Текст книги "Убийца танков. Кавалер Рыцарского Креста рассказывает"
Автор книги: Инго Мебиус
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
Несколько дней спустя в лагере снова замельтешили комиссии. Этих интересовали физически здоровые люди. Тех, кто поздоровее, потом отправили на шахты в Бельгию, Францию и Англию, где некоторые из них протрубили еще год и больше, только по истечении этого срока они могли вернуться на родину.
Нас же с нашими мешками погрузили в скотские вагоны, проформы ради выложенные тонким слоем соломы. Поезд следовал без остановок, если не считать смену паровозных бригад или погрузку угля. Тогда двери раздвигались, и те, кто мог, справлял нужду прямо из вагона на рельсы, а нередко и на вокзальную платформу. Но нам уже было наплевать на все, главное, мы ехали домой. Никакого конвоя уже не было. Оставалось соблюсти лишь формальную сторону освобождения из плена. Люди, видевшие нас на остановках, относились к нам по-разному, кто вполне дружелюбно, а кто, не скрывая неприязни.
После Саарбрюккена снова конвой, да вдобавок еще и усиленный. Поездка наша завершилась в Вестфалии, в Мюнстере. Снова ночевка на голом полу спортзала полуразрушенной казармы. После скудного завтрака снова на грузовики, к счастью, крытые брезентом. Стоял конец февраля, было очень холодно. Хоть и продрогшие до костей, но мы благополучно прибыли в Ганновер. Ночевать пришлось в одном из пригородов Ганновера – Хайнхольце в бывшем бомбоубежище.
Сестра моей матери с мужем жили в Ганновере. Мне вспомнилось, что происходило в Больбеке. Мой мешок был полон. С самой Америки меня еще ни разу не обобрали. Но вечно так ведь продолжаться не может. Посему нельзя постоянно уповать на везение, нужно и самому иногда приподнять зад. Охранники в последние дни не были уж чересчур строги к нам. Да и к чему – все равно день-два, и мы вольные люди. Так что кому взбредет в голову бежать? Нам требовались официальные удостоверения об освобождении из плена, а их мы должны были получить в Мюнстере, там же и накопленные в Америке деньги. Так что самое главное сейчас – не лишиться мешка. Я решил поставить все на карту и доложил охраннику, что, мол, занемог, чувствую себя отвратительно и мне надо в больницу. Поэтому и прошу отпустить меня в город. После длительных выспрашиваний меня все же выпустили!
И тут как раз прибыл доставлявший продукты грузовик. Водитель был не против подбросить меня. Я устроился в кузове. Никогда не забыть эти страшные развалины города! Я ведь впервые видел, что наделала пресловутая «воздушная война» – сплошные груды битого кирпича, а между ними именуемая проезжей частью узкая расчищенная полоска, редкие прохожие и удивительная тишина на улицах. Я до глубины души был потрясен увиденным.
Дом, где до войны жили тетя Дора и дядя Гуго в Ганновере, давно был разрушен в результате бомбежки. Я знал из писем, что после этого они перебрались в южный пригород. Там я их и отыскал, они занимали две комнаты в одном из немногих уцелевших домов на Гейбельштрассе. Дядя Гуго, к тому времени уже вышедший на пенсию, служил в полиции в чине майора и с начала войны проживал в Ганновере. Мой двоюродный брат Ахим все еще сидел в египетском лагере военнопленных. Они так и застыли, увидев меня, и тут же бросились меня обнимать. Радости не было границ. Я попросил дядю Гуго приехать рано утром к нашему бомбоубежищу и забрать у меня мой драгоценный мешок. Дело в том, что утром мы отъезжаем, и… Дядя Гуго согласился. Я сунул в мешок и свои награды.
После этого можно было с легкой душой вернуться в Хайнхольц. Но там вдруг не пожелали пустить меня в убежище, где мы спали. Пришлось убеждать, что я есть я, и никто другой, показывать документы, и меня после долгих проволочек все же пропустили.
