Текст книги "Убийца танков. Кавалер Рыцарского Креста рассказывает"
Автор книги: Инго Мебиус
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Правда, когда мне исполнилось 15 лет, у меня появилась подружка. Ее звали Маргот. Я на скопленные с великим трудом карманные деньги купил и подарил ей маленькое серебряное украшение. Но, судя по всему, мои чувства так и остались без ответа. Не знаю, пережила ли она бомбардировку Хильдесхейма. А потом я познакомился с Ильзой. По вечерам мы ходили в парк на вал и сидели там на скамеечке. Ильза все время отодвигалась от меня, а я, наоборот, старался сесть ближе к ней. Потом я спросил, можно ли мне ее поцеловать. Когда она еле-еле слышно выдохнула «да», а я взял ее за руку, я был разочарован. Она так стиснула губы, что с поцелуем у меня не вышло. После этого мы больше не виделись. Да, да, всегда так бывает – первая любовь и первое разочарование. А, может, мне просто удальства не хватило, того самого, что превращает мужчину в бабника? После войны я разузнал ее адрес и зашел в гости. Ильза стала актрисой театра Хильдесхейма и показала мне все статьи обо мне, которые она собирала.
Когда мне исполнилось 16 лет, я стал посещать занятия по танцам у преподавательницы Эдиты Майер. Собственно, весь класс учился у нее танцевать. Нас было 40 учащихся, и мы разучивали разные танцы: вальс, марш, фокстрот, танго, слоуфокс и так далее. Но нас учили не только танцам, но и манерам. Я постигал науку того, как подойти к даме, как пригласить ее на танец и как после танца проводить на место. Учили нас манерам за столом. Примерно половина наших учащихся побывали дома у своих подружек и познакомились с родителями. Если ты приглашал девушку потанцевать, само собой разумелось, что ты ее должен был проводить и домой. Это были прекрасные, наполненные романтикой времена. Выпускной школьный бал состоялся в одном из ресторанов Мариенбурга. Это было в мае, и в тот год было много майских жуков. Но уже в 1940 году в Германии был введен запрет на танцы в общественных местах, так что на практике нам так и не удалось опробовать то, чему мы успели научиться. Кроме запрета на танцы, ввели и всеобщее затемнение городов. Погасли все фонари, все витрины, а окна домов полагалось зашторивать так, чтобы ни один лучик света не проникал наружу.
Когда мы отправлялись по вечерам в город, у каждого на лацкане пиджака была светоотражающая наклейка типа значка, и, встречаясь с девочками, мы громко приветствовали друг друга. Бомбы пока что с неба не сыпались, и мы воспринимали затемнения как развлечение.
В Хильдесхейме был прекрасный театр. Я относился к числу театралов и не пропускал почти ничего. Оперетты «Цыганский барон», «Веселая вдова», «Синяя маска» и другие. К каждому спектаклю готовили красивые декорации, чтобы зритель имел возможность вжиться в ландшафт, где происходило действие. Но самым грандиозным событием стало посещение оперного театра в Ганновере, где я прослушал «Лоэнгрина». Вся атмосфера, декорации, исполнители и музыка, но, прежде всего, содержание произвели на меня неизгладимое впечатление. А вот «Мейстерзингеров» я воспринял довольно холодно.
Мне всегда хотелось иметь сестру или брата. Но поскольку этому желанию сбыться было не суждено, я был страшно рад, когда к нам на два года подселили знакомого. Мои родители очень дружили с семейством Майеров из деревни Хахмюлен, и я тоже подружился с их сыном Фрицем-Августом, который раньше был одноклассником моего двоюродного брата Иоахима. Теперь Фриц-Август учился в сельскохозяйственном техникуме в Хильдесхейме. Он был на год младше, и теперь мы жили в одной комнате. Об этих двух годах у меня остались самые наилучшие воспоминания. По вечерам мы сидели где-нибудь в парке и под аккордеон (Фриц-Август играл на аккордеоне) распевали «Вечером на пустоши», «Ослиную серенаду» или «На крыше мира» и многие другие популярные тогда песенки. Именно там мы пробовали и курить, по-моему, это были «R6». На вкус табак показался мне отвратительным. Два раза в неделю мы совершали пятикилометровый кросс вокруг городского вала и дежурили в мотодружине «гитлерюгенда», в которую входили.
