Текст книги "Ангел-хранитель"
Автор книги: Ирина Буря
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]
В общем, в кафе я зашел в приподнятом настроении. Итак, окунемся в новый эксперимент. С фанатичным блеском в глазах, она быстро продиктовала официантке какой-то набор слов, из которого я разобрал одно знакомое – «салат» – и еще одно – отдаленно напоминающее «картошку». «Картофель», по-моему. Хм. Нужно будет посмотреть, что это такое. Что-то я раньше такого слова не слышал. Что же она про вино-то забыла? Решив блеснуть памятью, я напомнил ей – о белом, как она и любит. В ответ она метнула на меня убийственный взгляд и рявкнула официантке: – Два кофе, – и затем почему-то спросила у меня о третьей чашке. У них, что, официантов принято угощать? Да нет, вроде, прежде я ничего такого не замечал.
Но вот до чего же все-таки обидно, а? Когда француз вино заказывал (даже после того, как она отказалась!), она ему и слова поперек не сказала. А в меня разве что меню не бросила. У нее что, терпимость только на людей распространяется, как обет несъедения? Хотя, впрочем, не исключено, что это она от голода зубами клацает. Лучше мне помолчать, пока она его не утолит. Кто его знает, кусаться у них вроде не принято, но вот касается ли это и ангелов тоже – вот вопрос. У них ведь и драться не принято…
О, таки картошку принесли. И зачем одно и то же разными словами называть? Немудрено, что она удивилась отсутствию у меня хоть какого-то имени. О, нет. Так, глядишь, она и мне несколько названий придумает: одно – для дома, другое – для кафе. Придется опять с ней ругаться.
Кстати, сейчас она ела опять как-то иначе. Подхватывала еду с тарелок неторопливо, плавными жестами, так же изящно отправляла ее в рот – и тут же принималась с бешеной скоростью работать челюстями, судорожно глотая и чуть не давясь при этом. Затем опять задумчивый взмах вилки, и лицо – такое невозмутимое… Может, еда какая-то непривычная была – она и боялась ее в рот класть, а потом распробовала, и ничего. Так я и не понял.
Сметя все с тарелок, она явно подобрела. Отломив ложкой кусок от какой-то бело-коричневой вязкой массы на последней тарелке, она положила его в рот и закрыла глаза. Так и есть, опять незнакомый вкус разобрать пытается. Затем она предложила поделиться последним блюдом со мной. Похоже, наелась уже – больше в нее не влезает. Месиво у нее на тарелке не вызвало у меня ни малейшего энтузиазма. Но вот от чашки, стоящей передо мной, поднимался запах, щекочущий мне ноздри. Знакомый запах, но… не совсем такой, как у нее на кухне.
Собравшись с силами, я улыбнулся, сказал, что пора приступать к эксперименту, и поднял чашку ко рту. На всякий случай я еще раз принюхался – вблизи. Чем же все-таки этот запах отличается от домашнего? Я опять втянул носом воздух… Непонятно, но определенно другой. А что это она замерла? Подняв от чашки глаза, я увидел, что она наклонилась вперед и даже губу прикусила, пожирая меня глазами. Ну, что такое? Чего она ждет-то? А может… этот кофе только на людей благотворно влияет, а с ангелами… эффект до конца не изучен? Вот ей и любопытно посмотреть, что из этого выйдет? Ей же всегда любопытно!
Ладно, отступать теперь уже неудобно. Я сделал глубокий вдох и затем – совсем маленький глоточек…
Уууф… От отвращения абсолютно все во рту у меня скорчилось в одной немыслимой судороге. Горечь, привкус чего-то горелого, к которому примешался оттенок древесной коры… Как… они… это… пьют? У меня конвульсивно сжалось горло. Желудок замер в напряженном ожидании – до него импульс пока еще не дошел. Я отчаянно подыскивал слова, чтобы выразить вежливый интерес и намекнуть, что хотел бы некоторое время насладиться первым впечатлением. И тут я услышал: – Можно попробовать добавить сахар, – и, сфокусировав кое-как глаза, увидел, что она уже помешивает свой кофе ложкой.