На следующее утро ровно в 7 утра дядя Гуго с ручной тележкой стоял около нашего убежища. Вот это настоящий подвиг! Шутка сказать, он из пригорода катил тележку по развалинам. Когда нас снова усаживали на грузовик, я незаметно кинул на тележку мешок. Никто и внимания не обратил.
Отец с матерью чуть в обморок не упали, когда вдруг в дверях возник дядя Гуго с моим Рыцарским крестом в руках и громадным мешком на тележке. Оказывается, он в тот же день отправился в Хильдесхейм. Вот так из Дермотта до моих родителей в Хильдесхейме благополучно добрались стеклянные банки с табаком, рубашки, обувь и масса полезных вещей, которые было нипочем не достать в тяжкие послевоенные годы.
А нас ждал очередной лагерь в Мюнстере. Снова бесконечные допросы, отыскивания эсэсовских татуировок под мышкой и дезинсекция багажа. кое-кому из моих товарищей не повезло – выпотрошили из мешков все, что оставалось. Как я благодарил себя, что при себе у меня мешочек для хлеба да предметы личной гигиены. И наконец последняя печать, последняя подпись, и мне выдали на руки справку об освобождении из плена. Я был на свободе. Это произошло 5 марта 1946 года.
И на вокзале в Хильдесхейме начался новый отсчет – дней свободы. Меня встречал отец. С минуту или даже дольше мы стояли обнявшись, не в силах вымолвить и слова. Наконец я был дома. Но дома ли? Я не узнавал родного города – повсюду сплошные развалины. Те же узкие проходы среди битого камня. Тротуаров просто не было. Весь исторический центр, который называли «Северным Нюрнбергом», все его дома с фахверком перестали существовать. Тут и там виднелись люди – в основном женщины и пожилые мужчины. Они старательно очищали кирпичи, потом грузили на телеги и тележки. Над городом плотной пеленой нависла тишина, указующим перстом возвышались устоявшие во время бомбежек стены зданий церквей.
Хильдесхейм пережил несколько воздушных налетов за всю войну, но этот прекрасный город был буквально стерт с лица земли 22 марта 1945 года. Самолеты налетели прямо в полдень. Из 21 000 квартир уцелели лишь 5000. Вот таким я застал мой родной город по возвращении из плена».
НОВОЕ НАЧАЛО ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНИ
«Только в пригородах Хильдесхейма, в частности, на Нордштрассе, еще сохранились дома. Там, у своих друзей из Эльце Филлеров, построивших свой дом, и нашли временное пристанище мои родители. Теснота была ужасная, простые лежанки для спанья и крохотная кухонька. У нас ничего не осталось. Все, что мать смогла спасти, она рассовала по карманам. Самое любопытное, что так она сохранила и мои фотографии. От бомбежки ей пришлось спасаться в одной из штолен в Либесгрунде, а отец, прихватив с собой только велосипед, выехал из города с товарной станции. В углу стоял мой мешок, который мы вместе распаковали. Как мне жутко повезло, что я сумел его сберечь! Мать чуть не плакала, даже говорить не могла, мы вообще не могли разговаривать, настолько сильным оказалось потрясение после многолетней разлуки.
И вот за это гибли мои товарищи на фронте? Вопрос «ради чего?» обрел просто обжигающую актуальность. Было ли все, что произошло, справедливым? В чем причины этой безумной войны? Кто нес вину за нее? Кто был в состоянии предотвратить ее? В голове пульсировала единственная мысль – ты ведь никогда не состоял и не состоишь ни в какой из партий.
Мы верой и правдой исполняли наш долг перед фатерландом. Да, спорить не буду, были и сомнения, но все затмила безграничная ярость к тем, кто довел нас до этого состояния. Бессмысленное разрушение культурного наследия, невосполнимого культурного наследия, уничтожение городов и их населения, людей, чьей вины в том, что все обернулось именно так, а не иначе, не было никакой.
