Текст книги "Убийца танков. Кавалер Рыцарского Креста рассказывает"
Автор книги: Инго Мебиус
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Матрос Вальтер Герхольд – единственный кавалер Рыцарского креста рядового состава флота.
Полевые дивизии Люфтваффе были сформированы осенью 1942 года. Рейхсмаршал Геринг, желая помочь сражавшимся на фронтах сухопутным частям, объявил в подчинявшихся ему Люфтваффе об отправке добровольцев на фронт в составе вновь сформированных так называемых «полевых частей Люфтваффе», задачей которых было участие в наземных операциях. До мая 1943 года было создано в общей сложности 20 полевых дивизий Люфтваффе. В тот период Люфтваффе еще могли позволить себе подобное, поскольку располагали достаточно большим численным составом. Весь квалифицированный личный состав остался в составе военно-воздушных частей и подразделений, либо часть его использовали для комплектования формировавшихся десантных частей, но и полевые дивизии Люфтваффе были доведены до штатной численности. Но проблема заключалась в том, что многие солдаты, добровольцами отправившиеся в Люфтваффе, внезапно оказались в положении обычных пехотинцев.
К началу вторжения союзников 16-я полевая дивизия Люфтваффе дислоцировалась в Голландии, но ее срочно перебросили в район Кана. Дивизия имела все необходимое – и технику, и вооружение в основном хоть и на конной тяге, что весьма снижало мобильность соединения. Да и уровень боевой подготовки личного состава был таков, что дивизия могла решать лишь очень скромные боевые задачи, большей частью чисто оборонительного характера. Командование 21-й танковой дивизии, в целом, было за смену, поскольку отчетливо сознавало собственное плачевное состояние. И в то же время оно было категорически против того, чтобы ответственные участки фронта севернее Кана доверить не имеющей боевого опыта полевой дивизии Люфтваффе.
В начале июля 1944 года смена дивизий была завершена. 21-я танковая дивизия перешла в резерв танковой группы «Запад». Монтгомери тем временем готовил новый удар. Для этого были собраны силы численностью до 115 000 человек, в задачу которых входило овладение северной частью Кана. Предварять проведение сухопутной операции «Чарнвуд» должны были многочисленные силы авиации, и вечером 7 июля британские бомбардировщики совершили ковровое бомбометание на участке 3,5 на 1 километр в северной части Кана. За несколько минут несколько городских кварталов превратились в лунный ландшафт. Город, в ходе предыдущих боев и так достаточно сильно пострадавший, теперь представлял сплошные развалины. И при этом британцев, похоже, мало волновала участь мирного населения.
Пылающий Кан.
Они рассчитывали полностью разгромить в ходе бомбардировки с воздуха все оставшиеся немецкие резервы, однако никаких резервов в указанном районе не находилось. А вот моральное воздействие на прифронтовые районы было колоссальным. Если бы 21-я танковая дивизия за несколько дней до описываемых событий не была сменена, то ей пришлось бы оказаться в самом центре наступательной операции. Возникает вопрос: какова же участь 16-й полевой дивизии Люфтваффе? Когда самолеты, отбомбившись, взяли курс на Великобританию в 23 часа 7 июля, артиллерия союзников подвергла артобстрелу позиции немцев. Участвовала и корабельная артиллерия главного калибра. После 4 часов утра 8 июля 1944 года обстрел стал массированным. Кроме того, начиная с 7 часов утра, 250 бомбардировщиков в течение двух часов осыпали бомбами передовую линию немецкой обороны. И уже по завершении этой вакханалии части Монтгомери перешли в наступление.
Разумеется, перед массированным артиллерийским обстрелом и ковровым бомбометанием 16-я полевая дивизия Люфтваффе устоять не могла – сразу же после начала наступления британцы прорвали фронт обороны.
Уже после первых донесений о массированном авианалете на северную часть Кана частям 21-й танковой дивизии было приказано вернуться на прежние позиции. Отдых и пополнение личным составом, столь желанные для измотанного месячными боями соединения, оказались лишь краткой паузой.
