Текст книги "Убийца танков. Кавалер Рыцарского Креста рассказывает"
Автор книги: Инго Мебиус
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
До Брюнна – а это был довольно крупный город – мы обычно добирались на поезде. Мы любили эти поездки, они хоть как-то скрадывали однообразие и нагрузку занятий. Однажды мне было приказано съездить в Брюнн за билетами в театр для всех 30 курсантов. Приказ есть приказ, я с удовольствием поехал его выполнять, но кассирша «обрадовала» меня – мол, все билеты распроданы. В явно испорченном настроении я ушел и, не зная, что делать, остановился на тротуаре. Тут ко мне обратился пожилой господин. «Кребчик», представился он, «директор местного театра». Герр Кребчик осведомился, что за сложности у меня.
В мгновение ока проблемы с билетами были решены, и директор вызвался после спектакля показать нам город. И тут же пригласил меня на кружку пива. В ресторанчике, куда мы пришли, у него был постоянный столик, где он познакомил меня со своими друзьями: часовых дел мастером Штуликом и архитектором по фамилии точно не помню, помню только, что человек этот был из Порлитца. Час спустя мы уже были на «ты», и Штулик пригласил меня к себе домой на кофе. Там меня весьма тепло приняли, супруга Штулика оказалась весьма обаятельной женщиной, вскоре она стала для меня второй матерью.
Культпоход в театр с последующей экскурсией по городу вылился в интереснейшее событие, что же касается меня, то я стал в Виршау завзятым театралом, как только позволяло время, наведывался туда, как, впрочем, и к моим новым друзьям.
Если нам вдруг хотелось побыть в Виршау, приходилось топать 7 километров до городка и столько же обратно. Автобусы тогда не ходили. Но чего не сделаешь ради того, чтобы посидеть где-нибудь за кружкой пива или ради встречи с добрыми знакомыми. Мы же были молодыми.
Нашу троицу – Зигфрида Бруха, Курта Шписа и меня в следующее воскресенье пригласил к себе архитектор. Все оказалось непросто, поскольку архитектор жил и работал на территории тогдашней Словакии, и нам потребовалось разрешение на въезд. Но выхлопотать его для нас оказалось пустячным делом. И здесь нас тоже обхаживали. «Завтра у нас жареная гусятина!» – объявил он. «Может, все же отведаете?» А гусь уже был готов. И на вкус оказался отменным. Так что, до следующего он не уцелел. Пришлось спешно его заменить на пару жареных цыплят, что, конечно же, было только в радость моей третьей по счету матери – жене архитектора.
В следующее воскресенье наше начальство запланировало экскурсию в Прагу. Город нам очень понравился – и Староместская площадь, и Карлов мост. День выдался прекрасный, и до обеда мы успели заглянуть в бассейн под открытым небом. Но при прыжке с метрового трамплина уже на лету я заметил, что половину воды спустили и вовремя успел расставить руки и ноги пошире, поэтому отделался несколькими ссадинами. М-да, воистину «лишняя воля заведет в неволю».
1 октября мне было присвоено звание фельдфебеля. Незадолго до этого произошло еще одно знаменательное событие. По-моему, это было где-то в середине октября 1943 года, когда мы с утра направлялись на занятия на местности. Мне было приказано установить 3,7-см противотанковое орудие на боевую позицию на лесной просеке. Мы установили орудие, как было велено, и стали ждать атаки.
Орудие было заряжено учебным снарядом, хотя и в стальной гильзе. Но при попытке вставить снаряд затвор орудия отчего-то не закрывался. Осмотрев снаряд, я убедился, что на гильзе был заусенец, он и мешал заряду войти в затвор. Ничего особенного, в принципе, подобное в моей практике уже случалось, и, в конце концов, снаряд оказывался там, где положено. Я предупредил заряжающего: «Когда будешь заряжать, чуть поднажми. Но смотри, не задень капсюль…» Едва я это произнес, как грянул взрыв, и я отлетел метра на 3 от орудия. Помню только, что из правой руки струей хлынула кровь. Да с моими глазами что-то произошло – я почти ничего не видел. Как мне потом сказали, указательный палец висел чуть ли не на сухожилии. Едва меня доставили в санчасть, как там все буквально онемели. Врач тут же потребовал сейчас же отправить меня и Брюнн в госпиталь. На руку наложили временную повязку и на машине повезли в госпиталь. Сначала меня осмотрел глазной врач. И распорядился принять меры. После двухчасовой операции меня повезли в другое место, где с час, наверное, подшивали мне палец.