Мы учились управлять мотоциклом, это был «БМВ 175», разбирать и собирать двигатель и ездили в лагерь мотоциклистов в Гандерсхайме под Альфельдом. Там мы постоянно разъезжали на мотоциклах. Иногда при этом натыкались на пытавшиеся уединиться парочки и даже подглядывали за ними. Что поделаешь – мальчишки есть мальчишки!
Хотя мне посчастливилось в юности оставаться в стороне от социально-политических проблем в первую очередь благодаря семье, однако обстановка в Европе накалялась, и дело шло к новой войне. Но и для меня 1939 год был не самым радужным – проблемы докатились и до меня, и это было связано со школой. Если раньше все шло неплохо, то в 1939 году после окончания 7-го класса я принес домой 3 единицы и был оставлен на второй год. Отец, недолго думая, забрал меня из школы после семи лет обучения. Так как я в будущем собирался стать инженером-машиностроителем, мне для начала предстояло попрактиковаться на заводах Зенкинга в Хильдесхейме. Отец сумел уговорить мастера Вольтера превратить практику в трехгодичное обучение.
Когда мы с группой заводских учеников с песней маршировали через весь город в физкультурный зал, мне было стыдновато шагать с малолетками. Они были на голову ниже меня и на два года младше, да и взаимоотношения между ними мне не нравились. Но я круто изменил отношение к учебе, и уже два года спустя сдал экзамен на рабочий разряд, причем с отличными результатами.
Гюнтер Халым (справа) и Фриц-Август Майер. 1939–1940 гг.
Еще год спустя я получил специальность слесаря-механика и изучил все, что с этой профессией связано: работу напильником, ножовкой, на сверлильном станке, нарезание резьбы, работу на токарном станке. В нашей группе было 46 учеников.
Уже на втором году я весь рабочий день пришивал ремни к термосам для супов, предназначавшимся для вермахта. Это были 20-литровые термосы, которые носили на спине. Не раз я промахивался и в кровь разбивал пальцы при этой работенке. Но чему было удивляться – отстоял смену, вечером валишься в постель, а ночью – на тебе! Воздушная тревога! И сразу после отбоя – на завод. После экзамена меня определили потом в инструментальный цех.
Вся фабрика собралась посмотреть, когда летом 1940 года из Франции явились гауптман Витциг и майор Кох. И оба с Рыцарскими крестами. Они в составе группы десантников участвовали в смелой операции по захвату форта Эбен-Эмаэль и таким образом открыли путь во Францию. Рабочие фабрики собрались в большом зале и, раскрыв рот, слушали рассказ офицеров, неоднократно прерывая его бурей аплодисментов.
Для нас, мальчишек, это мероприятие послужило мощным стимулом – смотри-ка, а может, и тебе удастся в этой войне что-нибудь отхватить?! О том, что на войне иногда погибают, мы, разумеется, не задумывались.
О причинах этой войны нам изложили не в юнгфольке и не в гитлерюгенде, сведения об этом мы почерпнули из газет и на уроках в школе. Мы часто обсуждали тему войны в кругу друзей.
Майор Рудольф Витциг.
Майор Вальтер Кох.