Я впервые услышал о концентрационных лагерях и пришел в ужас от того, что там творилось. Как такое могло произойти? Где и в чем искать причины этого? Или это все из-за этой войны? Кто сегодня, сейчас руководит страной? На мой взгляд, люди, никогда не нюхавшие пороха, а отсидевшиеся в тылу саботажники. Не они ли предали нас, фронтовиков? Вопросы, сотни вопросов, на которые не было ответа. Конечно, возвращение домой в родную семью на какое-то время притупило всю их остроту. В группу первоочередных выдвинулся один вопрос: кто позаботиться о твоем содержании? Война, а потом и плен состарили нас не в физическом, а в социальном смысле. Мы ведь сейчас не желали ни удовольствий, ни развлечений, мы желали покоя, жилища, пропитания и работы со стабильным заработком.
Я вспомнил близкого знакомого Артура Хаута, моего дюссельдорфского благодетеля, профессора Граубнера из Технического университета в Дюссельдорфе, пообещавшего мне когда-то помочь мне. Жив ли он, продолжает ли работать в университете – я не знал. Я отправил заявление на прием в Технический институт в Брауншвейг со всеми необходимыми документами, приложив и полученный в плену аттестат. Оставалось ждать ответа. Но ответ не приходил. Я получил только бумагу из хильдесхеймской биржи труда, согласно которой я должен был прибыть разбирать развалины. Это было явно не по мне, и поскольку в сельском хозяйстве требовались рабочие руки, я написал своей двоюродной сестре Гертруде Шмидт в Мюндер и спросил, нужен ли я у них. Мне ведь еще с ранних довоенных лет были знакомы сельхозработы.
В Хильдесхейме я отправился на поиски своих друзей и знакомых, тех, кто, как и я, уцелел в войне. Но от прежних кафе – мест наших встреч – не осталось камня на камне, только на площади Моритцплатц теплилась жизнь, правда, уже совсем не та, что раньше. Окна кафе были забиты досками, пиво подавали жидкое, ни шнапса, ни коньяка не было, а если иногда такое и случалось, то по безумным ценам. Разговорившись с редкими посетителями, я узнавал об ужасах ночных авианалетов, о страшном пожаре, охватившем город, когда людей уносил прочь огненный смерч. Хильдесхейм считался родиной фахверка, и союзники специально сбрасывали на город зажигалки, чтобы выжечь его и заодно тех, кто город населял. В результате тысячи человек заживо сгорели в этом аду. Меня это повергло в такую депрессию, что, вернувшись домой в половине третьего утра, я долго не мог заснуть.
Полностью разрушенный в результате авианалета 22 марта 1945 года Хильдесхейм.
На следующие утро новый сюрприз: мать с заплаканными глазами прочла мне целую лекцию о том, что я не должен неизвестно где пропадать по ночам. Это меня и доконало. 5 лет войны, полтора года плена за колючей проволокой и тут на тебе! Я ведь уже не был 19-летним парнем, а видавшим виды мужиком, фронтовиком, у которого война украла лучшие годы жизни – молодость с 19 лет по 24 года. Я попытался втолковать это матери, и мы после этого чуть ли не месяц разговаривали сквозь зубы, пока не помирились. Я так никого из прежних друзей и знакомых не нашел. Это означало, что в Хильдесхейме меня ничто не удерживает, разве что ожидание официального ответа из университета и института.
Собрав свои нехитрые пожитки, я все же поехал в Мюндер. Мюндер война не затронула, на городок упало несколько бомб, да и то сброшенных явно по недосмотру и разрушивших от силы пару-тройку домов на Фридрих-Эберт-аллее (до войны – Гинденбургвалль). И тетя Берта, старшая сестра моей матери и мать Гертруды Шмидт встретили меня с распростертыми объятиями. Мне выделили небольшую спальню на втором этаже дома. А заодно и старую рабочую одежду.
Вильгельм держал три лошади, кроме того, вола, птицу и свиней. По двору чинно разгуливали куры.
В большом сарае хранилось зерно в колосьях, которое зимой предстояло обмолотить. На дворе возвышалась куча навоза и стояла каменная ванна для сбора жижи.