Ладно, доведем дело до конца. Угрожающих симптомов пока, вроде, не ощущается. Может, действительно все дело в сахаре? Я зачерпнул в сахарнице полную ложку – нет, лучше две – и принялся размешивать сахар, настороженно следя за ее движениями. Теперь пусть она первая пьет. Нет, пусть хотя бы два глотка сделает. А я посмотрю, не скрывает ли чувства, чтобы меня ввести в заблуждение. Ну, ты глянь, опять жмурится! Что-то я явно не понял.
Крепко зафиксировав на лице заинтересованное выражение, я сделал еще один, совсем крохотный глоток. Хм. Определенно лучше. Горчинка осталась – но всего лишь горчинка. Язык отреагировал на немыслимое сочетание сладости с горечью с искренним интересом. Поболтал во рту мрачно-темную жидкость. Почмокал. Протолкнул ее в горло. Оно нехотя пропустило ее вниз. Желудок растерялся – опять ожидание обернулось ничем. Глоток был таким крохотным, что по дороге рассеялся, не дойдя до конечной цели. Придется повторить.
Так я и повторял этот крохотный глоток, пока чашка не опустела. И затем почувствовал, что у меня словно кровь по жилам быстрее побежала. Мне захотелось назад к дереву с горизонтальными ветвями… Я в ужасе замер, ожидая, что сейчас опять – перед свидетелями! – исчезну. Нет, вроде обошлось. К счастью, меня отвлекла официантка, подошедшая к нашему столику и положившая на него маленькую тонкую папочку. Я полез в карман за деньгами, но она почему-то отошла. Я глянул на папочку, затем – на Татьяну, она кивнула. Я открыл папочку, пробежал глазами по колонке цифр, глянул на самую последнюю, потом – опять на Татьяну. Она снова кивнула. Я вытащил деньги и с ужасом понял, что указанная в счете цифра из моих купюр никак не складывается. Татьяна зашипела, едва шевеля губами, что нужно положить в папочку больше денег, и потом подождать, пока принесут сдачу. Дождавшись, когда официантка еще раз подошла к нам все с той же папочкой, я хотел сунуть лежащие там купюры в карман, но Татьяна опять прошипела, что нужно оставить немного денег «на чай». А, так они все-таки угощают официантов, но только чаем! Ну, где-то это понятно, и даже похвально: сам поел – поделись с тем, кто в это время работал, тебя обслуживал. А немного – это сколько? Я вопросительно глянул на Татьяну. Она закатила глаза, вынула из папочки все купюры, кроме одной, и отдала их мне. Я покосился на то, что осталось – чтобы запомнить. Но – честное слово! – дома есть намного проще.
Встав, я снова почувствовал, как – толчками – бьется во всем моем теле бешеная энергия. Она просто требовала выхода. Так вот зачем им кофе! Так с утра чашку выпил – и можно до вечера горы сворачивать. Пожалуй, я бы тоже не прочь так с утра заряжаться. Главное – потом к ней не прикасаться, а то меня опять с рельс сдернет.
По дороге домой я спросил ее о чаевых. Мне просто интересно было, правильно ли я догадался. Но она растерянно пожала плечами и сказала, что так у них принято. Замечательно удобный ответ! Что значит – принято? Кем принято? Почему принято? А если глупость принята, ей что, тоже без раздумий следовать? Вот, кстати, меня и другое давно интересует… Я спросил, не принято ли у них также и сорить везде и ломать все вокруг. Не говоря уже о том, чтобы толкаться и гадости друг другу говорить. Я просто хотел показать ей на примере, что принято – еще не значит, что хорошо, но она вдруг разозлилась. И заявила мне, что если видеть вокруг одни недостатки, то лучше вообще не оглядываться. А исправлять недостатки – так лучше с себя начинать, а не с других. Да с чего она опять раскипятилась? Я ведь просто так спросил – любопытно мне стало! И все их достоинства я отлично знаю – вон она им яркий пример.