Мы свято верили в то, что нам говорилось, и когда Адольф Гитлер совершал поездки по городам, это всегда превращалось в настоящее событие. Он передвигался, стоя в обычном открытом армейском вездеходе, а не в бронированных лимузинах, как нынешние политики. Улицы были заполнены людьми, восторженно приветствовавшими и забрасывавшими его цветами. На митинги людей не сгоняли, и они мало напоминали хорошо срежиссированные шоу. Я видел все это своими глазами, когда ехал на праздник урожая к горе Бюкенберг. Поезда прибывали отовсюду, и в Эммертале собралась тьма народу. Мы тоже один раз отправились туда с родителями. Весь откос был усеян людьми. И когда фюрер вместе со своим штабом поднимался вверх к трибуне, я побежал сфотографировать его. Мне удалось снять его, и, пробираясь сквозь толпу, я потерял своих родителей. Звучали многочисленные речи, а я искал и искал своих родителей. Потом был разыгран бой: подразделение вермахта при поддержке танка «Panzer I» атаковало фанерные щиты, изображавшие деревню. Когда все закончилось, толпа вынесла меня прямо к вокзалу. И там к всеобщей радости я нашел своих родителей».
1 сентября 1939 года германские войска перешли границу Польши. Вслед за этим Англия и Франция объявили войну Германии. Началась Вторая мировая война. В то время как война на Западном фронте стала позиционной, как позднее ее назвали, Польша была захвачена германскими войсками за считаные недели. 9 апреля 1940 года началась оккупация Дании и Норвегии. Месяц спустя, Юмая 1940 года, вермахт нападением на Голландию, Бельгию и наступлением во Франции положил конец позиционной войне.
В самый первый день наступления приступили к формированию Хильдесхеймской части, впоследствии обретшей мировую известность. Она была сформирована уже в ноябре 1939 года и стала готовиться к участию в боевых действиях. Это были парашютная рота и взвод саперов. В ходе десантной операции в рамках наступления на Западном фронте были захвачены такие важные объекты, как форт Эбен-Эмаэль и несколько расположенных вблизи мостов канала Альберта. Хильдесхеймская группа упорно и тщательно готовилась к этой операции.
И вот после длительной и строго засекреченной боевой подготовки 10 мая 1940 года в воздух поднялись 11 самолетов «Юнкерс—52» с планерами на тяге. На борту их находилось 85 подготовленных парашютистов. Считавшийся неприступным форт обороняли 1200 бельгийских солдат. После приземления парашютистов в заданном районе уже несколько минут спустя они сумели подавить 10 огневых точек на территории крепости. Сработал фактор внезапности. И вплоть до прибытия действующих частей вермахта на следующий день парашютисты удерживали форт. В 13.30 Эбен-Эмаэль выбросил белый флаг.
В тот же день 10 мая 1940 года, по сути, до окончательного завершения операции гауптман Вальтер Кох, командир десантного батальона «Кох», и оберлейтенант Рудольф Витциг, командир «штурмовой группы «Гранит», были удостоены Рыцарского креста. Эти двое офицеров стали самыми первыми из десантников, удостоившихся столь высокой награды. Именно штурмовая группа «Гранит» первой высадилась на территории форта. Но сам Рудольф Витциг, командир этой, насчитывавшей 85 человек, группы парашютистов, высадился лишь час спустя, когда бойцы его группы уже вели ожесточенные бои с бельгийцами. Иными словами, операцию начинали всего 70 человек. Отсутствие командира взвода компенсировалось четким знанием и пониманием каждым солдатом своих обязанностей. Солдат вермахта всегда учили не только умению четко выполнять поставленные задачи, но и в критических ситуациях принимать продиктованные обстановкой самостоятельные решения. Именно эта тактика и стала решающим фактором превосходства германских войск в ходе молниеносных кампаний 1939–1941 гг.
По завершении кампании во Франции весть о подвиге германских парашютистов быстро облетела мир. На родине их встречали как героев. Пропагандистская машина превратила их в первых героев новой войны. Гюнтер Хальм был одним из первых рабочих Хильдесхеймской фабрики Зенкинга, с восторгом слушавшим рассказ Вальтера Коха и Рудольфа Витцига. В лице этих двух офицеров молодежь обрела пример для подражания.