По пути на курсы в Вишау под Брюнном.
По пути на курсы в Вишау под Брюнном. Зигфрид Брух, Гюнтер Хальм и Курт Шпис.
Потом я оказался в палате, где находилось еще полтора десятка таких же горемык. С полностью перевязанной головой. Когда сестра принесла поесть, я не знал, что делать – левой рукой зачерпывать суп ложкой, да еще вслепую – занятие невозможное. Как я ни старался, ничего у меня не получалось. Моей спасительницей стала тогда фрау Штулик, она с поразительным терпением часами сидела со мной и с ложечки кормила меня.
Две недели спустя, когда с глаз сняли повязку, я далеко не сразу понял, что белое пятно у изножья койки – табличка с моей фамилией. Зрение возвращалось довольно медленно. Потом я понял, в компании кого я очутился – один потерял обе ноги, другой – руку, половина ослепшие. Но что самое поразительное, всех этих людей объединяло страстное жизнелюбие.
Лицо мое было все в синеватых крапинках – следы въевшегося под кожу недогоревшего пороха.
Именно фрау Штулик сумела организовать приезд моей матери в госпиталь. Обе вмиг сдружились, не в последнюю очередь благодаря человеколюбивой и эмоциональной натуре фрау Штулик. Надо сказать, чем южнее местность, тем сердечнее ее обитатели. Мы, северяне, другие – куда сдержаннее.
В день приезда моей матери из Вены приехала и Финни. Так что женщины крепко взяли меня в оборот. Мне почему-то все время хотелось побольше времени побыть с Финни. Даже в ущерб общению с матерью. Мыс Финни очень понравились друг другу, но поцеловал я эту девушку впервые лишь на прощание, когда она уже собралась уезжать домой. Тогда мы виделись it последний раз. Мы с ней потом переписывались, лаже из плена я ей посылал письма, а потом она взяла и безо всяких объяснений прервала переписку. Уже после войны я узнал от ее отца, что Финни погибла во время одной из бомбежек Вены. В этой связи следует добавить, что несколько моих друзей погибли от рук чехов – их просто подло утопили в навозной жиже.
Однажды в госпиталь явился начальник наших курсов вместе с незнакомым господином. Меня допросили на предмет выяснения случая членовредительства.
На полигоне в период прохождения курсов в Вишау. Справа вверху Зигфрид Брух, внизу Курт Шпис.
То есть последовало судебное разбирательство, однако начальник курсов успокоил меня – случай никаких последствий не возымеет.
Скоро я снова был на ногах. Пятна от пороха постепенно исчезали, да и зрение пришло в норму. Трудности доставляла правая рука. Так что я не полностью был готов к дальнейшей службе.
Меня пригласили в Брюнн на праздник урожая, и я снова оказался в центре внимания – личное поздравление бургомистра, высоких партийных функционеров и других известных людей города. Мои друзья Курт и Зигфрид тоже были в числе приглашенных.
Так прошли последние дни в Виршау. 1 ноября 1943 года меня повысили до оберфенриха. Между тем, конца войне видно не было, и 1 декабря 1943 года согласно особому распоряжению все оберфенрихи подлежали производству в офицеры, правда, для получения звания лейтенанта предстояло пройти краткосрочные курсы в Берлине. Тяжело было прощаться с моими друзьями из Брюнна, но мне надлежало явиться в Берлин-Крампниц для прохождения упомянутых курсов.
