдя к этому моменту, я весь напрягся, поскольку ни один человек никогда еще не воспринял спокойно информацию о том, что происходит с теми, кто нам не подходит – но, к счастью, мы уже добрались до конца парка.
О, теперь моя очередь! И первым делом – ничтожный собственно вопрос, но он меня уже извел хуже комара. Она для француза специально одевалась или нет? Когда она подтвердила мои подозрения, я чуть не взвыл. Если она для него прихорашивалась, когда он ее раздражал, так что же теперь будет? Но она уже заговорила о требованиях к одежде в соответствии с тем или иным событием в жизни человека. Я испытал облегчение, затем удивление, затем интерес. Именно в этой последовательности. Облегчение – за француза: пусть живет еще некоторое время. Удивление – да что же они все стороны жизни в некие рамки загоняют? Но потом я задумался. Таким образом, одежда становится у них элементом общения, средством выразить свое отношение к ситуации и людям, в ней участвующим: уважение или пренебрежение, интерес или безразличие. Интересно, может, мне тоже свой гардероб разнообразить?
О Марине я, честно говоря, и спрашивать-то не собирался. Так, к слову пришлось. Ну, не нравится она мне, и все. Но Татьяна всерьез рассердилась, за подругу обиделась. Не знаю я ее, видишь ли! А сама Татьяна ее хорошо знает? Эта Марина, по-моему, всех вокруг использует! Вот и пришлось мне об этом заговорить, но осторожно – о том, что они обе друг друга используют. Я просто хотел закрыть эту тему, а вышло даже лучше, чем я думал: я подвел Татьяну к мысли о ней самой. О том, что в ней есть такое, что подталкивает других душу ей свою нараспашку открывать. Вот пусть с этой стороны на себя посмотрит. А то – «Что во мне может быть интересного?».
Кстати, и француз ее интересной находит. Вот к нему и вернемся. Чем же он ее так раздражал? Любопытством? Ей казалось, что он в ее мир бесцеремонно, без приглашения вторгается? Черт. И что мне теперь делать? А если это камень и в мой огород? Меня ведь тоже от любопытства на части рвет – я этого и не скрываю. Может, я ее уже тоже раздражаю, и молчит она только из вежливости? Да вроде нет. Во-первых, если ей что-то не нравится, она со мной не молчит – она с пол-оборота взвивается. А во-вторых, я, по-моему, приглашение от нее все-таки получил. С вопросами к ней приставать она меня, конечно, не просила, но вот не исчезать из ее жизни… Француза она об этом точно не просила. Хм. Я почувствовал, что у меня плечи расправились, словно с них какой-то груз свалился. Ах, да, и о комплиментах…
Но она уже развернулась в обратную сторону – чуть язык мне не показав от удовольствия. Вот хоть убей, не могу вспомнить – мы напрямик назад шли, или я ее все-таки по боковым дорожкам вел? Так, в следующий раз на обратном пути я буду внимательнее.
Естественно, она продолжила именно тем вопросом, которого я так страшился. Впрочем, упомянув об аде, она дала мне возможность еще немного потянуть время, но я уже сомневался, стоит ли это делать. Если я отмахнулся от самой страшной в человеческой жизни угрозы, как от детской сказки, то что же она вообразит себе вместо нее? Лучше уж говорить как есть – и побыстрее. Но, судя по ее реакции, что бы она ни вообразила, реальность показалась ей намного страшнее. Странно. Действительно странно. Они кладут тела своих умерших в землю, где те обогащают почву, давая жизнь близ растущим деревьям и кустам – и это их не возмущает. Некоторые их религии говорят о том, что человек в последующей жизни может оказаться животным или даже камнем бесчувственным – и это их не страшит. Всю свою жизнь они панически боятся боли и страданий – и цепляются за полную ими жизнь всеми возможными средствами.