«Мы, тогда еще мальчишки, выросли в атмосфере единения нации в мирные годы перед Второй мировой войной. В свободное время местом наших встреч были кафе «Отто» или «Винер». Здесь можно было без помех беседовать под спокойную музыку небольшого оркестра. Ни дела партийных бонз, ни антисемитизм нас не интересовали, мы об этом даже не задумывались. Все наши мысли были сосредоточены на нашем народе и родине. Нас переполняло чувство гордости за фатерланд, мы были готовы пожертвовать жизнью ради него. И патриотические песни воспринимались нами как своего рода присяга на верность отечеству. И ее мы воспринимали всерьез, пусть даже с некой присущей молодым людям заносчивостью и чувством сопричастности. Никому из нас и в голову не приходило, что война – это смерть и разрушения, что это миллионы убитых и раненых.
Весной 1941 года после двух лет ученичества я успешно сдал экзамен на разряд слесаря-механика. И сразу же пошел добровольцем в вермахт. Мой двоюродный брат Генрих Шнур, сын тети Берты, участвовал в сражениях во Франции и из 3,7-см противотанкового орудия сумел подбить два неприятельских танка, за что получил Железный крест 2-й степени. Во время отпуска на родину он живо описал нам, как все было. И с тех пор я уже знал, какой вид войск избрать для себя. Я хотел служить в противотанковых частях. Если ты решил записаться в вермахт добровольцем, тебе предоставлялось право выбора рода войск, во всяком случае, формально это было так.
Последний снимок в штатском. Рождество 1940 г.
Время шло, и в июле 1941 года я наконец получил призывную повестку, но в пехотные части в самом Хильдесхейме. Я, разумеется, не обрадовался такому повороту дел, сел на велосипед и направился в окружной военкомат. Мой аргумент был таков – раз я иду добровольцем, за мной право выбора войск. Но меня быстро вразумили, мол, в пехоте тоже есть противотанковые подразделения. Так что поворот кругом, и я снова вернулся домой.
И все-таки за несколько дней до отправки в вермахт мне позволили выбрать: либо пехота в Хильдесхейме, либо противотанковые части в Брауншвейге. Но я уже все решил для себя: разумеется, Брауншвейг, 13-й резервный противотанковый батальон.
Когда я вернулся домой, мать была на кухне и мыла посуду. Сияя от восторга, я сообщил: «Мама, я еду в Брауншвейг служить в противотанковом батальоне». И тут она с размаху шлепнула меня полотенцем по физиономии и разразилась слезами. «Мама, что случилось?» – ошеломленно спросил я. «Откуда мне знать, может, я тебя больше и не увижу? – захлебываясь рыданиями, ответила она. – Останься ты в Хильдесхейме, я, по крайней мере, каждый вечер могла бы тебе хоть картошки поджарить».
Вот такие мысли были у матери, единственный сын которой отправлялся на войну. Мать всегда меня поддерживала. Она не работала, была всю жизнь домохозяйкой, поэтому следила за каждым моим шагом. Если я по вечерам задерживался допоздна в гитлерюгенде, она будила отца и заставляла отправляться на поиски меня. Сегодня, когда я сам отец, я могу понять, что волновало тогда мою маму. Отправить единственного сына на войну. А каково было отцам семейств самим отправляться в неизвестность, на фронт и оставлять жен, сыновей, дочерей?
Отец в отличие от матери воспринял все спокойно. Он сам прослужил 14 лет, пережил Первую мировую и часто рассказывал мне о годах солдатской службы. Я мог без конца слушать его. Вот только фильмы о войне он не воспринимал всерьез, считая, что в них сплошная ложь».
ПОДГОТОВКА БОЙЦА ПРОТИВОТАНКОВОГО ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ
«4 августа 1941 года пришло время. С картонной коробкой в руках (на чемоданы в вермахте смотрели косо), куда были сложены мои скромные пожитки, я на поезде отправился в Брауншвейг. Предстояло размещение в казарме «Лейтенант Мюллер». Все мы, новобранцы, преисполненные желанием исполнить свой долг перед отечеством, с нетерпением дожидались, что будет впереди. Разместили нас в кубриках – по 10 новобранцев. В кубрике стояли пять двухэтажных коек. Каждому отвели тумбочку. Посреди кубрика стоял большой стол на 10 человек. Рядом с входной дверью в стене имелась ниша для оружия.