Однако вначале всех курсантов погрузили в поезд и высадили только в Бреслау. В тот день, 20 ноября 1943 года, в зале «Ярхундертхалле» собралось 10 000 оберфенрихов и новоиспеченных лейтенантов. Мне было отведено почетное место, я сидел на самом краю у прохода в первом ряду метрах в пяти от трибуны. Когда огромный зал наполнился, то есть примерно после получасового ожидания, прибыл Адольф Гитлер вместе со своим штабом. Они прошагали через центральный проход, и Гитлер занял место на трибуне прямо напротив меня.
После всеобщего приветствия Гитлер прошествовал к трибуне оратора и выступил перед собравшимися с речью. Я впервые видел фюрера живьем, причем с такого близкого расстояния. Это произвело на меня впечатление. Гитлер все еще оставался непревзойденным но убедительности оратором. Он говорил о долге молодых офицеров, о готовности в любой момент выступить на защиту рейха, о верности фатерланду, чистоте помыслов и готовности к самопожертвованию ради блага великой Германии. Мы верили ему, верили в святость нашего долга, ныне, разумеется, все это воспринимается под совершенно иным углом зрения. Но каковы бы ни были мнения о тех или иных событиях, никогда не следует ставить телегу впереди лошади и учитывать конкретный период времени, на который упомянутые события пришлись. Мне в ту пору был 21 год, и я готовился стать офицером.
Фрау Штулик («мама Штулик») вместе с товарищами Хальма и его командирами во время экскурсии в Брюнн.
Мне ничего не было известно о преследовании евреев, война для нас означала схватку с большевизмом и всем миром заодно. Мы были убеждены, что коммунисты и созданная ими система стремятся к мировому господству.
Гитлер говорил примерно час. В речи он коснулся и хода войны. Да, утверждал он, нам приходится кое-чем поступаться и впредь также приходится рассчитывать на трудности, но мы никогда и никому не позволим подмять нас под себя. Он прекрасно понимал, что следует говорить 10 000 молодых офицеров, чтобы вдохновить их на будущие подвиги. Под финал у нас было такое ощущение, что все мы, собравшиеся в этом зале, вновь присягнули на верность фюреру.
Офицерские курсы в Берлине-Крампнице мало чем отличались от того, что происходило в Виршау, разве что нагрузка была больше и ход занятий построже. Мы размещались в капитальных казарменных зданиях, но плац и прилегающая местность были куда меньше, чем в Виршау.
Тогда авианалеты вражеской авиации еще не нанесли такого ужасного урона Берлину. Раз в неделю я получал билеты в Берлинский оперный театр и, если позволяло время, использовал возможность послушать оперу. Так мне посчастливилось слушать «Травиату», «Мадам Баттерфляй», «Мейстерзингеров», «Лоэнгрина» и другие в исполнении блестящих певцов.
Рождество вышло довольно скромным. Никаких увольнительных. 1 марта 1944 года курсы завершились, нам присвоили звания лейтенантов, а срок службы в офицерском звании зачли, начиная с 1 ноября 1943 года. Мы сдали выпускные экзамены и после пышно отметили их в кругу наших инструкторов. кое-кто допился до бесчувствия, но мы вдоволь наговорились, повеселились, в общем, это мероприятие запомнилось всем без исключения. О том, что творил вермахт, мы тогда еще не понимали. И пили за процветание Третьего рейха и мужество его солдат.
Застолье на свежем воздухе в Брюне. Халъм по-прежнему в центре внимания.
Слева от Хальма муж и жена Штулик, справа – директор театра Крепшик.
Кто тогда мог знать, что уготовило нам уже ближайшее будущее? Кто мог об этом догадываться? А между тем над Германией сгущались тучи – Африка была потеряна, англо-американцы высадились в Италии, а наши солдаты в России вели тяжелейшие оборонительные бои. Когда меня спросили, в каком соединении я предпочел бы служить, я, ни на секунду не задумываясь, ответил: «В 21-й танковой дивизии», в надежде повстречать там своих старых боевых товарищей, вернувшихся из Африки. Дивизия была дислоцирована во Франции и была вновь сформирована.