Войдя во двор, она вдруг остановилась. Господи, что сейчас не так? Я же вообще рта не раскрывал последние пять минут! Ну почему она на других долго не сердится, а со мной – взрыв за взрывом, и каждый второй – замедленного действия? Открыв рот, чтобы во весь голос заявить о вопиющей дискриминации ангелов, я повернулся к ней и… услышал: – Слушай, давай с другой стороны дом обойдем. – И произнесла она эти слова вполголоса.
Оторопев – опять!! – от удивления, я уставился на нее, ожидая объяснений. Вчера утром она выбрала другую дорогу к маршрутке ради удобства поездки в ней. Это понятно. А сейчас зачем? Может, ей еще немного погулять хочется? Так могла бы так и сказать…
Она напряженно смотрела куда-то в сторону, и я автоматически глянул туда же. И замер, отчаянно соображая.
У соседнего подъезда, мимо которого нам нужно было пройти, на двух лавках развалились трое подвыпивших сопляков. В голове у меня мгновенно сработал ставший уже привычным за три года сигнал тревоги. Оценить ситуацию. Опасность присутствует, но не слишком серьезная. Варианты решения: быстро пройти мимо них, не ступая в полосу света, или действительно обойти дом с другой стороны и шмыгнуть в подъезд. Главное – не останавливаться и не обращать на них внимания. Они, судя по всему, уже еле на ногах держатся; только на то и способны, чтобы вслед что-то крикнуть. Если же – против всех моих ожиданий – они за ней потащатся, первому я изловчусь подножку поставить. А если они и до подъезда доберутся – что опять-таки маловероятно – я удержу дверь закрытой, пока она лифта дождется. Даже если они втроем эту дверь дергать будут, у меня сил явно побольше…
И вдруг словно что-то щелкнуло у меня в голове. Все эти отдельные мысли, выстраивающиеся в привычную цепочку, определявшую мои прежние действия, вдруг сложились в новую картину. Мне больше не нужно искать для нее безопасный выход – я могу создать его. Ей не нужно торопливо пробираться мимо них тайком, в темноте. А мне не нужно ждать, пока они перейдут к активным действиям, чтобы нейтрализовать их… Я почувствовал, как по всему моему телу опять прокатилась волна того же восторга.
– А ну пошли, – сказал я ей, уже совершенно другим взглядом оценивая картину у соседнего подъезда.
Она не сдвинулась с места. Ну, конечно, когда это она делала то, о чем я просил! Вместо этого она обеими руками вцепилась мне в рукав, торопливо бормоча, что я не должен физически вмешиваться в окружающий мир, что я ей сам об этом говорил. Да еще и назад меня оттащить пыталась! Мало ли что я ей говорил! Это вообще когда было? Если на то пошло, то я и здесь находиться не должен, и с ней разговаривать – тоже. Но ведь нахожусь и разговариваю. Я вдруг понял, что больше никому ничего не должен. Кроме того, чтобы обеспечить ей безопасность, конечно. И для этого у меня появилась масса новых возможностей. Которые я не собираюсь упускать.
Я быстренько изложил ей свои соображения, осторожно отцепил ее пальцы от своего рукава и, поддерживая ее под локоть, чтобы придать ей уверенности, повел ее вперед. Новая оценка положения за столиком вызвала во мне странное чувство. Опасности я больше не чувствовал, только какое-то непонятное возбуждение. Когда я понял, что эту мелочь даже встряхивать не придется – на них уже достаточно ногой топнуть, чтобы они присмирели – меня кольнуло… разочарованием, что ли? И я мгновенно – не успев даже подумать об этом – отступил на полшага в сторону от Татьяны, в темноту. А это что еще такое? Неважно, потом проанализирую. Сейчас мне хотелось, чтобы они не сразу присмирели, чтобы дали мне, наконец, возможность выпустить наружу эту вздымающуюся во мне волну. Целенаправленно выпустить и с пользой – а не на гимнастические трюки.
Три пары окосевших глаз заметили, наконец, Татьяну. Один из них что-то сказал остальным, и они дружно заржали. У них и голоса-то, как у шавок – тонкие, истеричные. Такими голосами только визжать – от ужаса, когда бьют. А Татьяна что сделала? Вот три года я ей внушал, как поступать в подобной ситуации – а она шаги замедлила! Храбрость она свою, понимаешь ли, демонстрирует! Впрочем, сегодня я не очень возражал – сегодня она эту демонстрацию мной подкрепить сможет.
