Текст книги "Убийца танков. Кавалер Рыцарского Креста рассказывает"
Автор книги: Инго Мебиус
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
В порт острова Крит транспорт зашел для дозаправки, затем взял курс на Афины. В пути нас самолеты-противники не трогали, и все были страшно рады тому, когда на горизонте показались белые строения порта Пирей.
Когда я, пошатываясь от слабости и дурноты, стоял на пирсе, меня заметили проходящие врач и медсестра. «Парень, что с тобой?» Я объяснил, что со мной, и врач гут же распорядился: «Поедешь ко мне в Сисмаклеон, у нас хоть там и хирургия, но и для тебя местечко найдется».
И на этот раз мне повезло. Штабсартцт оказался главным врачом того госпиталя, куда доставляли большую часть раненых. Неужели это могло быть простым везением? Видок, надо сказать, у меня был еще тот – отощавший, кожа да кости, форма болтается, как на скелете. Что же побудило их помочь мне? Мой жуткий вид или все же Рыцарский крест на груди? Но, в конце концов, это не суть важно – главное, меня не бросили подыхать.
Сисмаклеон представлял собой огромный, шикарный санаторий. Меня поместили в палату вместе с одним фельдфебелем, у которого пуля засела в считаных миллиметрах от шейных позвонков. Ему предстояла сложнейшая и опаснейшая операция. Но уже пару дней спустя он похохатывал у себя на койке – операция прошла успешно. Что же касалось меня, со мной дела обстояли похуже – я провалялся все эти дни с температурой под сорок. Все, что я пытался съесть, тут же выблевывал. Я потерял с десяток или больше килограммов веса, и силы были на исходе.
Несколько дней спустя довольный фельдфебель рассказал мне, что здесь в госпитале посмотрел тот самый фильм о горе-летчике по имени Квакс. Но даже это не произвело на меня впечатление. Я пребывал в полнейшей апатии. Главный врач, поняв, что в хирургической клинике мне ничем не помочь, в середине декабря 1942 года распорядился о переводе меня в один из госпиталей Вены.
Перед отбытием он решил развеселить меня. Потащил меня осматривать достопримечательности. кое-как они вместе с медсестрой взволокли меня на какую-то гору, откуда открывался великолепный вид на Акрополь. Весь город, включая Пирей, был словно на ладони. Впечатлений была масса, но на эту экскурсию ушли все остававшиеся еще у меня силы. Но врач все же хотел, чтобы о Греции у меня остались не только госпитальные воспоминания.
Рыбацкий порт Пирей.
Сисмаклеон – госпиталь в Афинах.
У Акрополя. Самое главное событие в период пребывания в Афинах.
Вид с Парфенонского холма на Афины и до порта Пирей, на переднем плане храм Посейдона.
Спуск с Парфенонского холма. Главный врач госпиталя Сисмаклеон и старшая медсестра, принявшие в госпиталь Гюнтера Хальма по прибытии в Афины.
Перед отплытием в Салоники.
«Молодой, с рыцарским крестом», он абсолютно истощен…
…Гюнтер Хальм невзирая ни на что настроен оптимистично.
Плавучий госпиталь «Констанц».
Оба снимка сделаны 6 ноября 1942 года по пути в Салоники. После выпитого вина Гюнтер Халым ощутил прилив бодрости.
Прибытие в Салоники.
Прибытие в Салоники.
Незадолго до Рождества меня направили в Вену. Железнодорожная линия на Фермопилы была повреждена в результате взрывов. И мне предстояло снова подняться на борт плавучего госпиталя. Я был рад, что это снова был «Констанц». Я снова оказался в каюте того самого рулевого. Вечером спрыснули встречу красным вином. Вот только не помню, после скольких стаканов я отключился. Мне в том моем состоянии много было не надо. Не помню даже, как до койки добрался. И, чудо! На следующий день пробудился аппетит, и меня больше не рвало. С того дня вообще больше не рвало.
По пути я лицезрел и море, и заснеженную вершину Олимпа. Все ходячие раненые высыпали на палубу. В Салониках нас перегрузили в санитарный поезд и наутро мы были уже в Белграде.