Но сначала отпуск домой. Мои родители были рады видеть меня живым и здоровым и, как могли, баловали меня. Из прежних друзей в городе уже не осталось никого, и, как стало мне известно, многие погибли на чужбине. Война постепенно обретала для нас новое лицо, и ответ на вопрос об ее исходе уже не звучал столь категорично. На нас ополчился весь мир, и нас не на шутку тревожило, что в один прекрасный день война перекинется на нашу территорию. Каждую ночь объявляли воздушную тревогу, но пока что на Хильдесхейм не упало ни одной бомбы.
Естественно, я не мог не навестить своего щедрого приятеля в Дюссельдорфе. С нашей первой встречи с ним переписка не прерывалась. И я уже знал, что Артур Хаут уже не жил в своей роскошной вилле, а в Мербуше в какой-то каморке на мансарде. Кровать, столик, парочка стульев и кресло. В виллу угодила бомба, но предметы искусства он успел заблаговременно вывезти оттуда. Какой это был контраст в сравнении с первым визитом! Передо мной был пожилой человек, против воли вырванный из привычного образа жизни, вынужденный влачить жалкое существование чуть ли не на чердаке многоквартирного дома. Мы вели долгие разговоры, во время которых я всеми силами старался вселить в него хоть чуточку оптимизма».
СНОВА В 21-Й ТАНКОВОЙ ДИВИЗИИ
«Я должен был явиться в Метц в управление вещевого довольствия сухопутных войск. Мне предстояло получить офицерскую форму. Родители проводили меня в Эльце, был уже поздний вечер, все было затемнено. Где-то вдали завывали сирены, было видно, как темное небо над городом прочерчивают трассирующие зенитные снаряды. Фейерверк, да и только. От нас, солдат, требовали сражаться до конца и выполнять свой долг. А дома наши соотечественники – женщины, дети, старики вынуждены были спасаться от бомб в подвалах, ежеминутно рискуя оказаться заживо погребенными под завалами кирпича. Они были безоружны перед лицом противника. И у них, и даже у нас, видавших виды фронтовиков, эти ночные бомбардировки городов вызывали нешуточный страх, он был куда сильнее, чем в ходе боев на фронте. Когда мы прощались, в глазах стоял немой вопрос: а суждено ли нам увидеться вновь, и мы мужественно пытались смеяться сквозь слезы. Нам не хотелось усиливать горечь прощания, но на душе и у меня, и у моих родителей было тяжело. И вот последний взмах руки на прощанье, поезд набирает ход, и я остаюсь наедине с неведомым будущим.
На огромном вещевом складе в Метце мы получили все необходимое – обмундирование, каски, противогазы, личное оружие, маскхалаты, сапоги и так далее. Включая и парадное обмундирование, и кортик офицера. Самое трудное состояло в том, как это компактнее уложить.
Вечером, получив направление в штаб 21-й танковой дивизии в Париж, мы, двое молодых лейтенантов, отправились поужинать. Ресторан был переполнен, и мы уселись за столик, за которым сидели два пожилых господина и женщины. Было немало выпито, и в ходе оживленной беседы выяснилось, что мы сидим за столом с уполномоченными стальных концернов «Ост» и «Вест», которые также направляются в Париж. Мы, молодые офицеры, произвели впечатление на управляющих, и те, узнав, что нам впервые предстоит побывать в Париже, предложили встретиться где-нибудь в парижском ресторанчике в центре бывшей столицы Франции.
Прибыв на следующий день в Париж, мы сразу же явились в военную комендатуру. Где узнали, что 21-ю танковую дивизию в срочном порядке перебросили в Венгрию в целях, как нам было сказано, подавления беспорядков. Но, поскольку положение в Венгрии стабилизировалось, было решено вернуть дивизию в место прежней дислокации, и она уже на пути во Францию, куда прибудет примерно через 8 дней. Пункт назначения – Сен-Бриё.