Подниматься приходилось спозаранку – без десяти шесть утра. После утреннего туалета я чистил и кормил лошадей. Покончив с этим, меня звали пить кофе. Потом запрягали лошадей и в 7 утра выезжали с подворья, причем в любую погоду – и в жару, и в дождь, и в снег. Было лето и пора было убирать урожай. Сначала вручную скашивались просеки в траве – чтобы косилка могла подъехать. Скошенные колосья вязали в снопы и перевязывали их тонким пучком тех же колосьев. Нам помогали и люди со стороны – те, кто днем работал где-нибудь еще, на заводе, например, а вечером подрабатывал сельхозработами. Моя двоюродная сестра Гертруда была женщина веселая по характеру, помню, как мы часто пели работая. Когда зерно высыхало, им нагружали подводы, тут требовалось тщательно и аккуратно укладывать снопы, а потом закреплять их деревянной балкой сверху, которую цепями привязывали к подводе. А на поворотах следить, чтобы подвода не опрокинулась, и следить, чтобы лошади не устали.
По утрам я иногда на двуколке ездил за клевером для коров. И здесь приходилось махать косой, потом вилами нагрузить скошенную траву и, приехав домой, сгрузить на корм коровам.
Стойла чистились специальными скребками для уборки навоза.
Когда урожай был убран, мы ездили в Одервальдский лес за 12 километров на заготовку дерева. Мы собирали стволы сосен и буков, потом отвозили их на железнодорожную станцию, где из них потом выстругивали шпалы. В те времена уголь выдавался только по карточкам. Поэтому и кухонную плиту, кафельные печи в комнатах в основном топили дровами. Лес вырубался подчистую, даже те, кто подбирал сучья, должны были иметь разрешение.
Но после денежной реформы все вдруг резко изменилось. На смену людям пришла техника, тракторы вместо лошадей, картофельные комбайны и тому подобные облегчавшие жизнь устройства. Углублялась специализация сельского хозяйства – одни занимались скотооткормом, другие исключительно зерновыми, птицеводством, имея в своем распоряжении целые парки самой современной техники.
Но реформа была еще впереди, а вот зима 1946/47 года выдалась необычно холодной. Мороз стоял такой, что даже вода в моей каморке превратилась в лед. А на улице лежал метровый снег. Приходилось лопатами расчищать дороги. Мы в ту зиму занимались перевозкой леса. Необходимо было очищать от снега торцы бревен, где был намалеван номер, и закреплять на бревнах цепи для транспортировки. Один раз я неправильно закрепил цепь, и она по дороге свалилась в снег. Густав велел мне отправляться на поиски цепи – дело в том, что цепи тогда были на вес золота. Я пошел искать проклятую цепь, рыскал по морозу до десяти вечера, вернулся промерзший до костей, но цепи так и не нашел. Поручили найти цепь каким-то работягам. Те мигом нашли ее, за что и были награждены мешком пшеницы, ломтями ветчины и свойской колбасой.
Надо сказать, что даже зимой на крестьянском хозяйстве всегда найдется работа, так что лежать, переворачиваясь с боку на бок, не приходилось.
Когда я услышал о том, что в деревне существует даже спортивное сообщество, я мигом решил присоединиться. Встречи происходили в зале Хагеманна. Во всем округе тогда не было ни одного спортзала. Я быстро вписался в компанию, хотя и зал этот мало чем напоминал спортивный. Нашим девизом стали порядок, железный режим и тренировки, тренировки. Неженками мы никак не были. Вместо толстых и мягких резиновых матов приходилось использовать циновки, и не один из нас набивал на них синяки.
Кроме гимнастики на нехитрых снарядах – перекладина, брусья, мы решили организовать и клуб любителей и игроков в ручной мяч. В нашем округе Шпринге наш пример оказался заразителен – вскоре появилось еще целых 6 таких клубов. На товарищеские встречи мы ездили либо поездом (личного транспорта тогда не было), либо на велосипедах. В последнем случае мы были вынуждены расходовать драгоценные силы на то, чтобы крутить педали, а на спорт уже их и не оставалось. Трудновато ли, знаете, передвигаться на двухколесном ножном транспорте по десятисантиметровому снегу. Но пропустить встречу – такое было у нас немыслимо.