Среди всей груды писем, полученных мной после вручения мне Рыцарского креста, я обнаружил письмо от некоего Ивана Хальма из города Токай в Венгрии, в котором он писал, что, дескать, его предки в свое время выехали в Германию, и что, кто знает, может, мы с ним и родня. Я написал ему из Афин, что из Белграда в Вену нас повезут на речном транспорте и, вполне вероятно, в Венгрии можно будет как-то встретиться. Но – увы – ничего из этой затеи не вышло.
Поездка в Вену стала событием из-за весьма живописной и своеобразной местности. На первой же остановке к причалу пришло много местных жителей – проживавших в Венгрии немцев. Явились они не с пустыми руками, а с полными корзинами жареной птицы, вина, фруктов. Так что для нас Рождество, считай, наступило. Надо сказать, что я быстро шел на поправку и почти все время проводил на палубе.
Конечной станцией был Таблиц неподалеку от Санкт-Пёльтена. Собственно, это были уже пригороды Вены. Нас разместили в здании женского монастыря, служившем госпиталем. Монахини очень хорошо ухаживали за нами, мы за месяцы страшной войны успели отвыкнуть от человеческого обращения, иногда даже пели себя не всегда вежливо, но монахини проявляли в отношении нас исключительные доброжелательность и воистину ангельское терпение.
Едва я успел разместиться, как меня вызвали в секретариат. Там меня приняла молодая особа, блондинка. Едва я вошел, она бросилась обнимать меня. Я был слегка озадачен подобным обхождением, но, в конце концов, хоть и не сразу, узнал ее. Это была Ханнелоре Хукауф, бывшая глава «Союза немецких девушек» в Хильдесхейме. Мы знали друг друга в школьные годы. Мне и здесь повезло – Рождество мы встречали с Ханнелоре в имении графа Цеппелина, где ее отец служил управляющим.
Затем мне было официально предложено посетить Венскую оперу, и я радостью согласился. Давали «Хензель, Гретель и кукольную фею» – мне всегда нравилась эта опера. Я сидел в партере в первом ряду и видел сцену чуть ли не вплотную. В антракте я вышел в фойе, и люди, едва завидев мою награду, умолкали и все лица поворачивались в мою сторону. Какой-то ефрейтор и с Рыцарским крестом! А кругом разодетые в пух и прах ненцы! Приличная публика! И вдруг мне стало страшно неловко. Я покраснел, как рак, и поскорее вернулся в зал. Оказывается, не так просто перестроиться с войны и всех связанных с ней ужасов к нормальной гражданской жизни! Мне предстояло вновь вживаться в нее.
Я был удивлен, когда со мной заговорил герр Зиберт. Он находился в Вене по службе. У нас состоялся долгий разговор на предмет моих дальнейших намерений после окончания войны, обсуждались и вопросы будущего образования.
Появление удостоенного Рыцарского креста ефрейтора в госпитале Таблица, встреча с Ханнелоре Хукауф, посещение Венской оперы – все это не прошло без внимания местной прессы. И газета «Санкт-Пёльтенер анцайгер» посвятила этому подробную статью. Новость добралась и до Хильдесхейма, где, в свою очередь, наша местная газета также опубликовала этот материал.
Мое состояние улучшалось, и я не по дням, а по часам прибавлял в весе.
14 февраля 1943 года пришло время прощаться. Меня выписали из госпиталя, и я впервые отправился в отпуск. Я попрощался с сестрой Розель, жительницей Вены. От самых Афин и до Вены она заботилась обо мне. Для всех медсестер я был ребенком, и обращались они со мной по-матерински. Я собрался к себе домой в Хильдесхейм. Сколько было радости, когда родители наконец обняли меня. Сколько раз я вспоминал их там, в Африке.