Первым делом нас направили в каптерку, где выдали форму, противогаз, форму для повседневных занятий, спортивные принадлежности и белье. Кроме этого, нам полагались каска, шапочка с козырьком, парадная фуражка, шинель, карабин «98k» и штык к нему. А вот с сапогами вышла заминка – из-за разницы в размерах голеностопных суставов. В общем, в первый день пришлось заниматься подгонкой одежды и обуви.
Выбрали старшего кубрика, в его обязанности входило каждое утро после подъема докладывать дежурному унтер-офицеру о численности личного состава, а мы при этом стояли навытяжку – кто одет, а кто и полураздет. В конце коридора располагался общий умывальник, где сразу после подъема царила чуть ли не давка.
Назначили людей во внутренний наряд по кубрику, и мы приступили к заправке коек, что было особым искусством. Требовалось встряхнуть соломенный матрац – никаких вмятин на нем после сна не допускалось, – затем натянуть на него простынь, пододеяльник и одеяло и разгладить так, чтобы не было ни единой складки. Осмотр коек проводил дежурный унтер-офицер.
Предстояла ежеутренняя проверка тумбочек и кубрика на чистоту. А мы при этом должны были стоять навытяжку. Иногда тому, у кого что-то оказывалось не в порядке и по его милости мы должны были стоять лишние минуты, намазывали зад сапожной ваксой в наказание. Девиз: «все за одного, один за всех». Впрочем, этот девиз, знакомый мне еще с гитлерюгенда, вновь обрел актуальность. И уже скоро мы представляли собой вполне спаянный коллектив.
Уже на второй день с утра нам пришлось познать все тяготы солдатской службы. День начался с дождя и с преподанной нам науки, которую я запомнил на всю жизнь. В обмундировании для повседневных занятий мы сначала отправились на плац. Там мы полдня отрабатывали важнейшие для солдата навыки «Встать!», «Лечь!» Причем на мокрой траве (примерно 15 см в длину), и строжайше воспрещалось даже прикоснуться оружием к ней. Учил нас всем этим премудростям унтер-офицер Ауге, командир нашей группы. И когда мы все же уяснили, что к чему, то промокли до нитки. Из сапог приходилось выливать воду.
После обеда прошло первое занятие на технике – на 3,7-см противотанковом орудии. Естественно, на занятия полагалось являться в до блеска начищенных сапогах, так что ни о каком послеобеденном отдыхе нечего было и думать.
Унтер-офицер Ауге растолковал нам все, что касалось обслуживания, ухода и боевого применения противотанкового орудия. Затем он быстро разобрал орудийный затвор и снова на наших глазах собрал. Ну, кто желает попробовать? Я, не раздумывая, вызвался перцы м. Разобрать особого труда не представляло, но вот при сборке тот самый штифт, удерживающий весь механизм, вдруг почему-то оказался на сантиметр длиннее. Я ведь не знал, что перед сборкой полагалось разжать зажим, чтобы штифт влез. «Идите к начальнику службы вооружений и передайте ему, чтобы укоротил штифт на один сантиметр – он не подходит». И, верите, я поддался на этот явный розыгрыш. Отправился к начальнику службы вооружений и, как положено, доложил ему обо всем, передав слова Ауге, но от себя добавил, что, дескать, такого быть не может, раньше ведь штифт помещался.
Что было потом, не берусь описывать, тем более, я так и не понял, в чем дело. Начальник службы вооружений гонял меня по всему гаражу взад и вперед (100 м в длину). Лечь, встать, снова лечь, снова встать, бегом марш. «После службы ко мне в кабинет». Так точно! После службы мне вручили кусок кордоленты, и я надраивал пол его кабинета, а после этого было приказано натереть его мастикой. Этим дело не кончилось – начальник службы вооружений приказал мне почистить его сапоги. Я почистил. Не так – блеска маловато. И так пять раз! После пятого раза я швырнул сапоги в угол, выждал несколько минут, а затем уже в шестой раз явился к начальнику службы вооружений. Реакция: «Вот так бы сразу! Давно бы спали в коечке!» Этот жуткий день закончился для меня в 22.00. На негнущихся ногах я кое-как добрался до койки. Но зато до конца службы я никогда и нигде не вызывался первым.