Тот, который сказал что-то остальным, вдруг взялся обеими руками за край стола и начал приподнимать свое непослушно-отяжелевшее тело над лавкой… Вот и славненько! Я быстро ступил вперед, оказавшись рядом с Татьяной в полосе света, и пошел на парней, мысленно уговаривая их подняться мне навстречу. Внутри у меня все пело: вот сейчас я опять почувствую каждую мышцу, вот сейчас я опять дам своему телу развернуться – и не для того, чтобы прогибаться и уворачиваться… Полезное дело, наконец, сделаю: и рефлексы сейчас не сработают, и сдерживаться не придется.
Мальчишка вдруг снова опустился грузно на лавку и опасливо придвинулся к дружкам. Что, родной, ты тоже почувствовал, что сейчас тебе не поздоровится? Жжжаль! Да ты не на меня смотри, ты на нее внимательно смотри, лицо ее запоминай, как следует, чтобы в следующий раз обходить ее десятой дорогой! Я ведь и вернуться могу – а ты столько жидкости выпил; опозоришься еще перед друзьями.
Подходя к подъезду, я с удивлением обнаружил, что разочарование ко мне не вернулось. Да я же ничего не сделал! Где чувство неудовлетворенности? Впрочем, похоже, что-то я все же сделал. Оказывается, всякому отребью и на расстоянии острастку давать можно; они силу издалека чуют. Значит, во мне действительно было что-то, перед чем они отступили. Тааак, значит, темные переулки нам с Татьяной теперь нипочем. Я негромко рассмеялся и задумался о том, где еще можно будет использовать открывшиеся у меня способности.
А Татьяна-то чего притихла? Все ведь уже позади. Я отмахнулся от радужных перспектив и весело спросил: – Мне прямо сейчас исчезнуть?
В ответ она прямо вскинулась: – Нет! – Да что с ней такое? Она что, все еще боится? Но она же сама все видела: этих сопляков даже манерам учить не пришлось, сами все поняли и на самый дальний край своей скамьи забились! Чего их бояться-то? И я, по-моему, рядом стою!
Но испуг ее и в квартире не прошел. Она старательно заперла дверь на все замки и повернулась ко мне, обеспокоенно прищурившись. Да чтобы такие, как они, в квартиру полезли? Что за ерунда! И потом, откуда они знают, где именно она живет? Правду говорят, что, испугавшись, человек утрачивает способность здраво мыслить. Вон топчется на месте, словно сообразить не может, что ей делать. Нужно поскорее куртку с нее снять – сейчас успокоится, отдышится…
Уже направившись на кухню, она вдруг повернулась и глянула на меня большими, доверчивыми глазами: – Ты вчера, вроде, чай предлагал сделать?
На меня словно ведро холодной воды вылили. Ну, предлагал. Чтобы у двери в ванную столбом не стоять, не подслушивать. Она что, догадалась? Я же, вроде, совсем беззвучно стоял. Но что-то же она почуяла, если вчера велела мне ни к чему даже пальцем не прикасаться, а сегодня сама об этом просит. Да еще и все пути к отступлению отрезала: продрогла, говорит. То ли она меня проверяет – не пользовался ли я ее кухней в ее отсутствие – то ли внимание мое от чего-то отвлекает. И что мне теперь – разорваться? Сегодня мне обязательно нужно будет ко всем звукам из ванной прислушиваться и чай еще этот чертов заварить…
Она мне еще будет показывать, как чай заваривать! Опять издевается! Я на этой кухне три года что, медитацией занимался? Не сдержавшись, я рявкнул в сердцах, что тысячу раз видел, как это делается. О, она ушла. Молча. Интересно-интересно. Я что, только что как-то иначе рявкнул? Как я это сделал? Нужно будет поэкспериментировать – должна же быть на нее хоть какая-то управа.