Следовало выяснить, кем я сейчас был по званию после так и не завершившихся курсов унтер-офицеров, по-прежнему ефрейтором или же нет. Я направился в казармы Ватерлоо, где располагалась военная комендатура. Когда до ворот оставалось не больше полусотни метров, вдруг послышалась команда дежурного: «Почетный караул на выход!» «Смирно! Оружие на караул!» Я недоуменно стал озираться, но никого из военных, кроме меня, поблизости не было. И тут передо мной словно из земли вырос какой-то унтер-офицер и доложил мне обстановку, словно я – вышестоящее начальство. Я поблагодарил его и, запинаясь, произнес: «Вы бы распустили караул, что ли…» Обо всем слышали и солдаты, занимавшиеся на казарменном дворе строевой подготовкой. И снова послышалась команда «Смирно!» И снова на сей раз уже офицер доложил мне обстановку. Я был неописуемо рад, когда добрался до нужного кабинета и объяснил цель прихода.
На следующий день я узнал, что я, оказывается, еще с 1 ноября 1942 года унтер-офицер. Я быстро отправился к портному, который внес необходимые изменения в форму: ворот с окантовкой и новые погоны.
Перед тем, как мы с матерью отправлялись в город, она всегда просила меня пойти с ней в форме. И, конечно, мне было приятно доставить ей удовольствие. Хильдесхейм – город военных, в нем пять казарм и еще вдобавок аэродром, где дислоцирована десантная часть. И пока мы шли, все без исключения солдаты и даже офицеры первыми отдавали мне честь – у меня рука заболела козырять.
Меня пригласили на завод Зенкинга. Проходя через цеха, я вспоминал, как сам слушал выступления кавалеров Рыцарского креста Коха и Витцига. Ну, вот теперь и я тоже удостоился этой высокой награды, хотя мой визит сюда не был обставлен с прежней официальностью. Я встретился со своим старым мастером, и мы посидели в узком кругу. Так мне больше нравилось.
Затем последовал прием в редакции газеты «Хильдесхеймер беобахтер». Там мне предстояло сделать запись в книгу почетных гостей. Встретился я и со своими старыми товарищами по мотоклубу. Ни минуты покоя – встречи, встречи… Естественно, я съездил навестить родственников в Бад-Мюндер и Ганновер. И везде меня встречали с распростертыми объятиями.
И все же уютнее всего я чувствовал себя дома в семейном кругу и с друзьями, которых знал еще с детских лет. кое-кто из них еще оставался в городе. Должен сказать, что жизненный уклад за минувшие годы не так уж сильно и изменился. На Хильдесхейм до сих пор не упало ни одной бомбы. По-прежнему кафе «Отто» и «Венское» были излюбленным местом встреч.
Мои родители были без ума от счастья, что хотя бы три недели я в их распоряжении и есть возможность вволю меня побаловать. Честно говоря, я и сам истосковался по домашнему уюту и обхождению. Физически я находился пока что не в лучшей форме, отеки еще не прошли.
Был и еще один визит, совершенно особого характера. Я съездил в Дюссельдорф к Артуру Хауту, человеку, пожертвовавшему на мое будущее 10 000 рейхсмарок. Мы с ним изредка переписывались. По прибытии в Дюссельдорф он лично встретил меня на вокзале. После сердечных приветствий он смущенно признался, что, дескать, мне придется жить в спартанских условиях – на его недвижимость несколько дней назад наложен арест в связи с невыполнением каких-то там финансовых обязательств. Я ответил, что мне, в общем-то, все равно, после Африки уже никакие условия не страшны – 9 месяцев я спал там на голом песке.
Прибытие молодого кавалера Рыцарского креста в тыловой госпиталь в Габлитце и, в особенности, его неожиданная встреча с Ханнелоре Хука уф, подругой детства, побудили редакцию газеты «Санкт-Пёльтенер анцайгер» к написанию довольно длинной статьи. Так история стала достоянием и другой газеты – «Хильдесхеймер беобахтер», перепечатавшей ее.
Первый отпуск. Февраль 1943 года. На снимке Гюнтер Хальм с родителями.
В гостях у двоюродной сестры Гертруды Шмидт и ее мужа Вильгельма на крестьянском подворье в Бад-Мюндере.