Последующие дни прошли в занятиях на местности, на травяном поле или в песчаном карьере в противогазе и без него. Особенно мучительными были занятия в противогазе на песке – песок забирался везде, расцарапывал тело, а бег по песчаной местности – сущее мучение. Встать, лечь, встать, бегом марш. Вверх по склону, вниз по склону и так больше двух часов.
Одним из навыков было отрыть большой окоп для орудия. Потом нас учили вручную вытаскивать орудие из окопа и снова ставить в окоп.
При этом не забывали и о сборке-разборке затвора, и о навыках работы с оптическим прицелом. У каждого из орудийного расчета были свои обязанности, и все навыки их требовалось довести до автоматизма.
На территории казармы «Лейтенант Мюллер» в Брауншвейге. Сентябрь 1941 г. В центре Гюнтер Хальм.
Винтовка или «солдатская невеста» занимала в боевой подготовке тоже отнюдь не последнее место. Она служила не только личным стрелковым оружием, но и частью спортивного инвентаря – держать винтовку на вытянутой руке, поворот направо, потом налево, потом держать на вытянутых руках впереди. Строевые приемы с оружием – оружие к ноге, оружие на караул, на плечо. Иногда строевая подготовка проводилась в противогазе, иногда без него, но почти всегда в каске. Мы спрашивали себя: неужели все это понадобится нам на фронте?
Во время перерыва на обед без сил валились на койку, но все равно требовалось до блеска надраить сапоги и хорошенько вычистить обмундирование. В любую погоду.
На расположенный в четырех километрах полигон орудие приходилось тянуть вручную. Стреляли из малокалиберных снарядов, которые вместе с гильзой вгоняли в затвор. При оценке навыка учитывались не только точность попадания в мишень – довольно большой крытый ящик с песком, – но и скорость обнаружения и захвата цели или целей (если их было несколько). В субботу и воскресенье занятия проводились исключительно на казарменном плацу. Строевая подготовка – приемы с оружием. Если что-то не выходило, градом сыпались угрозы, нередко совершенно незаслуженные. кое-кого гоняли буквально до потери сознания. Я научился точно рассчитывать силы, поэтому выдерживал, хоть и падал в койку без чувств. Чему я научился – так это не лезть в первопроходцы. Из 10 новобранцев нашей группы было двое, кто стремился любой ценой стать первым, однако физических сил на это не хватало, поэтому приходилось их подтягивать, если требовалось, ибо промах одного неизбежно отражался на остальных.
Однажды наш командир взвода оберфельдфебель Линднер объявил: «Мне нужно двое добровольцев». Вперед шагнул почти весь взвод. Вскоре выяснилось, что добровольцев отрядили на чистку нужников, что, разумеется, в восторг их не привело. Что же касается нас, оставалось лишь криво улыбнуться.
На полигоне казармы. Отрываем окоп для 3,7-см противотанкового орудия. Ниже, окоп готов.
Учения на песчаном карьере.
Я вновь повторил себе уже однажды сказанное: никогда не лезть в добровольцы. Приказали – выполнил, и на этом точка. То, что прикажет твой непосредственный начальник, высший закон. Тут уж нечего пререкаться и морщить нос. Я был фюрером в юнгфольке и в гитлерюгенде, мне было не в новинку самому принимать решения и настоять именно на своей идее. Но теперь все круто изменилось, теперь приказывал не я, теперь приказывали мне.