Несколькими годами позже стали устраиваться и легкоатлетические соревнования. Гаревых дорожек не было, да и круг был всего-то 300 метров длиной. Но успехи участников были впечатляющие.
В конце концов, все наши спортивные сообщества решили объединиться. Возникло три отделения – футбол, настольный теннис и гимнастика.
Мы регулярно, как я уже говорил, посещали тренировки, и у нас стало обычаем посидеть за столом, выпить пива и петь. В ноябре проходил традиционный бал сообщества. В 1946 году мы еще все вместе сидели за одним столом. Георг Кроне, наш казначей, со своей невестой Лизой и ее подружкой Ольгой Гарбен были также в числе приглашенных. Это был исключительно приятный вечер, все были в хорошем настроении, а когда Ольга Гарбен притащила откуда-то еще бутылочку домашнего вина, стало совсем уж хорошо. Пару раз мы тайком обменялись многозначительными взглядами. Но домой возвращался в одиночестве.
А месяц спустя я получил приглашение на свадьбу Георга Кроне. Георг был по профессии налоговиком и работал в должности заместителя начальника налогово-финансового управления в Шпринге. Ольге, незамужней подружке невесты, прочили в мужья какого-то типа из того же ведомства и пытались подсунуть его на свадьбе, но она категорически заявила, что рядом с ней буду сидеть я, и только я. Так и вышло. После венчания в церкви все направились в дом на Остерберге, где празднество продолжилось при свете керосиновых ламп и свечей. Холод был собачий, и снегу тогда навалило. Музыки не было, и было решено, что Ольга притащит граммофон от родителей. Прихватив санки, мы с Ольгой двинулись в путь. Мы долго плутали, пока добрались до родителей девушки, но первый поцелуй был только при прощании. Как раз в ту ночь трагически погиб пастор Нёльдеке. Возвращаясь с железнодорожной станции, он попал в пургу и замерз. А Ольга на следующий день принесла мне меду – как лекарство против простуды.
Город в те времена был переполнен беженцами из Силезии. И у моей тетки Марии, сестры отца, проживала женщина с тремя дочерьми, бежавшие из Восточной Пруссии. Фрау Этеке (так звали беженку) прекрасно шила и перелицевала мою военную форму. Я и сам уже не помнил, как форма оказалась в Мюндере. Теперь это был вполне штатский костюм, и, кроме того, подогнала под мой размер полученное мною в подарок пальто.
Однажды детей-беженцев распределили по подворьям для пропитания. К нам попала Регина Этеке, у девочки совершенно отсутствовал аппетит. Я взял эту 8-летнюю девочку на колени и попытался уговорить поесть. Она поела. А потом, насытившись, громко объявила: «Дядя Гюнтер! Когда-нибудь я выйду за тебя замуж!» Тогда эта фраза, кроме улыбки, ничего не вызвала, но самое любопытное, что слова девочки оказались пророческими.
Меня очень беспокоило, что на все мои запросы так и не пришло ответа. В конце концов, пора было приобретать настоящую специальность и зарабатывать деньги, чтобы обеспечивать семью. Я предпринял еще одну попытку – подал заявление во Франкфурт-на-Майне для обучения по специальности «преподаватель физкультуры». Вся сложность состояла в том, что туда принимали лишь 20 человек – жителей британской оккупационной зоны, поскольку во Франкфурте делами заправляли американцы. Я собрал и приложил все характеристики: из нашего спортивного клуба, спортивного объединения и городских властей и подал в британскую военную администрацию. Снова ожидание. Работа на крестьянском подворье – это, конечно, ничего, не так уж и плохо, но моим перспективам она не удовлетворяла, к тому же я не представлял себя человеком без профессии.