Для нас это означало еще 8 дней беспечного пребывания в Париже. Разместились мы в «Гранд-отеле» на площади Оперы, откуда открывался великолепный вид на крыши Парижа и главный вход в Оперу. Этот город, надо сказать, излучал особый шарм, и жизнь несмотря на обилие людей в военной форме ничем не напоминала о войне. Французы были настроены к нам дружелюбно, одним словом, войны здесь не ощущалось.
Гюнтер Хилым во время отпуска весной 1944 года уже в звании лейтенанта.
Характеристика на Гюнтера Хальма по завершении курсов в Вишау. Конец ноября 1943 года.
Вечером, как и было уговорено, мы встретились с нашими знакомыми по Метцу. Те явились позже, чем было намечено, и нам пришлось не раз отвечать на вопросы метрдотеля. Но стоило этим людям появиться, как все враз переменилось. Ужин был обставлен в чисто французском стиле – масса блюд, хорошее вино, комфорт. После ужина мы направились в гостиную, где пили вино, беседовали. Представления не имею, во сколько все это обошлось. Но в течение целых трех дней мы с моим коллегой-лейтенантом не потратили ни гроша. Во второй половине дня мы обязательно куда-то шли – побывали и на Эйфелевой башне, увидели и знаменитую церковь Сакре-Кёр на Монмартре, затем следовало королевское угощение – в общем, жили, как боги. Но пришло время расставаться, и вот тогда мы почувствовали всю скудность нашего офицерского денежного довольствия. Мы поменяли на франки, по-моему, 180 рейхсмарок, и деньги растаяли, как лед на знойном солнце. Я купил для родителей чулки, чай и кофе, отправил все это посылкой, но после пришлось довольствоваться сухим пайком, который благо мы успели получить. В общем, эти восемь дней пролетели, как один, оставив у нас самые приятные воспоминания о городе на Сене».
21-я танковая дивизия после капитуляции в Тунисе перестала существовать как боевое соединение. Но уже несколько дней спустя Гитлер распорядился о воссоздании дивизии, местом дислокации была определена Франция. Ядро дивизии составил находившийся в Германии контингент – отпускники, выздоравливающие и все, кто по различным причинам оказался на родине или вообще в Европе на момент завершения боевых действий в Африке.
Но пресловутое воссоздание проходило в явно замедленном темпе, не так, как это обычно происходит. Весной 1944 года 21-я танковая дивизия (в новом составе) под командованием генерал-майора Эдгара Фойхтингера все еще не набрала необходимой численности. Однако весьма сложная обстановка на фронтах обусловила включение соединения в боевое планирование.
На Западном фронте ожидали высадки сил союзников, а Восточный фронт хоть и удавалось удерживать, но его сотрясал один кризис за другим, короче говоря, линия фронта на востоке сместилась к той, которая существовала на 22 июня 1941 года, то есть к началу русской кампании. От Германии постепенно откалывались прежние союзники – летом 1943 года Италия после высадки союзных сил на побережье, куда также пришлось перебрасывать немецкие силы.
Следующим кандидатом, по мнению германских генштабистов, была Венгрия. В результате постоянных отступлений на Восточном фронте немецкие войска приближались к венгерской границе, что, разумеется, не прибавляло уверенности венграм. Еще в сентябре 1943 года были разработаны планы ввода германских сил в Венгрию. В конце февраля 1944 года приступили к выполнению операции «Маргарита». Поскольку на Восточном фронте ценой невероятных усилий еще удавалось предотвратить катастрофу, Германия была вынуждена перебрасывать войска с Западного фронта, которые первоначально намечалось использовать против сил союзников в случае их высадки. И 15 марта 1944 года 21-я танковая дивизия получила приказ следовать в Венгрию.