Как только чайник издал первый намек на свист, я залил кипяток в заварник и ринулся к ванной. Так, вроде никаких непонятных звуков. Вода льется то просто в ванную, то на что-то. Вернее, на кого-то. А именно на Татьяну. В подробности не вдаваться. Опять просто в ванную льется, и опять… Что она там делает? Сама же говорила, что замерзла на улице, так почему бы не постоять под горячим душем…
Дверь в ванную чуть дернулась, приоткрываясь. Так быстро я еще никогда не передвигался. Но если бы она сразу вышла, меня бы ничего не спасло. Вот так я и знал, что она меня проверяет! Вот застукала бы она меня под дверью, и что бы я ей сказал? Она бы ни за что не поверила, что меня всего лишь ее безопасность волнует. Большей частью. А вздорные фантазии я беспощадно подавляю. В целом. И потом, мне самое главное – держаться от нее на расстоянии сильно вытянутых рук. А как я на этом расстоянии борюсь с дурацкими желаниями этих самых рук – это уже мое личное дело.
Успев приземлиться лишь на самый край табуретки и зацепившись локтем за стол, чтобы не упасть, я принял задумчивый вид. Вот именно это она и должна увидеть: задумался я давно, и так глубоко ушел в свои мысли, что даже не заметил ее появления. М-да. Что-то я, по-моему, слегка переиграл. Она подозрительно оглянулась по сторонам и спросила, где чай. Интересно, люди могут заваривать чай, глубоко задумавшись? Ну и что, даже если не могут – а вот мы, ангелы, можем. И пусть попробует доказать обратное. Ха. Не может! Она подошла к шкафчику над мойкой, бросив мне через плечо: – Вот и отлично. Спасибо. Будешь со мной чай пить?
И тут до меня дошло. Большие искренние глаза, «Я вся продрогла», «Смотри, как это делается», душ в рекордные сроки… Да она же меня на этот чай, как тетерева на манок…! Нет, ну… Ррр. Я раньше только думал, что с ней не соскучишься. Теперь мне не только каждый жест, теперь мне каждое слово, каждый взгляд в трех проекциях рассматривать нужно, прежде чем реагировать!
Мне не нужно было спрашивать, я знал, что она меня с этим чаем вокруг пальца обвела. Я ей так прямо об этом и сказал. В ответ она – кто бы сомневался? – раскричалась. Но как-то… иначе. Неуверенно. Вопросительно как-то раскричалась. И когда потом, не переводя дыхания, опять предложила мне свой чай, чтобы я не зря старался – это была последняя капля. Обманула меня, как младенца, заставила вприпрыжку бежать туда, куда ей хотелось, еще и накричала за это, теперь чаем добьет – нет, таким дураком я себя еще никогда не чувствовал. Это была уже та стадия, когда злость переходит в истерический хохот. Та стадия, когда ты с радостью понимаешь, что все неприятности – позади, поскольку хуже уже быть не может…
Кстати, нужно отметить, что чай мне таки понравился. Я, правда, первым делом сахар туда положил, да и напрягаться особо не стал (вот-вот, хуже того первого глотка кофе точно ничего быть не может!) – просто глотнул для пробы, а потом и всю чашку выпил. И если после кофе во мне все забурлило, то сейчас какое-то умиротворение нашло. Ладно, признаю, напитки у них – весьма недурственные. И в ритм жизни неплохо вписываются. Утром – взбодрился, вечером – успокоился, чтобы на разговоры душевные потянуло, в сон клонить стало…
– Ты помнишь, что сегодня твоя очередь? – Похоже, Татьяна решила, что если меня – вследствие моей чуждой ангельской природы – на разговоры еще не потянуло, то она это сейчас поправит. Ну, вот, я не ошибся! И почему я ошибаюсь только в приятных для себя предположениях?
Итак, сегодня, оказывается, моя очередь говорить о себе. Ну, что ж, это – только справедливо; ведь выудил же я вчера из нее эту историю трехгодичной давности. Впрочем, лично о себе мне говорить совершенно необязательно. Здесь тоже есть несколько сложных вопросов: как о прошлом, так и о будущем. Кстати, я должен признаться, что просто снимаю шляпу перед ее тактичностью. Она мне ни одного личного вопроса еще не задала. Чего не скажешь обо мне. Впрочем, учитывая то, в каких случаях я вечно ошибаюсь в догадках, можно предположить, что она пока еще находится под впечатлением от общей информации, а вот когда переварит ее и заинтересуется деталями отдельной жизни у нас – в частности, моей – тогда я, скорее всего, перестану ее любознательности радоваться.