Как раз в пору ожидания ответа я решил навестить своего старшего друга Артура Хаута из Дюссельдорфа. Я был потрясен, убедившись, насколько передряги последних лет сломили этого человека. Артур Хаут сильно постарел.
У нас состоялся долгий разговор и о былом, и о грядущем. Догадки, планы, гипотезы. Свое обещание он выполнил – вскоре я получил от него обещанные 10 000 марок. Но что я мог с ними? Купить было нечего и негде, разве что по карточкам. А когда в июне 1948 года прошла денежная реформа, у меня осталась лишь десятая часть прежней суммы.
Алкогольные напитки производили в домашних условиях. Я тоже решил попытать счастья. Мне достался оснащенный всеми патрубками 20-литровый войсковой термос для переноски еды, который я еще не успел позабыть с войны. Я заполнил его забродившей массой – протертой брюквой, поставил на плиту и стал ждать, когда же потечет шнапс. Но шнапс не потек, сквозь наглухо завинченную на барашки крышку просочилась та же каша, которой я заполнял термос. Когда я попытался открыть крышку, раздался хлопок, крышка отлетела, и кашей забрызгало всю кухню. Это была моя первая и последняя попытка на поприще самогоноварения, к счастью, ожогов не было, я отделался легким испугом.
Миновал целый год со дня моего возвращения из плена, а никаких перспектив на учебу не было и в помине. Большая часть университетов были разрушены, а конкурс бывших фронтовиков был достаточно высок.
Родители Ольги владели лавкой товаров повседневного спроса, мать занималась магазинчиком в одиночку. К этому же магазинчику принадлежала угольная лавка, сданная в аренду до 1952 года. Мы с Ольгой расставаться не собирались, рассчитывали вместе строить будущее, и было решено, что по истечении срока аренды возьмем на себя сбыт угля.
На Рождество 1947 года состоялась наша помолвка. Для меня начался новый жизненный этап, я стал коммерсантом. Моя теща Эльза Гарбен сочла решение отправиться на курсы коммерсантов верным. И я дважды в неделю сидел на занятиях в коммерческом училище – 25-летний, прошедший войну мужик рядом с 15–16-летними студентами. Но не один – Карл Мессершмид из Мюндера и Вилли Боргес из Айнбекхаузена тоже были моими товарищами по несчастью. Уже год спустя нам позволили сдать итоговый экзамен, недельная практика в техникуме розничной торговли в Зике завершила курс. Сложнее оказался экзамен при промышленно-торговой палате в Ганновере по специальности «торговец топливными материалами». По подготовке к данной специальности учебных материалов не было, и я попытался получить в этой отрасли соответствующую документацию для подготовки. В конце концов и этот риф был обойден, и я сдал экзамен перед комиссией совета в составе 6 человек.
Занятия спортом и членство в спортивном объединении стали неотъемлемой частью жизни Гюнтера Хальма.
Кавалер Рыцарского креста – участник эстафетного забега.
Однако первым делом надо было думать о фирме Ольги и ее матери. Старший брат пропал без вести на Восточном фронте в последние дни войны, а Рихард, младший брат Ольги, на тот момент имел всего-то 11 лет от роду.
До войны в Бад-Мюндере было 4000 жителей, теперь же вследствие наплыва беженцев из Силезии население достигло 8000 человек. В здании на Оберторштрассе, в котором размещалась фирма, каждый квадратный метр был занят. На первом этаже размещался магазин, комнаты тещи и Рихарда, кроме того, прачечная. На втором этаже, рядом со складским помещением фирмы, наша с Ольгой спальня. Далее, в этом же доме проживала семья Зигманов (2 человека), их дом в Ганновере был разрушен во время бомбежки, и тетя Ленхен, сестра моего тестя. Следует еще прибавить семью Рюттлеров с троими детьми. На третьем этаже в мансарде тоже жили две семьи – Поль (двое детей) и Пауль Бунке со своей невестой. В итоге в доме проживало 17 человек.