Но еще когда дивизия была на пути в Венгрию, ситуацию в этой стране удалось разрешить политическим путем, и переброска была остановлена. Соединение вернули во Францию в район Ренна, где предполагалось продолжить боевую подготовку и доукомплектование численного состава согласно штату без ущерба для боеготовности. 24 марта дивизия вернулась в Реймс, а уже оттуда была направлена в Бретань.
Гюнтер Хальм, благодаря внезапной переброске 21-й дивизии получивший возможность вместе со своим товарищем по службе побыть несколько дней в Париже, также направлялся в Бретань.
«Мы сделали остановку в Ренне и переночевали в одной из воинских частей. Надо сказать, Ренн – ничто в сравнении с Парижем. Мы вечером отправились в клуб для немецких военных. Там можно было увидеть буквально всех – и десантников, и части ваффен-СС, и моряков, и тыловиков. Уже в 22 часа явился какой-то лейтенант войск связи и объявил: «Пора возвращаться по местам ночевки, здесь оставаться опасно – алкоголь оказывает свое воздействие». Мы стали уходить, но тут разыгралась жуткая потасовка, которую удалось прекратить только с помощью полевой жандармерии.
После всех развеселых деньков война постепенно брала нас в свои железные клещи. Пункт назначения – Сен-Бриё. Конец марта 1944 года. Я явился в 192-й мотопехотный полк и был включен в состав 1-й роты под командованием гауптмана Дёница. И тут произошла радостная встреча. Командир артиллерийской роты 192-го полка оказался мой бывший командир взвода, у которого я служил в Африке. Тот самый Скубовиус. Но он уже носил погоны оберлейтенанта.
1-я рота располагалась в предместье города Ильфиньяке, и меня направили на постой в дом бургомистра. Дом блистал чистотой, обувь полагалось снимать у входа. Дочери бургомистра было 16 лет, настоящая красавица – длинные светлые волосы, синие глаза, одним словом, только влюбляться. Мы часто разговаривали, ей нравилось говорить по-немецки, я тем временем оттачивал свой французский, но наедине мы никогда не общались, при наших встречах неизменно присутствовала ее бабушка.
Мой новый круг общения составили лейтенанты Рингпфайль и Ребшток. Командиром полка был полковник Йозеф Раух, человек совершенно непьющий, а вот наш командир батальона гауптман Вернер Ретцер был отнюдь не прочь заложить за воротник.
Уже вскоре после моего прибытия в Шато-де ла Уссэ под Сен-Бриё состоялось первое совещание. Мы, командир полка и лейтенант Рингпфайль, на открытом вездеходе прибыли туда и были поражены замком и его внутренним убранством. Совещание офицеров полка проходило в большом зале. Предварительно туда явились денщики и позаботились о напитках. Хорошо зная предпочтения командира полка, с напитками мы разделались поскорее.
После совещания нас провели в отделанную красным бархатом столовую, где полковник лично приветствовал меня. Он поставил передо мной три больших стакана, из которых обычно пьют воду, и налил в каждый почти до краев коньяку. «Хальм, я рад еще раз приветствовать вас. Вот вам три стакана. Первый вы выпьете за Германию, второй – за нашу дивизию, а третий – за вашу роту». Я в полном недоумении посмотрел сначала на него, потом на стаканы с коньяком. Заметив мою гримасу, полковник Раух сказал: «Если сразу все не осилите, то за вечер уж во всяком случае». Разумеется, я взял и выпил сначала первый стакан, потом второй, а за ним и третий. Воспринято это было, как полагается, все кругом зааплодировали. Но я боком покинул столовую и перешел в соседний зал перекинуться словом с Рингпфайлем и нашим военврачом. Потом я почувствовал себя не очень хорошо и срочно вышел на свежий воздух. За каким-то деревом в парке мне вдруг захотелось прилечь, и я очнулся только когда услышал, что меня зовут. На главной лестнице меня встретил лейтенант Рингпфайль. Что касается меня, должен признаться, что вся моя форма снизу доверху была облевана. Меня быстренько поместили в вездеход, и мы направились домой. Вернулись уже за полночь. Конечно, мне было стыдно появляться в таком виде на втором этаже, поэтому я тихонько разделся, а придя в комнату, умылся и сразу же лег в постель. Наутро у постели возник мой денщик с тщательно вычищенной формой. Я поклялся, что ничего подобного никогда впредь себе не позволять. Судя по всему, этот инцидент для моих квартирных хозяев остался незамеченным.