Гюнтер Хальм с родителями во время посещения родственников.
Еще один снимок с родителями. На нем Гюнтер Хальм уже в звании унтер-офицера. Март 1943 года.
Гюнтер Хальм делает запись в книге для почетных гостей в редакции «Хильдесхеймер беобахтер».
Но увидев его дом, я буквально ахнул от изумления. Это был настоящий музей. Да что там музей – далеко не все они могли сравниться с таким собранием раритетов. Гобелены до самого потолка, подлинники голландских мастеров, скульптуры, фарфор, изделия из стекла. Трудно было даже предположить, сколько все это стоит, да я и не пытался. Артур Хаут был настоящим аристократом – котелок на голове, темный костюм. Серебристый галстук, одним словом, джентльмен с головы до ног. Еще после Первой мировой войны в Лондоне у него был филиал, на нем же он и потерял 2 миллиона долларов. Он был владельцем крупного винодельческого хозяйства на реке Ар, а в Дюссельдорфе занимался оптовой виноторговлей, проданное им вино расходилось по всей Германии.
Обедали мы за сервированным по-королевски столом. Слуга подавал нам кучу блюд, самые изысканные вина. После обеда хозяин осведомился, курю ли я. Я ответил, что курю сигареты. «Сигареты – ерунда», отмахнулся он и спросил, пробовал ли я когда-нибудь выкурить сигару. Мы перешли в курительную гостиную, где я постигал прелести курения сигар. Никаких зажигалок, только спички или специально скрученная бумажка для прикуривания сигар, ни в коем случае не подносить кончик сигары к огню, а прикуривать в 2–3 сантиметрах от пламени. Пепел не стряхивать, пусть он как можно дольше остается на сигаре. И никогда не докуривать сигару до основания, как цигарку в окопе.
Унтер-офицер Гюнтер Хальм.
Потом мне была предоставлена возможность послеобеденного отдыха. И только теперь я уразумел, что Артур Хаут имел в виду под «спартанскими условиями» тогда на вокзале. В спальне стояла огромная кровать резного дерева и с балдахином, великолепно застеленная. Откровенно говоря, все было так необычно, что я и глаз не сомкнул. Ужинать мы отправились, естественно, на автомобиле с шофером в ресторан. Здесь Хаут был завсегдатаем, и мне пришлось пережить минимум с десяток рукопожатий. После ужина мы выпили пива, а затем перешли и на вино. Здесь я узнал, что есть вино, о критериях его оценки, о том, как и из чего его надлежит пить. Артур Хаут предупредил меня, чтобы я никогда не использовал вино, как средство утоления жажды. И о том, что всегда следует придерживаться железного правила «пиво после вина пить ни к чему, но вот вино после пива – это можно и нужно». Еще один веселый и одновременно поучительный вечер для меня в приятной компании.
На следующее утро после проведенной под балдахином ночи мы отправились к нотариусу. Факт пожертвования мне денежной суммы был документально оформлен и, соответственно, обрел законную силу. Деньги я должен был получить по возвращении с войны, в противном случае сумма полностью возвращалась прежнему владельцу. После этого мы зашли к бургомистру, а затем к гауляйтеру. Как мне показалось, эти два визита были своего рода алиби для моего благодетеля. Я ведь был уже двенадцатым по счету, кому Артур Хаут жертвовал деньги. Возвращаясь во второй половине дня домой, я ощутил, что побывал на другой планете.
Я был рад, когда в мае 1943 года мой отпуск наконец подошел к концу, и мне предстояло доложить о прибытии в штабе 104-го запасного батальона в Ландау».
Статья в газете «Хильдесхеймер беобахтер» от 20 января 1943 года, посвященная боям в пустыне. На помещенном вместе со статьей портрете Рыцарский крест Гюнтера Хальма подретуширован.
Так отмечалась встреча со старыми друзьями.
Гюнтер Хальм вместе с двоюродными сестрами Мартой и Ингой в Либесгрунде.