Я решил вновь обратиться к аналогии. Они ведь так громко кричат о правах личности – так вот оно право выбора: прожить достойную жизнь или нет – и не под угрозой наказания адом. Они ведь и на работе у себя точно так же выбирают: либо учиться постоянно, за все новые задачи браться – и продвигаться вверх по служебной лестнице, и не до пенсии, пожизненно; либо сидеть тихонько на своем месте, одно и то же изо дня в день делая – и дай Бог дотянуть до пенсии, а там – в деревню, картошку выращивать. Вперед по службе их ведь тоже никто палкой не гонит. И когда они к нам попадают, это – тоже… вроде продвижения по службе. А если не хотят и дальше напрягаться, тогда мы им, по крайней мере, отсутствие боли и страданий обеспечить можем.
Она все так же возмущалась нашей жестокостью по отношению к ничего не подозревающему человечеству. Пришлось ей о своей функции напомнить. Жестокость! Вот так они во всем. О правах – громко, об ответственности – ни полслова. Хороший поступок совершили – в крик: «А награда где?»; плохой – в нытье: «Да войдите в положение! Да меня подставили! Да дайте мне еще один шанс!». Технический прогресс уже за рамки планеты вышел, а психология – первобытная. Я украл верблюда – хорошо; у меня украли верблюда – плохо. У них и справедливость вот такая двуликая: защищает их – зовется милостью; наказывает – зовется жестокостью.
Но вот опять подошла моя очередь интересоваться отдельной единицей этого самого человечества. Вот прямо сейчас, пока не забыл – чего она так злится из-за комплиментов? Она тут же разделила их на две категории. Ага, значит, не только мне иногда трудно ответить однозначно. То, что ей приятна похвала за хорошо выполненное дело, меня не удивило; но что плохого-то в комплиментах ее внешности? Ведь действительно на нее смотреть – одно удовольствие, и похвала ее внешности – это всего лишь благодарность за такое удовольствие. Ах, да, как я сразу не догадался: она ведь у нас – не красавица. А мужчины вокруг, которые на нее внимание обращают – словесно и не только – вообразившие себе невесть что идиоты. Хотя, впрочем, последняя мысль не вызывает у меня особых возражений.
Но когда она перешла к своим аналогиям (как же она, однако, быстро все схватывает!), со мной случился истерический припадок. Я представил себе, как озвучиваю то удовольствие, с которым подаю ей плащ или куртку, словами: «Мне так приятно помочь одеться такой тщедушной коротышке» – и меня согнуло пополам от хохота.
Ну, хоть раз она мне дала возможность посмеяться вволю? Когда она сказала, что проголодалась, смех с меня как рукой сняло. Как я мог забыть? У меня сами собой брови на лоб полезли. Я ведь сам утром сказал, что прослежу за тем, чтобы она голодной не осталась, и что? Нет, мы не пойдем в кафе – я ее туда поведу, и накормлю, как следует. Э… В кафе деньги нужны, это я точно знаю. Что же я утром, перед выходом, об этом не подумал? И тут я вспомнил утренний эксперимент… Но мне нужно знать, сколько этих самых денег нужно – я же на это никогда внимания не обращал. Опять она про свои деньги?! Да в конце концов! Сама ведь утром видела, что я кое-что все-таки могу!
Умножив названную ею сумму на три (я накормлю ее как следует!), я потащил ее в конец парка. Там люди даже на горизонте не просматривались – можно будет спокойно исчезнуть и снова появиться. Это…? Это… что такое? Опять она спрашивает? Глянув на ее довольное лицо – мы действительно шли в конец парка – я просто дар речи потерял. Я свернул с полдороги – с половины моей, между прочим, дороги – чтобы раздобыть денег ей на обед, а она ситуацией пользуется? Ну, подожди – пойдем мы назад, я тебе все припомню!
И тут я услышал вопрос, который меня не просто обескуражил – он меня почти до смерти напугал. Как меня зовут? У нее что, амнезия на почве голода? Мы ведь уже почти два дня общаемся, я же сразу сказал ей, что я – ангел, она что, забыла? А другие ангелы здесь причем? Да зачем нам называть как-то друг друга? Вот она сейчас на меня смотрит – и что, не знает, с кем говорит? Гм. Я, правда, почему-то частенько ее Татьяной называю… Кто безликий? Я – безликий? Только потому, что у меня отдельного имени нет? А что ж у них-то каждый второй – Саша, а каждая вторая – Маша, и никто не возмущается, не удивляется, что все эти Саши и Маши – разные?