Но говорить о работе своей я действительно люблю. Я просто саму эту работу люблю. Есть в ней некое волнующее сочетание возвышенности и интриги. Хранить подающего надежды человека – это и достойно, и увлекательно, и уж рутиной это никак не назовешь. С чего же начать? Я задумался…. Что? Опять ей холодно?! Что же она опять от меня хочет? Заставить меня опять переминаться с ноги на ногу на пороге спальни, пока она уляжется? Нет уж, я здесь подожду. Я дал ей на сборы пять минут.
Зайдя ровно через пять минут (чтобы не успела еще что-нибудь придумать) в спальню, я направился к креслу, предвкушая этот для разнообразия приятный для меня разговор. И чуть не упал в него, услышав возмущенное: «Куда?» и зацепившись от неожиданности ногой за угол кровати. Когда она объяснила, что имеет в виду, я понял, что в данный момент она отказалась от тактики добиваться своего обманным путем – сейчас она прямо говорит, чего хочет. Опять рядом с ней сидеть! А совесть где? Я же принял решение: только на расстоянии сильно вытянутой руки… Ах, вот как! Ну и о какой совести спрашивать, если она удары ниже пояса наносить не стесняется? Еще и гордится ими – честностью и прямотой называет? Кричать ей, видишь ли, тяжело, и соседи проснутся! Ну, не могу же я ей объяснить, почему мне рядом с ней лучше не сидеть! Ладно, на самый краешек и руки – в замок. Чтобы не вытягивались.
Опять она меня с мысли сбила! С чего же я хотел начать? Растерявшись, я начал со стандартной фразы из любого курса нашей подготовки. И затем мне пришлось перевести ее на нормальный язык – объяснить своими словами – что происходит всегда, кому бы ее ни говорили: хоть человеку, хоть ангелу.
Итак, основная задача ангела-хранителя – уберечь своего человека от преждевременной и неестественной смерти. Лишь бы она только к слову «основная» сейчас не прицепилась! О неосновной задаче – лучше позже. Но ведь голову за «позже» откусит! Итак, хранить жизнь человека – в меру своих возможностей, а главное – способностей. Способности – важнее; именно поэтому нам не первого попавшегося человека предлагают, а мы не за каждый – без разбора – случай беремся. Кстати, по поводу возможностей я уже и сам сомневаться начал. После сегодняшних приключений у меня появилось ощущение, что я бы с ней и из машины, летящей под откос, успел выскочить, ничего жизненно важного не сломав. А если лоб в лоб с другой машиной? Нет, это я, пожалуй, не осилил бы, так что нечего заноситься… Ладно, я сомнения себе на ночь оставлю, а сейчас ей объяснить нужно.
Ангел не может физически вмешиваться в жизнь человека (может-может, просто нельзя!), потому что он не должен привлекать к себе внимание. Начни он эдаким супергероем вокруг своего человека скакать, тут же и пресса, и телевидение набегут. И никакие маски не помогут – в этом случае уже и полиция с милицией подключатся. И родится у людей ложное представление, что с ними ничего не может случиться – что бы они ни вытворяли. Мне, кстати, кажется, что все их многочисленные истории о таких героях на чьих-то – из нас – промахах и построены. Ведь в целом-то они в нас верят. Кстати, почему? Откуда у них даже идея такая взялась? Ангел ведь и внимание своего человека привлекать не должен. А я что делаю? Гм. Нет, сомнения – на потом.
Влияет ангел на жизнь своего человека, главным образом, внушением. Мы можем внушить им мысль о необходимости вести себя осторожно. Спасти их, например, от взрыва в метро мы не можем, но шепнуть – настоятельно! – что лучше выйти из вагона, в котором стоит бесхозный чемодан… И они даже не представляют себе, от какого количества неприятностей это их избавляет. Это – словно зубы два раза в день чистить: элементарная безделица, а к дантисту в десять раз реже ходить приходится.