ИЗ УНТЕР-ОФИЦЕРА МОТОПЕХОТЫ В ЛЕЙТЕНАНТЫ
Столь заметная награда, как Рыцарский крест, весьма помогла молодому Гюнтеру Хальму по возвращении из Северной Африки. Всего несколько дней спустя после того, как Хальм на борту «Констанца» покинул Дерму, этот портовый город захватили англичане. Победа Монтгомери у Эль-Аламейна возымела решающее значение. Хотя Роммель и сумел, в последний момент отдав приказ об отводе сил, избежать окончательной катастрофы, похоже, войну в Северной Африке можно было считать проигранной.
Вдобавок к разгрому на севере Африки союзники приступили 8 ноября 1942 года к осуществлению операции «Факел». 100 000 французских и британских солдат высадились в Марокко, таким образом, война отныне шла уже на два фронта.
В сложившихся обстоятельствах Роммель завершил отход своих войск не у Эль Агейлы, а уже в Тунисе. Здесь остатки танковой армии «Африка» соединились со свежими частями. Войсковой подвоз, о котором молил Роммель, теперь уже можно было осуществлять через Тунис, однако уже было поздно.
23 февраля 1943 года Роммель был назначен главнокомандующим группы армий «Африка». В ходе боевых действий в Тунисе ему удалось одержать ряд побед, правда, куда менее значительных. Если говорить начистоту, у немцев просто не хватало сил. И когда поражение немцев стало лишь вопросом времени, Роммеля освободили от должности главнокомандующего. 6 марта 1943 года он покинул Северную Африку, и на сей раз навсегда.
А его «африканцы» продолжали сражаться еще до 13 марта 1943 года. В тот день в Тунисе сложили оружие последние части немцев под командованием генерал-полковника Ганса-Юргена фон Арнима, сменившего Роммеля на посту главнокомандующего. 230 000 немецких и итальянских солдат оказались в плену. В Тунис направили не только многочисленные силы для создания там плацдарма, но и Гитлер категорически запретил отвод упомянутых сил даже когда всем и каждому стало ясно, что поражение неминуемо.
После снятия с должности главнокомандующего африканскими силами Роммелю 11 марта вручили бриллианты к Рыцарскому кресту. В Германии об этом узнали в связи с капитуляцией немецких войск в Тунисе, естественно, это стало для многих шоком.
Март 1943 года ознаменовал новый этап не только для Роммеля, но и для его самого младшего из кавалеров Рыцарского креста. Гюнтер Хальм, завершив отпуск на родине, направлялся в Ландау, в часть резерва.
«Когда я делал пересадку в Маннгейме, мне вдруг показалось, что я не в Германии, а за границей. Повсюду звучал непонятный пфальцский диалект, и трудно было сразу ответить впопад, если к тебе кто-нибудь из местных обращался с вопросом. Ландау – живописный городок среди виноградников у края Пфальцского леса. Насколько помнится, там, кроме казармы 104-го резервного мотопехотного батальона, расположена и казарма артиллеристов. Наш батальон состоял, не считая управления, из трех рот. Меня зачислили в 3-ю роту, и я разместился в комнате, которую прежде занимал обер-ефрейтор Йохен Рипе.
В батальоне всего было трое кавалеров Рыцарского креста: майор Эле, командир 1-й роты, гауптман Райсман и я. Мы хоть иногда и общались, но, безусловно, были людьми разного круга, к тому же и различных воинских званий. Майора Эле нечасто можно было увидеть на казарменном дворе».
Курт Эле получил Рыцарский крест 27 июля 1941 года в звании гауптмана, командира 1-й роты 15-го батальона стрелков-мотоциклистов, действовавшего в составе 15-й танковой дивизии. Он блестяще зарекомендовал себя со своим батальоном в ходе наступления британцев в июне 1941 года, сумев предотвратить прорыв войск противника. В июле 1942 года Эле был тяжело ранен и по истечении длительного периода лечения находился в составе резерва в Ландау.
Вернер Райсман был удостоен Рыцарского креста 28 июля 1942 года в звании гауптмана и командира 3-го батальона 104-го мотопехотного полка. 31 мая 1942 года Райсман со своим батальоном сумел овладеть важным пунктом – крепостью Год Эль Уалеб.