Она вдруг вскипела, но потом почему-то успокоилась и тихо сказала, что ей странно, что у меня нет имени. Хм. Отдельного, личного, только моего имени. Значит, она хочет, чтобы с ней был не просто ангел, а ее особый ангел. Эта мысль мне понравилась. Потом я это имя, конечно, забуду, но сейчас, пока я рядом с ней, если ей так удобнее…, почему бы нет? Я предложил ей самой выбрать мне имя, и она просияла.
И тут же вернулась к одному из самых сложных – для меня – вопросов. О еде. Вот с Татьяной так всегда: хочешь нарваться на неприятный разговор – расслабься. Я остановился. Ладно, расставим все точки над i. Одно дело – говорить в целом об энергетической субстанции, которой питается наше общество; совсем другое – подтвердить, что я тоже существую за ее счет. Ох, сейчас она взовьется. Не исключено, что закроется вопрос не только о моем имени, но и об обеде со мной. Вот сейчас опять обзываться начнет…
Но она вдруг вся прямо засветилась. Это еще с какой стати? Ну и что, что я не могу хулиганов раскидать….
….
….
Наконец, я обнаружил, что в легких у меня все-таки есть воздух. Который вырвался оттуда с криком. Она… решила… оскорбить меня… всеми… возможными способами?! Сначала приблудный щенок… безденежный, потом – безликий, а теперь еще и хилый?! Я вспомнил, как – почти каждый день – прыгал, перекатывался, проскальзывал в невозможные щели, замирал в любых углах в невозможных позах – часами… С ней в коридоре ее чертовом умудрялся разминуться, по стенке размазываясь, на крыше такси распластывался… Об этом я ей и сказал. Почти спокойно. И что же я в ответ услышал? Она хочет на это посмотреть. И блеск в глазах мечтательный.
Конечно. Разумеется. Совершенно естественно. Она хочет посмотреть на меня на крыше машины, едущей со скоростью сто шестьдесят километров в час. А еще лучше – так ей будет удобнее – чтобы я бежал рядом с этой машиной, на скоростной трассе в четыре полосы, время от времени расталкивая нахалов, пытающихся обогнать ее машину со всех сторон. А если впереди окажется медлительный увалень, я вскочу на бегу к нему на крышу, перекачусь по ней (главное, чтобы ей было хорошо видно!) и, свесившись к нему вниз головой, вежливо объясню ему, по какой полосе ему ехать. Затем я спрыгну на землю и, изящно (разумеется, изящно!) увернувшись из-под его колес, вернусь на свое место у ее окна. Где она – возможно – похлопает меня по плечу за удачный трюк.
Все. Это ей с рук не сойдет. Я быстро огляделся по сторонам – мы уже почти дошли до забора. Ага, вон, кажется, то, что мне подойдет. Хотела посмотреть – сейчас увидит. Я ей сейчас покажу, что я могу и что – нет.
Схватив ее за локоть и даже не заметив, сопротивляется она или нет, я подтащил ее к скамейке, стоящей рядом со старым дубом, нижние ветви которого выглядели особо заманчиво-обнадеживающими. Вот с этого места ей будет лучше видно. Сказав ей об этом, я подошел к дереву и закинул голову, прислушиваясь к своим ощущениям. Во всех мышцах у меня уже возникло приятное напряжение – как сегодня утром, когда я нагружал их по очереди, словно проверяя их наличие. Мне вдруг захотелось заставить их поработать!
Я подпрыгнул, зацепившись руками за ветку, пару раз дернул за нее – вроде, выдержит – и, раскачавшись, как следует, выжал стойку на руках. Ве-ли-ко-леп-но! Нет, не очень. Став на руки, я оказался спиной к ней – я же не вижу ее реакцию! Качнувшись, чтобы взять размах, я переставил руки и повернулся к ней лицом, расплывшись в улыбке, когда увидел, что она стоит возле скамейки, глядя на меня во все глаза. Вот умница – хоть раз послушалась, осталась на месте!