Совещания батальонного уровня также проходили на дворе Шато-де ла Уссэ. Гауптман Ретцер, командир 1-го батальона, был человеком, напрочь лишенным индивидуальности, для него существовал устав, и только он один. Все совещания проходили чисто по-военному.
Регулярно в зале осуществлялся показ художественных фильмов, именно тогда я, наконец, смог все-таки посмотреть тот самый фильм про горе-пилота, увидеть который судьба мне не позволяла в самых разных уголках мира. Мы от души посмеялись, Гейнц Рюман был, как всегда, неподражаем, и все им сыгранное так было близко нашим сердцам.
Местность вокруг – сплошные холмы, улицы городков извивались змейками, повсюду деревья и живые изгороди между полями. Если бы не война, здесь можно было прекрасно жить. Мне было поручено подготовить макет местности для занятий офицеров по боевой подготовке, то есть изобразить линию обороны противника в виде вырезанных из картона силуэтов. На мотоцикле с коляской я выехал на место и, покончив с работой, вернулся в Ифиньяк. Ездить на мотоцикле я научился еще мальчишкой в гитлерюгенде, но вот управлять двухколесной машиной с коляской мне до этого не приходилось. Если без пассажира, то при поворотах направо коляска взлетает, так что необходимо идти на поворот на малой скорости. У меня коляска была пуста, и я осторожно въехал в Ифиньяк. Но вот у церкви на повороте коляска подпрыгнула, и мотоцикл стало заносить. С величайшим трудом мне удалось без аварии все же взять машину под контроль и остановить ее. Когда я слез, ноги у меня были ватными. Но, видимо, и на этот раз судьбе было угодно уберечь меня от беды.
По вечерам мы обычно сидели втроем или вчетвером с друзьями в каком-нибудь маленьком ресторанчике. Там, где гостиная служит и столовой. Не обходилось без столь любимого французами омлета, надо сказать, очень вкусного. Пили мы либо сидр, либо шампанское. Не проходило и пары дней, как винный погреб пустел, но хозяин заботился о своевременном пополнении запасов, так что вечеров, проведенных всухую, не было.
Лейтенант Рингпфайлъ.
Совещание офицеров 192-го мотопехотного полка в Шато де ла Уссэ под Сен-Брийо.
В тот период боевых действий в Бретани не было. Люди, как в мирное время, ходили на работу, крестьяне возделывали поля, и не было ни одного разрушенного дома.
В конце апреля нашу 21-ю танковую дивизию перебросили из Сен-Бриё в район Кана – из Бретани в Нормандию. Тогда никто и подумать не мог, что наша дивизия первой встретит высадившегося на побережье Нормандии противника и что именно ей выпадет стать одним из соединений, чьи действия и определили в конечном итоге весь ход первой фазы сражения.
Полковник Раух, командир 192-го мотопехотного полка. За участие в боях с высадившимися в Нормандии силами союзников 8 августа 1944 года награжден Рыцарским крестом.
Все было готово для переброски, и я получил приказ командира подразделения прикрытия. Мне вместе с пятью солдатами должны были контролировать весь процесс оставления города, то есть выяснить, все ли взято, нет ли претензий от населения, и только потом на выделенном нам грузовике отправляться вслед за остальными.
Мы особо не торопились и решили проехать вдоль побережья. Заехали и в Сен-Мишель. Так назывался монастырь, возвышавшийся на почти отвесной скале, и само местечко, где была масса сувенирных лавочек и питейных заведений. Романтическое место, в которое в случае наводнений можно было попасть только по одной-единственной горной дороге. Мы забрались на расположенную на самой вершине скалы смотровую площадку, находившуюся на территории монастыря. Оттуда открывался вид на пролив Ла-Манш и вдали даже были едва различимы британские берега.