«Меня назначили командиром группы и дали в подчинение 10 мальчишек, пришедших в армию прямо со школьной скамьи. Они оказались ребятами что надо, и в нашей группе царил дух товарищества. Между старыми вояками и теми, кто только-только явился из казармы, всегда большое различие. Наш командир взвода фельдфебель Вайс был, надо сказать, крутоват. Пока я находился в Ландау, его отправили на фронт, но уже очень скоро по здоровью вновь направили сюда, где он продолжил службу инструктором.
Я со своими ребятами слишком уж сурово не обходился. И, надо сказать, это не прошло бесследно – я подписал всем характеристики на кандидаты в офицеры и все они впоследствии получили офицерские звания.
Однажды в субботу во второй половине дня мне было приказано подучить группу уже немолодых новобранцев правилам отдания воинской чести, их было человек 20, всем под 40 лет, то есть намного старше меня. Я прогнал одного за другим мимо себя, ну, а потом распустил по кубрикам. Первое, они мне в отцы годились, второе – считаю, что в разгар войны муштровать кого-то, как правильно отдавать честь, – согласитесь, просто смешно.
По вечерам мы собирались в нашем любимом гаштете, где милая добродушная хозяйка поила нас вином и угощала вкуснейшим сыром. И вот под винцо мы перебрасывались в скат или играли партию-другую в шахматы.
Потом пришло время сдачи спортивных норм. Я из 25 положенных очков набрал всего лишь 5, и меня отстранили от курсов. Организм мой еще не пришел в себя, отеки никак не желали сходить. Стиснув зубы, я стал усиленно тренироваться. Если позволяли время и погода, мы играли в ручной мяч или купались. И уже на следующей проверке в августе я набрал аж 35 очков!
Присвоение унтер-офицерского звания праздновали обычно в каком-нибудь гаштете в Эденкобене. Нелегкое это было испытание, доложу вам. Кандидату полагалось стоя на столе без отрыва выпить полную пивную кружку вина. И не просто вина, а «сдобренного» горчицей, перчиком и солью и черт знает еще чем. После того, как кружка была пуста, ему к всеобщему веселью предстояло перепрыгивать через шашки наголо. Жестокие испытания, что скажешь, но разве сама война не жестока? И кто знает, вернешься ты домой живым и здоровым?
С ротным фельдфебелем я был в наилучших отношениях. По вечерам мы не раз сиживали в гаштетах, причем случалось, что возвращаться в казарму приходилось на нетвердых ногах. А однажды я буквально приволок фельдфебеля в казарму. А в казарме он прямиком направился в туалет, где заснул, прямо сидя на толчке, к тому же запершись на задвижку. В моем состоянии (я ведь тоже был как следует навеселе) было совсем не просто перелезть через стенку кабинки, разбудить его, доставить к нему в кубрик и уложить спать. На следующее утро я явился на службу с опозданием. В результате мне приказали явиться к фельдфебелю (моему вчерашнему собутыльнику) при полной форме, включая каску. Фельдфебель для проформы устроил мне подобие разноса, а потом, улыбнувшись, велел снять каску. «Ну, и куда мы сегодня вечером отправимся?» – осведомился он. Даже на войне, в общем, житуха солдатская веселая, если друг друга понимаешь. Хотя нельзя исключать, что от всего этого попахивало юмором висельника…
Серьезность войны ждать долго не заставила. Меня откомандировали в Бергцаберн. На похороны. Мне предстояло нести подушечку с Рыцарским крестом фельдфебеля Крафта. Я и не подозревал, каким тяжким бременем может оказаться обычная орденская подушка, если она у тебя в руках часа два. Сначала отпевание в церкви, потом проход через весь город до самого кладбища по улицам, заполненным людьми…
Гауптман Курт Эле после вручения Рыцарского креста.
Майор Вернер Райсман.
Статья в газете «Зюдпфельцер хайматбриф» (Ландау), посвященная похоронам кавалера Рыцарского креста Альфреда Крафта.