Однажды вечером после ужина раздался сигнал тревоги. Последовала команда: «Подготовиться к марш-броску и строиться в коридоре». Ничего хорошего это не предвещало. После поверки личного состава на предмет наличия всего необходимого тут же выяснилось, что не все в порядке. Нам заявили, что мы не уложились в нормативы построения. «Через пять минут всей роте в спортивных костюмах выстроиться в коридоре!» И это вовремя мы не успели, последовал новый приказ: «В парадной форме роте выстроиться в коридоре!» Но когда мы вернулись в кубрики, нам предстояло пережить шок: двери всех тумбочек и шкафов стояли настежь, а обмундирование в беспорядке было разбросано по полу. Кому могло прийти в голову запирать шкафчик? Естественно, и на это построение мы вовремя не успели. Результат: «Снять парадное обмундирование, подготовиться к построению в полевом!» На сей раз каждый имел при себе все необходимое, включая противогазы. И тут сигнал: «Газы!». Нам было приказано до блеска вымыть полы в коридорах, после чего протереть их насухо. В противогазах. Не помню, как я добрался до койки. Вообще противогазы использовали весьма часто. Нас учили работать и действовать в противогазах, что отнюдь не легко, поскольку в них дышится с трудом. Вот поэтому при каждом удобном случае подавалась команда «Газы!» Мы должны были чувствовать себя, как в боевой обстановке.
Бесконечные изнуряющие занятия вкупе с придирками доводили нас до отчаяния. Мы были на пределе сил. Лишь гораздо позднее мы поняли, что это были не просто придирки от нечего делать, а элемент подготовки к выживанию в экстремальных условиях, что впоследствии не раз сослужило нам добрую службу и даже уберегло от верной гибели.
Только во второе по счету воскресенье нас вывели в город. Мы строем проследовали через весь город во главе с оберфельдфебелем Линднером в какой-то лесной ресторанчик, где выпили по паре кружек пива и тоже строем проследовали назад в казарму. Неделю спустя, в воскресенье мы уже вышли в город группами в сопровождении унтер-офицера Ауге. До принятия присяги покидать территорию казармы без сопровождения старших по званию категорически воспрещалось.
Август 1941 г. Первое фото в форме.
Недели через три начальная подготовка завершилась, и 20 августа 1941 года нас привели к присяге. Все три роты новобранцев выстроились на дворе казармы в касках. Командир выступил с речью, в которой напомнил нам о солдатском долге и чести быть германским солдатом. Он говорил о верности, о готовности в любую минуту выступить на защиту отечества, об уважительном отношении к противнику, о верности Гаагской конвенции и, прежде всего, о корректном отношении к гражданскому населению оккупированных стран. Потом мы произнесли текст присяги: «Я приношу перед Богом эту священную присягу в том, что я буду беспрекословно повиноваться верховному главнокомандующему вермахта, вождю Германской империи и народа Адольфу Гитлеру и буду готов как храбрый солдат в любое время отдать свою жизнь за принесенную мною присягу». Мы все глубоко прочувствовали текст присяги и искренне верили в наш долг перед отечеством и народом. В конце ритуала прозвучала «Песнь о Германии» в исполнении музвзвода нашей части. Ну а после нам впервые за все время позволили покидать казарму без сопровождения старших по званию и подавать заявку на увольнение в город. Мы получили военный билет, в нем содержались 10 заповедей солдата».
ДЕСЯТЬ ЗАПОВЕДЕЙ ПО ВЕДЕНИЮ ВОЙНЫ НЕМЕЦКИМ СОЛДАТОМ
1. Немецкий солдат воюет по-рыцарски за победу своего народа. Понятия немецкого солдата касательно чести и достоинства не допускают проявления зверства и жестокости.
2. Солдат обязан носить обмундирование, ношение иного одеяния допускается при условии использования различаемых (издалека) отличительных знаков. Ведение боевых действий в гражданской одежде без использования отличительных знаков запрещается.
3. Запрещается убивать противника, который сдается в плен, данное правило также распространяется на сдающихся в плен партизан или шпионов. Последние получат справедливое наказание в судебном порядке.