Я постоял там еще пару мгновений, с удовольствием убедившись, что удерживаю равновесие без малейшего напряжения. А если сейчас «крокодила» сделать? Да ладно, потом – в этот парк мы обязательно еще вернемся, и не раз! Я послал ноги вниз и почти сразу оторвался от ветки, сгруппировавшись в полете так, чтобы мягко – в развороте – приземлиться на том же месте, где я подпрыгнул.
… и мне тут же захотелось сделать это еще раз! Мне захотелось вскарабкаться по это дерево повыше, перебрасывая свой вес с руки на руку; мне захотелось пройтись по земле колесом; мне захотелось… У меня все тело звенело от переполняющей его силы, которая требовала выхода. Как же все-таки здорово использовать ее просто так, а не для того, чтобы прятаться, скрываться, притворяться!
Глянув на Татьяну, я увидел, что она уже присела на скамейку и небрежно оперлась на нее руками. Вот черт, я тут развлекаюсь, а ей-то скучно, наверное. Да она же еще и голодная! Ладно, пора идти.
Подходя к ней, я вдруг подумал, что ей будет легче понять меня, если она и сама испробует это ни с чем не сравнимое удовольствие от власти над своим телом. А я ей, конечно, помогу. На легкоатлетку она совсем не похожа, стойку вряд ли осилит, но весу-то в ней – с цыпленка, так что покачаться на дереве вполне сможет. Мне так хотелось, чтобы она разделила со мной этот восторг!
Я предложил помочь ей взобраться на дерево, но она вежливо отказалась, нетерпеливо ерзая на скамейке. Вот точно уже злится, что поесть не может! Ну, и кто ее заставлял утром в гордую позу становиться? Ничего-ничего, пусть теперь потерпит немножко – зарядку всегда перед едой делают. Это же всего на пару мгновений – покачаться туда-сюда и, может, подтянуться разок-другой. Я протянул ей руку. Ну вот, опять упрямится! Да что она за человек такой? Неужели сама не понимает, что чем дольше сидит здесь – лишь бы доказать мне, что по-моему не будет – тем позже поест. Ну, все, больше я ее уговаривать не буду – она же слов не понимает.
Я подхватил ее на руки. Ну вот, я же говорил – цыпленок! Задохнувшись, она вдруг отчаянно залепетала что-то о своей нелюбви к физкультуре – с детства. Она что, боится, что я ее не удержу? Опять мне не верит? Ну что ж, если одной демонстрации ей недостаточно… Я подбросил ее в воздух (честное слово, баскетбольный мяч больше весит!) и… чуть не оглох от пронзительного визга. С ума она, что ли, сошла? Сейчас милиция набежит! Представив себе, как отвечаю на вопросы о паспортных данных в отделении милиции, я поймал ее одеревеневшее тело, быстро обернулся на месте, оглядывая окрестности, и рассмеялся – от всего вместе взятого.
– Потрясающее ощущение, – признался ей я, не совсем понимая, о чем именно говорю: об ощущении своей силы, об ощущении безграничности своих возможностей, об ощущении ее тела у меня на руках… Хм. Последнее ощущалось, пожалуй, особенно ярко. Я крепче прижал ее к себе, анализируя углубившееся чувство всесилия. И вдруг…
Я перестал видеть свои руки. Татьяна осталась на том же самом месте, в той же самой позе. Но меня рядом не было. В смысле, я-то знал, что никуда не делся, но меня не было видно. Рефлексы сработали – непроизвольный выброс в невидимость. Почему?
В той же самой позе оставалась Татьяна совсем недолго. Она не менее быстро обнаружила мое отсутствие – вернее, видимое отсутствие. И, решив, что опять осталась одна, принялась, как обычно, искать выход из ситуации. Весьма решительно искать. Всеми конечностями. Она изо всех сил колотила ими по воздуху – со своей точки зрения. С моей же, она колотила ими по воздуху и по моему телу, отдавая мне явное предпочтение. Нет, она все-таки своего добилась! Со вчерашнего утра небось ждала этого момента! Нужно ее поскорее на землю ставить, пока она мне что-нибудь не сломала.