Камрад Крафт со всеми полагающимися почестями был похоронен на местном кладбище. Партийные фюреры, члены городского совета, представители церкви и вермахта пришли отдать последние почести Крафту. Увы, но подобных церемоний удостаивались очень не многие, большинству суждено было обрести последнее пристанище на чужбине под скромным березовым крестом в присутствии узкого круга самых близких боевых товарищей, а нередко быть преданным земле противником. Чаще всего покойного заворачивали в брезент и укладывали даже не в могилу, а просто в неглубокую, не глубже метра, наспех вырытую ямку. Разве могли знать на родине обо всех невзгодах и трагедиях войны?»
Унтер-офицер Альфред Крафт, родившийся 15 февраля 1915 года, был удостоен Рыцарского креста, находясь в должности командира взвода 2-й роты 27-го танкового полка 19-й танковой дивизии. Эту награду он заслужил в России. 7 декабря 1942 года контратака 19-й танковой дивизии южнее Торопца захлебнулась вследствие флангового огня противника. Альфред Крафт по собственной инициативе повел свой взвод прямо на русские танки и в течение нескольких минут сумел подбить три неприятельских машины. Затем без поддержки пехоты взвод Крафта, прорвав сильную противотанковую оборону русских, обеспечил возможность мотопехотинцам и танкистам продолжить контратаку. В этом бою Крафт получил тяжелое ранение, от последствий которого и скончался 20 июня 1943 года.
«Служба в Ландау шла своим чередом. Занятия, боевая подготовка на местности, уничтожение танков (фанерных макетов), атака с постановкой магнитных мин кумулятивного действия, ну а по субботам – строевая. Отработка строевых приемов с оружием и без оружия. Ну и физическая подготовка, разумеется. Так что всю неделю мы были заняты по самую завязку, так сказать, по полной программе.
В одно из воскресений мы решили организовать «День открытых дверей». Пришла целая экскурсия из гитлерюгенда. Меня назначили их сопровождать. Сначала на бронетранспортере мы выехали на местность, показали им действие оружия, а потом меня засыпали вопросами. Мальчишкам все страшно понравилось, им было интересно побыть среди солдат.
Вскоре началась подготовка к гарнизонному параду, что только прибавило нам хлопот. Мы до одурения маршировали, отрабатывали строевые приемы с оружием и без такового и так далее. Зато парад удался на славу. После митинга на рыночной площади мы маршировали под оркестр мимо трибуны, на которой стоял военный комендант города. Собралось много народу, нам аплодировали.
Я получил трехдневный внеочередной отпуск по поводу женитьбы одного из наших товарищей Йохена Рипе. Его невеста жила в Плауэне, там в узком кругу родных и близких и состоялась свадьба. Все было очень спокойно и в то же время торжественно. Я был свидетелем от жениха. Вскоре после войны он приехал ко мне в Бад-Мюндер без гроша в кармане, расставшись с женой, и попросил помочь. Я помог, чем мог, хоть и сам был в довольно стесненном положении. После я Рипе больше не видел.
Похороны кавалера Рыцарского креста фельдфебеля Альфреда Крафта. На переднем плане унтер-офицер Гюнтер Хальм, несущий подушечку с орденами.
Похороны кавалера Рыцарского креста фельдфебеля Альфреда Крафта.
О том времени у меня осталось еще одно воспоминание. Меня пригласил один из владельцев виноградников в Эрденкобен. Его сын погиб в Африке. В этой семье меня приняли как родного, великолепно угостили и много расспрашивали об условиях службы в Африке. Но, к сожалению, с его сыном мы не были знакомы.