В общем, пропитание обеспечивалось за счет лавки товаров повседневного спроса. В магазинчике были две небольших витрины, неотапливаемый торговый зал и печурка для древесного угля, которая в холодное время давала хоть чуточку тепла. Никаких холодильников или морозильников, скоропортящиеся продукты приходилось заносить по вечерам в подвал. Над прилавком приладили решетку, на которой висели пакеты, большие и поменьше, в которые потом помещали взвешенный товар перед тем, как его забирал покупатель.
Вечера уходили на наклеивание полученных за предыдущий день продуктовых карточек на большие газетные листы. Это были карточки на 125 или 250 граммов, разделенные по категории продуктов. В общем, на подобных нормах отпуска съестного особо не разгуляешься.
К дому на Георгштрассе относился и садовый участок площадью 1650 квадратных метров. Две трети территории весной приходилось вскапывать вручную лопатами, а четверть была занята под фруктовые деревья. Выращивали мы клубнику, картошку и овощи. Для моих нужд отвели лоскуток земли, чтобы я мог посеять на нем табак.
31 августа 1947 года состоялась наша свадьба. Мы сделали все возможное, учитывая сложности с продуктами питания, чтобы все наши 40 человек гостей остались довольны. Из купленного у друзей и знакомых брюквенного самогона, по-моему, его было литров восемь, мы приготовили яичный ликер, добавили в него для вкуса ваниль, кофе и фруктовые соки. Выращенный на огороде табак высушили, аккуратно порезали и набили им 1000 сигарет. Даже на вечеринке накануне свадьбы было уже весело. Предложить собравшимся мы могли очень немного, но были довольны и тем, что имели. Самое важное – родственные и дружеские узы. Пережитые невзгоды сплотили нас. Теща, например, приготовила нам сюрприз – договорилась со столяром, который изготовил для нашей спальни кое-какую мебель.
На вечеринке перед свадьбой в полночь мы с Ольгой по старому обычаю собрали весь мусор, все черепки, погрузили их на тележку и через весь город свезли на свалку. Мой отец сопровождал нас с бутылкой шнапса. И каждого, кто нам встречался по пути, полагалось угостить глоточком водки. Но, боже мой, едва мы вернулись домой, как у порога снова лежали черепки. Но на сей раз мы только подмели и убрали их, отвозить уже не стали.
В воскресенье, на следующий после свадьбы день, был намечен матч по гандболу. Участвовали двое из приглашенных на свадьбу и я. Ольга проводила нас, и в награду ей мы этот матч выиграли.
После денежной реформы 20 июня 1948 года коммерческий мир мгновенно изменился. Вдруг в магазинах появилось все, чего раньше и на черном рынке было не достать. Пришлось выделить в магазине отдел игрушек и товаров для дома, а в пустовавшей комнате разместить посудный отдел. Кроме того, мы переоборудовали витрину – она стала намного больше. Приобрели и современный кассовый аппарат, усовершенствовали бухгалтерию, введя у себя копиручет. Это было колоссальным достижением по тем временам, ибо ни о каких калькуляторах, не говоря уже о компьютерах, никто и помышлять не мог. Не было и телевидения, что позволяло больше времени уделять семье и занятию спортом. В сентябре 1948 года родилась наша дочь Ингрид, наш первый ребенок.
И в Остерберге, где жили бабушка и дедушка моей жены, точнее говоря, в семье Георга Кроне, брата тещи, тоже случилось пополнение. В феврале 1951 года родилась вторая дочь Уте, что означало еще большую тесноту и шум в нашей общей спальне, но нас это не волновало – радость от этого события затмила все бытовые неурядицы.
Начало новой жизни после войны
Фирма тещи Гюнтера Хальма.
Ольга и Гюнтер.