Как только она очутилась на земле – почти сразу – я вновь вернулся в видимость. Так, что же все-таки поменялось? Отчего сработала сигнализация? Я пропал из виду, взяв ее на руки. Нет, не совсем. Я подхватил ее на руки раньше – и ничего. Затем я подбросил ее… Может, перегрузка? Да ерунда – какая там еще перегрузка с ее весом-то? Когда я поймал ее, во мне возникло абсолютно незнакомое мне чувство. Нет, не такое уже и незнакомое. У меня и раньше в мыслях о Татьяне возникало некое ощущение собственности: я воспринимал ее как свою Татьяну, мне хотелось сделать что-то неприятное (очень неприятное!) тем, кто проявлял к ней чрезмерный интерес, меня трясло от желания отомстить тем, кто ее обижал. Но в тот момент мне захотелось прижать ее к себе – крепко и затем еще крепче – так, чтобы она больше ни на секунду от меня не оторвалась; да еще и лицом ей в волосы зарыться…
Ничего себе. Ангел-хранитель. Обезумевший от прилива физической силы. Решивший испытать ее на хранимом им человеке. Воспользовавшись его относительной слабостью. Воспользовавшись своим положением в гнусно корыстных целях. Немудрено, что рефлексы сработали. Немудрено, что она драться начала. Неужели поняла, что мне в голову взбрело? Так, отныне держать себя в руках – и держаться от нее подальше. Отвечать на все ее вопросы – вдумчиво, обстоятельно, не отвлекаясь на поворот ее головы и светящиеся любопытством глаза. И поглубже интересоваться различными аспектами человеческой жизни, приобретать уникальный опыт – на безопасном от нее расстоянии.
Вдруг я понял, что она что-то спросила. Ах, да, кафе. Вот она, возможность не только понаблюдать за определенной разновидностью человеческого общения, но и принять в нем участие – изучить ситуацию, так сказать, изнутри. И тут же я вспомнил, что для погружения в эту самую ситуацию требуется вполне конкретная экипировка.
– Ах, да. Подожди, мне ведь исчезнуть на минуту нужно. – Деньги. Куда ни глянь – повсюду нужны деньги. На меня нахлынуло сочувствие к людям – с известной долей восхищения. Как у них времени и сил хватает думать о чем-то нематериальном, если им постоянно – абсолютно на все – нужны эти самые деньги? Их же как-то добывать нужно! Хорошо мне – скрылся на мгновенье, сформулировал потребность и… Сколько, она говорила, денег нужно?
На этот раз я не стал трижды повторять, что собираюсь сделать – четко, в цифрах, определил в уме свою надобность и тут же вернулся в видимость. Рядом с ней, чтобы не заставлять ее больше ждать. Она уже, наверно, просто умирает от голода. Хорошо, что я побольше денег заказал. Вытащив из кармана купюры, я улыбнулся в ожидании произведенного впечатления. Вот-вот, пусть не думает, что я только на деревьях раскачиваться умею, как орангутанг, и на нее бросаться, как тот же самый орангутанг – на связку бананов.
Она очаровательно улыбнулась, потупив глаза (ну вот, можно же и так оценить мою заботливость – а то: спасибо-спасибо!), и… тут же сообщила мне, что денег хватит на двоих.
А вот об этом речь не шла! Я же сказал ей, что не могу есть эту их так называемую еду! Ей во всем одного объяснения недостаточно? Замечательно, поясню еще раз – и с подробностями. А то слишком уж они уверены в своем превосходстве над остальными формами жизни на земле. Друг друга кушать – ни-ни (и то не всегда!), зато всех остальных – от гусениц беззащитных до собратьев-млекопитающих – с дорогой душой! И при этом еще воображают себя лучше тигра какого-нибудь. Они, понимаешь ли, думающие хищники! Так природе же от этого не легче! Тигр хоть один на один со своей добычей сражается, а эти? В стаю сбились, обществом ее назвали, и давай думать – изобретать все более изощренные способы флору с фауной на клочья рвать. Еще и в рай после этого хотят – руки у них чешутся и там что-нибудь выкорчевать!