4. Запрещаются издевательства и оскорбления военнопленных. Оружие, документы, записки и чертежи подлежат изъятию. Предметы остального имущества, принадлежащего военнопленным, неприкосновенны.
5. Запрещается ведение беспричинной стрельбы. Выстрелы не должны сопровождаться фактами самоуправства.
6. Красный Крест является неприкосновенным. К раненому противнику необходимо относиться гуманным образом. Запрещается воспрепятствование деятельности санитарного персонала и полевых священников.
7. Гражданское население неприкосновенно. Солдату запрещается заниматься грабежом или иными насильственными действиями. Исторические памятники, а также сооружения, служащие отправлению богослужений, здания, которые используются для культурных, научных и иных общественно полезных целей, подлежат особой защите и уважению. Право давать рабочие и служебные поручения гражданскому населению принадлежит представителям руководящего состава. Последние издают соответствующие приказы. Выполнение работ и служебных поручений должно происходить на возмездной, оплачиваемой основе.
8. Запрещается приступ (переход или перелет) нейтральной территории. Запрещается обстрел, а также ведение боевых действий на нейтральной территории.
9. Немецкий солдат, попавший в плен и находящийся на допросе, должен сообщить данные касательно своего имени и звания. Ни при каких обстоятельствах он не должен сообщать информацию относительно своей принадлежности к той или иной воинской части, а также данные, связанные с военными, политическими или экономическими отношениями, присущими немецкой стороне. Запрещается передача этих данных даже в том случае, если таковые будут истребоваться путем обещаний или угроз.
10. Нарушение настоящих наставлений, допускаемое при исполнении служебных обязанностей, карается наказанием. Донесению подлежат факты и сведения, свидетельствующие о нарушениях, которые допускаются со стороны противника в части соблюдения правил, закрепленных в пунктах 1–8 данных наставлений. Проведение мероприятий возмездного характера допускается исключительно в случае наличия прямого распоряжения, отданного высшим армейским руководством.
Такая памятка, начиная с 1942 года, вкладывалась в военный билет каждого германского солдата.
«Первый отпуск домой на выходные стал особым событием. Я почувствовал себя взрослым мужчиной, военным в форме и страшно гордился принадлежностью к вермахту. И родители были счастливы видеть меня – тут же, как и было обещано, на столе появилась домашняя жареная картошка с глазуньей. Меня вдруг стали баловать, как ребенка.
Если мы отправлялись в увольнение, то в парадке, а вот дома уже можно было надеть и гражданский костюм. В воскресенье я обошел места нашего прежнего отдыха – кафе «Отто» и «Венское». Если тебе нужно кого-то увидеть, то лучше всего было пойти именно туда. Там мы всегда встречались с друзьями из гитлерюгенда, одноклассниками и вообще со всеми знакомыми. Вечером после теплого прощания я поездом вернулся в Брауншвейг. В случае, если солдат опоздал из отпуска, он получал трое суток гауптвахты. Да и самоволки были сопряжены с немалым риском. То есть возвращаться в часть полагалось в установленные сроки».
Военная автошкола в Эльме под Брауншвейгом. Второй справа – Гюнтер Хальм.
Отработка приемов вождения на 10-тонном тягаче.
«Два месяца спустя по завершении начальной подготовки меня направили в автошколу. Я уже прошел краткосрочную подготовку еще в гитлерюгенде, то есть разбирался в двигателях, имел навыки и практической езды, так что направили меня по моему желанию. Нас было 5 человек, занимались мы на 2,7-т грузовичке под руководством инструктора в течение двух недель. В первой половине дня мы разбирали и изучали двигатель, а вторая половина отводилась для отработки навыков практического вождения. За рулем солдат, справа инструктор. Надо сказать, что служба здесь была полегче и интереснее. Мы объездили окрестности Брауншвейга, живописные лесные районы, берега реки Эльм. А однажды мы отправились в поездку до самого Магдебурга, там осмотрели большой собор и увидели Эльбу во всей ее красе. С нами был очень хороший и интересный инструктор, так что путешествие вполне удалось.