По случаю серебряной свадьбы своих родителей я пообещал им в подарок бутыль вина. И пару дней спустя отправился в Эрденкобен за вином. Сначала меня провели в погреб, где стояли бочки с вином. Попробуй нот из этой, потом из той… Короче говоря, я еле взобрался наверх по деревянной лесенке. Когда я все же собрался ехать домой, хозяева отговаривали меня брать баллон с собой. А я ни в какую – мол, трезв как стекло. Но тогда я еще ничего не знал о коварном воздействии вина, в особенности, когда из прохладного погреба выбираешься на жару. Я едва уселся на велосипед, как бутыль опрокинулась, и вино потекло в дорожную пыль. А какое-то время спустя по пути в казарму дорога показалась мне слишком узкой, придорожные деревья стали перебегать мне дорогу, и вдруг – раз – и я лежу в канаве. Уже приехав в Ландау, я решил сократить путь и двинул через парк. Там я на полном ходу умудрился наехать в столб. И вмиг протрезвел. В общем, остаток пути пришлось топать пешком и вести велосипед вручную. Потом мои родители все же получили пару бутылок вина к торжеству – на сей раз я их им переслал с оказией. Одним словом, я в очередной раз убедился в верности принципа «век живи – век учись».
1 июля 1943 года обучение завершилось. Недолгие сборы – и на поезде на полигон Виршау под Брюнном. Мы поехали вместе с унтер-офицерами Зигфридом Брухом и Куртом Шписом. Мы решили сделать в Вене остановку и осмотреть город. Сдав чемоданы – а их было у нас немерено – в камеру хранения, мы отправились бродить по Вене. Все сразу осмотреть, конечно же, не удалось, но собор Святого Стефана и исторический центр никак упустить было нельзя. Взобравшись на башню, мы получили возможность обозреть всю Вену. Вдалеке кружилось гигантское колесо Пратера, до которого мы, в конце концов, добрались. Но сильнее всего нас впечатлил аттракцион «русские горы». Причем не столько сама поездка, сколько то, что позади нас оказались трое хорошеньких девчонок, приветливо нам помахивавших. В результате вместо одной поездки мы совершили целых три, и во время последней мы уже сидели вместе с ними. Так я познакомился с Жозефиной (Финни) Вальтер и, прощаясь, пообещал ей заглянуть к ней в ближайшие выходные.
Вишау оказался крохотным городишкой, в 7 километрах располагался полигон с казармами в виде деревянных бараков. Туда мы и явились. Мы приехали в пятницу, и поскольку до понедельника заниматься нам было нечем, я попытался выбить для себя увольнительную до Вены. Этому очень удивились, но после продолжительных переговоров увольнительная лежала у меня в кармане.
Я был очень рад, когда Вальтеры всей семьей прибыли на вокзал встретить меня – Финни, обе ее сестры и родители. Я прекрасно провел воскресенье. Вечером мы хорошо посидели за столом. Ночь я провел в комнате советника полиции – отца Финни. Проснувшись наутро, я заметил, как вся семья мне странно улыбается. Поинтересовавшись о причинах, я выяснил, что накануне вечером наболтал лишнего… Самое интересное, что абсолютно ничего не помнил. Я, конечно, покраснел, как рак, но меня «простили» и угостили утренним кофе. Чуть позже мы съездили в Шёнбрунн в зоопарк. Это был изумительный день, мы с Финни буквально с полуслова поняли друг друга. На прощанье отец Финни презентовал мне бразильскую сигару, которую я тут же выкурил. Но в трамвае мне вдруг стало ужасно дурно, и я вообще не помню, как добрался до вокзала.
Гюнтер Хальм в период службы в 104-м резервном батальоне в Ландау (земля Пфальц).
Снимок сделай уже после полного выздоровления Гюнтера Хальма. Так долго донимавшие его отеки исчезли.
Полигон Виршау представлял собой холмистый и покрытый лесом участок местности. Спальные помещения, классы для занятий, канцелярия, санчасть и комендатура – все умещалось в нескольких дощатых бараках. После постановки на учет и распределения по подразделениям для нас фаненюнкеров началась горячая пора. Учения на местности, тактическая, топографическая подготовка, подготовка к наступательным и оборонительным действиям, огневая подготовка и физическая. Нас заставляли писать целые трактаты на тему пройденного, составлять личные планы, в отдельный предмет была выделена организация войскового подвоза, и этому уделялось значительное внимание. Позже усвоенное отрабатывалось на практике в полевых условиях.