Она, судя по горящим глазам, опять со мной не согласилась. Предложила попробовать эту гадость. М-да. А что, если ей предложить… да вон, хотя бы, ворона по дорожке скачет. Сейчас мы ее отловим – вот и обед прямо на месте, и в кафе тащиться не нужно. А что – ведь то же самое мясо, да и теплое еще. Мало будет – я на дерево слетаю; когда я там на руках стоял, чуть выше что-то рыжее мелькнуло. Да и разнообразить меню можно: вон в двух шагах от скамейки травка свежая уже пробилась – ну чем не салат? Она ведь такого тоже никогда не пробовала. Но не захочет. А я почему должен? Хотя, пожалуй, есть кое-что…
Видно, на лице у меня отразились колебания, и она тут же вцепилась в меня мертвой хваткой. Пришлось договаривать. Она иногда ест – особенно, сладкое – жмурясь и причмокивая – но кофе… Его она пьет с абсолютно непередаваемым выражением лица. Меня уже давно мучило любопытство. Вот его я бы, пожалуй, попробовал. Но и только. Это – единственный компромисс, на который я бы пошел – и однажды; просто, чтобы не судить заочно.
Что-то мне не нравится это выражение. У нее на лице. Чует мое сердце, об этих своих словах я пожалею – и не однажды. Вот же дернул черт за язык! Как меня раздражала – все эти три года – необходимость молчать, и вот, оказывается, были в этом молчании определенные преимущества.
Мы уже шли к выходу из парка, и я – с полным, между прочим, правом! – вернулся к своим вопросам. Вспомнив, как она разгорячилась, говоря о Марине, я решил поспрашивать и о других окружающих ее людях. Не о ней ведь разговор – значит, настораживаться, раздумывать, как ответить, редактировать свои мысли она не будет. Но – вольно или невольно – покажет мне свое к ним отношение, а значит, будет все-таки и о себе говорить. Даже не подозревая об этом.
И услышал я много интересного. Скорее в тоне, чем в словах. Какая она все-таки разная – с разными людьми. И ведь не маски это – сейчас-то ей перед кем играть? Каждый раз говоря о своем видении того или иного человека, она словно новой гранью ко мне поворачивалась. И всякий раз было в этой грани что-то неожиданное. Заговорив о Свете, она вдруг разулыбалась, расслабилась, глаза теплом засветились. О Марине – не так: там она вся подбирается, глаза круглыми становятся, жесты – резче, слова – отрывистей… Как она успевает из одной ипостаси в другую переходить, когда они втроем собираются? Так, есть к чему в будущем присматриваться.
Ее отношение к шефу меня тоже удивило. Он ведь ее последние пару дней откровенно использовал – ведь свежи еще воспоминания! – а не злится. Получается, сиюминутные обиды не затмевают ей цельный образ другого человека. Не меняется ее отношение к нему в зависимости от того, как он поступил с ней пять минут назад. Интересно. Может, она и на меня недолго сердится?
Говоря с ней о шефе, я просто не мог не вернуться пару раз к французу. Что-то меня во всей этой истории задевает. Не он сам – вернее, уже не только он – а что-то в нем, в его поведении, особенно в последний раз. Что-то я здесь чую. Я попытался выяснить у нее хоть какие-то подробности его мимики, жестов, выражения глаз – мне ведь раньше и в голову не приходило в лицо ему заглядывать – но она вдруг надулась и предложила познакомить меня с ним, если мне так уж интересно. Хм. А в этой мысли что-то есть. Я совсем не прочь легально поприсутствовать при их разговоре. Она почему-то удивилась моему согласию. Чего же тогда предлагала?
И вот так, исподволь, я подвел ее, наконец, к разговору о ее родителях. И именно в нем я понял-таки, что общего между всеми гранями ее натуры. По крайней мере, между теми, что она мне сегодня показала. Терпимость. Спросив ее о родителях, я ожидал вспышки. Раздражения. Возмущения. Обиды. Ведь даже лицом к лицу с ними она не всегда выдерживает – срывается, огрызается, ноздри раздувает. А она задумалась. И заговорила затем так же, как о шефе – рисуя цельную картину, а не кипя негодованием на то, что они ее два дня назад опять расклевали. Терпимость – вот она, ее сущность. Терпимость и интерес ко всем проявлениям жизни. Умение принимать мир таким, какой он есть, а не пытаться переделать его под себя – тщетно. Она не может к нам не попасть. А там уж я ее найду – и узнает она меня, даже если мне ее неделю трясти придется!