Приближалось время истечения аренды. Бабушка Эльза приобрела у наших поставщиков 2,9-тонный грузовичок, который на зиму ставили в сарай. Однажды я забыл слить на ночь воду из радиатора, вода замерзла, и льдом разорвало систему охлаждения. Новый дизельный двигатель стоил 5000 марок, а таких денег у меня не было. Пришлось одалживать деньги у родственников, которые впоследствии пришлось отрабатывать. Так я перевозил топливо для фирмы «Отто Хакер» в Шпринге, транспортировал крестьянский скот на бойню в Ганновер, песок для строительной фирмы «Нимейер». Поездки эти длились дни напролет, с утра и до вечера.
Вторым поворотным пунктом была отмена карточек. Теперь перевозок стало больше, соответственно, работы тоже. Приходилось перекидывать по 22 тонны брикетов. И это вручную. Лопаточкой. Люди спрашивали меня, сколько я еще так выдержу. Потом все же пришлось нанять двоих грузчиков. Между тем, мой отец в Хильдесхейме ушел на пенсию, поменялся квартирами с моим двоюродным братом Германом Шнуром (других возможностей расширения жилплощади тогда не существовало) и жил у нас в Мюндере. Ему тоже пришлось несладко. Из-за клеветы он был втянут в процесс денацификации, правда, исход решился в его пользу, таким образом, он смог сохранить право на пенсию. Он стал работать в агентстве сбыта на складе и, кроме этого, отпускал мелким оптовикам партии товаров. Невзирая ни на что эти не всегда удачные коммерческие эксперименты все же не подвигли меня вступить во вновь формируемый бундесвер. Я желал оставаться человеком независимым, строить жизнь по-своему.
А в 1953 году появилась на свет наша третья дочь Эльке. Пришлось подумать о расширении жилплощади, иного выхода не было. Теперь у нас были спальня, гостиная и детская. Цинковое корыто в прачечной заменили на большую эмалированную ванну, оборудовали смывной туалет. И в бизнесе тоже дело сдвинулось с мертвой точки – два конвейерных погрузчика и устройство для поднятия мешков существенно облегчали работу.
Я предпринял еще один визит в Дюссельдорф к моему старому другу Артуру Хауту. На сей раз я отправился с женой и дочерью Утой. В Дюссельдорфе дела обстояли уже по-другому. Артур Хаут вновь сидел в окружении шедевров искусства в большом, прекрасно отремонтированном помещении. Он превратился в дряхлого старика, но был страшно рад встрече. Это был последний визит к Хауту. 7 октября 1960 года Артур Хаут скончался. Я был на похоронах, но остальные на меня и внимания не обратили. Собственно, я и не знал никого из его родственников.
В Бад-Мюндере, кроме нашей, было еще три фирмы, занимавшихся торговлей топливом. Один из владельцев фирм Рудольф Петер, бывший майор вермахта, кроме торговли углем, занимался и оптовой торговлей овощами. У нас сложились хорошие деловые отношения и в случае необходимости всегда помогали друг другу людьми. Когда Фриц Дирсен умер от инфаркта, я взял в аренду помещения его фирмы. Они располагались на той же улице в сотне метров от моего угольного склада.
60-е годы оказались поворотными – уголь окончательно уступил место на рынке мазуту. И я вынужден был переориентировать фирму на новый вид топлива.
Вначале приходилось закачивать мазут вручную в 200-литровые бочки и стаскивать их в подвал. Это и обусловило приобретение цистерны на 10 000 литров. Но сначала приходилось довольствоваться емкостью на 3000 литров – по крайней мере, избавляло от наполнения и транспортировки 200-литровых бочек. Потом была приобретена передвижная емкость уже на 9000 литров, а еще позже в подвале (в этих целях пришлось снести перегородку) была установлена сварная емкость на 34 000 литров. Поскольку из-за высокого спроса на мазут и этого оказалось мало, пришлось купить и подержанную автоцистерну на 17 000 литров, необходимую для самовывоза мазута из портов, сортировочных железнодорожных станций и так далее. Автоцистерну мы использовали на паях с фирмой «Вегенер». Разумеется, это значительно увеличивало накладные расходы – транспорт, хранение. К тому же и сами оптовики стремились на рынок, невзирая на это мне все же удавалось достичь ежегодного оборота в 7,5 млн. литров.