Переброска дивизии из Бретани в Нормандию проходила без каких-либо осложнений. 3 мая 1944 года все было завершено. Командный пункт 1-го батальона 192-го мотопехотного полка расположился в Версоне, небольшом городке примерно в 5 километрах юго-восточнее Кана. Нормандия – живописная местность, повсюду зеленые живые изгороди, а дороги обсажены деревьями. И здесь население относилось к нам, в целом, довольно дружелюбно и было занято своими делами. Но разве угадаешь их мысли?
На побережье были сооружены бетонные бункеры и долговременные огневые точки на случай высадки морского десанта противника. Обеспечение возведения упомянутых оборонительных сооружений было поручено Роммелю. Именно он распорядился врыть глубоко в землю под углом спиленные стволы деревьев с интервалом в 3 метра, чтобы воспрепятствовать таким образом высадке планерного десанта противника.
И хотя обстановка была спокойной, в воздухе висела напряженность. Официально германские Люфтваффе имели полное господство в воздухе, но все чаще и чаще внезапно появлялись вражеские истребители, на бреющем обстреливавшие воинские пешие колонны и военный транспорт. Приходилось в укромных местах – в перелесках, рощах – размещать оснащенные зенитными пулеметами бронетранспортеры. Такие передвижные огневые точки располагались и в 10–15 километрах в тылу от мест нашей дислокации. И водители обычно старались припрятать грузовик под ветками деревьев, чтобы не стать мишенью для британских летчиков.
Я был откомандирован в 1-й батальон на должность офицера по особым поручениям. КП батальона разместился в небольшом замке в центре Версона. Я разместился на частной квартире на главной улице городка в пяти минутах ходьбы от командного пункта. Дом был многоквартирный, моя комната располагалась на третьем этаже в мансарде. Обстановка была простой, стены наискось и исключительно удобная кровать. Каждое утро в 7 часов на КП батальона проводилось краткое совещание. Роты располагались в близлежащих населенных пунктах.
Осмотр Мон Сен-Мишель.
Я получил приказ забрать с Северного вокзала Парижа 7 бронетранспортеров. На грузовике и небольшом полевом вездеходе, получив в свое распоряжение 12 человек, я отъехал в Париж. Но добраться в Париж оказалось совсем не просто. В небе постоянно гудели «спитфайры», и когда они проносились на бреющем над дорогой, приходилось, не мешкая, съезжать в сторону и маскироваться, чтобы не угодить под пули. Но к полуночи нам с грехом пополам все же удалось добраться до Северного вокзала Парижа. Там, разумеется, не осталось ни железнодорожников, ни паровозов, один только служащий дремал в какой-то тесной клетушке. Наши платформы с бронетранспортерами стояли в стороне от остальных на сортировочной станции, но вблизи никакой погрузочно-разгрузочной платформы и в помине не было, так что о разгрузке и думать было нечего. Маневровый паровоз тоже получить не удалось даже под угрозой оружия.
Предстояло отыскать иное решение. Водители первым делом удостоверились, что все прибывшие машины на ходу. Двигатели запускались с пол-оборота. Ну и что с того? В одном из крытых вагонов мы обнаружили валики соломы. Может, это вариант? Во всяком случае, попытаться следовало. Мы взялись за дело и довольно быстро соорудили из соломенных рулонов некое подобие разгрузочной платформы. Самое главное – чтобы эти рулоны выдержали вес бронетранспортеров. Передние колеса проваливались в солому, но гусеницы, у которых площадь больше, солома выдержала. Со всеми необходимыми мерами предосторожности мы благополучно спустили на землю первый бронетранспортер, затем добавили соломы и приступили к разгрузке следующего. Так мы и сняли с платформ все 7 машин. Осталось лишь выехать со станции и добраться до Кана.