Ну вот, опять надулась! Да не лишал я ее воображения! Это же – мой самый надежный помощник – единственный, между прочим – в этой ее непредсказуемой жизни; моя единственная опора, благодаря которой я еще умом не тронулся. Или, вернее, не совсем тронулся – вон пока всего лишь в невидимость выскочил в приступе помешательства. Я же за это самое воображение в нее просто влюбил… Стоп. Вот прямо здесь – стоп. Точно, помешательство. Вон сегодня уже почти до буйного дошло. Отцы-архангелы, почему меня сегодня-то отсюда не выдернули? За что же мне такое доверие? Я ведь определенно не оправдываю…
Что с погибшими происходит? Опять – ответ простой, но под ним трясина бюрократическая. Разумеется, человек должен повторить эту жизнь. И нечего возмущаться! У людей тоже студент семестр перескочить не может, через год заново его проходит, и никого не волнует: сам он учебу бросил, или в больницу попал. Какой же из него специалист получится, если он эту часть обучения пропустил? Хотя, впрочем, если его вины в этом нет – может, ему какую-то заочную форму предлагают. Нет, гадать не буду, точно не знаю. Это ей нужно с ангелами-распорядителями поговорить. Вот доберется до нас – спросит. Я хмыкнул, представив себе такой разговор. С нее станется.
А вот погибшие во время последней жизни – это уже мне ближе. Это – не дай Бог. Потерявшему своего человека ангелу не позавидуешь. Мало того, что ему сто раз объясняться – и устно, и письменно – приходится во всех инстанциях, все детали трагедии вспоминая и описывая, так еще и психологический удар какой! О таком не забудешь – впору переквалифицироваться. Просто страшно становится вновь на землю отправляться – вера в себя подорвана. Вот потому-то мы за любой случай и не беремся. Сначала сложность задачи со своим опытом и умением сопоставляем – психологический портрет человека изучаем, его окружение, опыт прошлых жизней в общих чертах… Хотя не всегда это помогает – вон Татьяна тому ярчайший пример. Знал бы я, сколько в ней всего скрыто было! Фу, ты, прямо потом прошибло от мысли, что я отказаться мог…
Ей, впрочем, и человеческой стороны этого кошмара хватит. Вот живет человек (по второму разу) последнюю жизнь: о своей личности задумывается, об обществе, о своем месте в нем – или вне его, о человечестве в целом….И рядом с каждой такой мыслью – эхо: что-то такое уже раньше мелькало. И сразу: что мелькало? Когда мелькало? В связи с чем? Почему потом забыл? Это какая же психика такое выдержит? Первое объяснение – нас в голове двое. Вот такие случаи только самым опытным из нас доверяют. Такого человека по жизни провести, не дав ему потерять целостность своей личности – высший пилотаж. Далеко не все из ангелов экстра-класса справляются. Им, правда, провал в таких рискованных случаях в вину никто не ставит. Зато все остальные сто раз перестраховаться готовы, чтобы ничего с их человеком не случилось.
Как это – зачем мы с людьми возимся? Я же ей объяснил, что с личностью после смерти происходит! Конечно, мы в этом заинтересованы! Нет, логика у нее действительно какая-то странная! Ведь сама же только что говорила, что нельзя человека лишь по результатам экзамена оценивать. И о пользе рекомендаций упоминала. Вот и присматривается к человеку ангел-хранитель, следит, каким путем он к тому или иному решению приходит, как поступает, если вдруг с пути собьется – прямым, праведным путем люди только в сказках ходят. А потом и характеристику ему дает изнутри ситуации – с тем, чтобы не судить человека только по деяниям его; не только поступок ведь важен, а и то, по каким соображениям он совершен. А то ведь иногда люди добрые дела совершают, словно инвестируя их в будущую райскую жизнь. Вот так и получается объемная картина всей его жизни.
А вот преступники человеческие меня никогда не интересовали. Даже не знаю, почему. Они у меня брезгливость какую-то вызывают. У людей, наверно, такое же отношение к настойчивым алкоголикам. К тем, которые осознают, что каждый запой к смерти их приближает, но все равно пьют, словно удовольствие от саморазрушения испытывают. И ладно бы только свою жизнь разрушали! А семьи, дети? Ангелы-каратели такими, кстати, тоже занимаются. Вот их работе я никогда не завидовал. Мало того, что в моральном болоте такой души копаться приходится, так еще и меру наказания ему выбирать, смягчающие и усугубляющие обстоятельства взвешивать. Вот им-то настоящая невозмутимость требуется. Я бы там через месяц взбесился.
Когда мне трудно ответить на какой-то вопрос, Татьяна в него словно клещами вцепляется. Вот и сейчас: почему я не знаю, как работает карательное ведомство? Да почему я должен об этом знать? Люди ведь тоже – каждый своим делом занимается и понятия не имеет, как хлеб пекут или пылесосы делают. И их это не удивляет. Вон я у нее спросил, как у них дороги в порядке поддерживаются – посмотрела на меня, как на полоумного. Плохо, говорит. А если плохо, что же она не пойдет и не улучшит их работу? Ах, с какой стати! А с какой стати я должен все знать? Энциклопедисты даже на земле давно уже вымерли – от избытка информации, наверное; и у нас тоже знания ценятся скорее по глубине, а не по обширности.
Больше книг на сайте – Knigoed.net
И тут Татьяна, устав, видимо, получать разрозненные обрывки информации, захотела увидеть всю картину целиком. Так прямо и спросила: «Как вы там живете?». Простенький такой вопрос и со вкусом. И как на него отвечать? Вот пусть она такой вопрос любому собрату-человеку из другой страны задаст – я на него посмотрю! Вон пусть хоть и у француза поинтересуется… Нужно будет, кстати, подбросить ей эту идею. Я с удовольствием послушаю, что он ей ответит. Тут либо коротко высказываться – замечательно, мол, живем! – либо недели для монолога не хватит.
Чтобы выиграть время, я поинтересовался, что она имеет в виду под словом «там». Она помялась и выдавила-таки из себя пресловутый «рай». И у меня отказали тормоза. Нет, я все понимаю. Я понимаю, как прочно въедаются в сознание штампы; я понимаю, что большинство людей пользуется ими отнюдь не в первоначальном смысле – но все же… Как у них столько столетий могли продержаться упования на вечное безделье? Вначале – понятно: верования эти возникли у рабов, для которых и краткосрочный отдых был мечтой несбыточной. Но потом? Они же – вовсе не бездельники! Их ведь на месяц в отпуск отправляют – и к концу его они уже с ума сходят, не знают, куда себя применить. Да хоть на пенсионеров посмотреть! Это же – самая активная часть населения! Их на заслуженный отдых отправляют, а они и пару дней в покое проводить отказываются, чтобы от скуки не помереть. И все равно о рае твердят!
В общем, не ответил я ей на этот вопрос. Не знаю я, как мы живем. Нормально живем, главное – не скучно, и плюсы есть, и минусы. Одних без других не бывает. Вот, правда…, эмоций у нас поменьше. Ни восторга бешеного, ни ярости ослепляющей у нас не встретишь. Мы – сдержанные; и к своей нервной системе относимся трепетно-бережливо – она ведь нам одна на всю вечность выдана. Чаще всего мы – спокойны, с отдельными вкраплениями чувства удовлетворения или разочарования. В этом отношении человеческая жизнь мне больше нравится; вот потому я и возвращаюсь сюда с таким удовольствием. После отдыха, конечно. Нужно же сил набраться, чтобы опять… кипеть.
Что же меня сюда так тянет? Вот об этом мне тоже стоит поразмыслить, когда она уснет. А ей уже определенно спать пора – тем более, что она такие вопросы задавать начала, что ответов до утра хватит. Так я ей и сказал, и даже сам предложил за руку ее подержать – черт с ними, моими праведными решениями, лишь бы она угомонилась. И с чего, спрашивается, она опять разозлилась? Вот почему ей всегда нужно то, о чем у меня и мысли не возникает, а стоит мне самому предложить то же самое: – «Спасибо, не нужно» – и нос в небо.