«Мы лежали на брошенном крестьянском подворье, недоенные коровы надсадно мычали неподалеку на лужайке. Часть их околела, и на жаре тела их ужасающе вздулись. Зрелище было совершенно неописуемым, а вонь нестерпимой.
8 июля 1944 года нас подняли по тревоге – англичане наступают на Кан. Сменившая нас 16-я дивизия Люфтваффе вела упорные оборонительные бои, но удержать оборону не сумела.
Наиболее ожесточенные бои завязались в районе Бюрон-Контеста. Основную нагрузку несли на себе части дивизии СС «Гитлерюгенд». Нашу дивизию также бросили туда. Тут и там вспыхивали рукопашные схватки, непрерывно била артиллерия противника, раздавались крики раненых и умиравших, продохнуть было невозможно в густом дыму рвавшихся вокруг снарядов. Приходилось с риском для жизни выносить раненых с поля боя и тут же под огнем британцев оказывать им первую помощь. Как только неприятель прорывался на нашем участке, немедленно следовала контратака, зачастую силами лишь нескольких солдат, уже не думавших ни о чем, как только не пустить противника дальше. И эти бои, когда все вокруг в едином порыве невзирая на разницу в возрасте и воинском звании отражали натиск врага, не позабыть никогда, так впечатались они в души и сознание оборонявших. Политика, фюрер – все это исчезло, вмиг испарилось. Оставалось лишь скрепленное кровью боевое товарищество, всеобщее братство от солдата до офицера. Погоны и петлицы уже роли не играли, каждый сражался за своего товарища. Мы были воспитаны так, что хуже дезертирства и малодушия перед лицом врага и представить себе не могли, не говоря уже о том, что за подобные проявления ты шел под трибунал. Нас не волновало, что будет потом, в тот момент для нас главным было выстоять.
Выйдя к южным пригородам Кана, мы закрепились там. И снова на брошенной заводской территории. Целых зданий уже не осталось, и мы укрылись в какой-то хилой траншее. Наши разведчики сумели пробраться до северных окраин города и обороняли пути отхода последних бойцов 16-й полевой дивизии Люфтваффе. Небо снова потемнело от истребителей и бомбардировщиков противника. И снова артогонь, да такой силы, что мы и головы поднять не могли. Наши артиллеристы отвечали лишь отдельными выстрелами – из-за нехватки боеприпасов. А истребителей Люфтваффе и говорить нечего, мы вообще забыли, как они выглядят. В нашем тылу примерно в километре в лесном массиве стоял батальон «тигров».
После месяца позиционной войны, не видя противника, бои в районе Бюрон-Контеста, как описывает их Гюнтер Хальм, стали самым тяжким испытанием за все военные годы. В его послужном списке этот день станет единственным днем настоящего боевого соприкосновения с противником. Хальм все это время находился рядом со своим командиром гауптманом Ретцером.
За Кан и в самом городе шли упорные бои, но на этот раз удержать город не было возможности. Оборонявшие город немецкие части вынуждены были отойти за Орн, и в течение дня 9 июля 1944 года северная и западная часть Кана уже была под контролем союзников. Но потребовалось еще 9 дней, пока англо-американцы овладели южной и восточной частью, то есть всем Каном. Лишь 19 июля 1944 года союзники могли заявить о том, что обрели полный контроль над городом, – собственно, эта задача, согласно оперативному плану, должна была решиться уже в самый первый день высадки на побережье.
В итоге ни отправки на отдых, ни пополнения личным составом и техникой 21-й танковой дивизии ничего не вышло. В середине июля дивизию перебросили на пока что только возводимую за Орном линию эшелонированной в глубину обороны. Таким образом, соединение снова оказалось на передовой.
Между тем Монтгомери готовил новый удар – операцию «Гудвуд»: если снова прорыв не вышел, то хотя бы следовало связать все немецкие части в районе Кана и блокировать их там. Резервы, имевшиеся в распоряжении Монтгомери, похоже, и на самом деле были неисчерпаемыми. Для нового наступления было выделено 900 танков.
17 июля 1944 года генерал-фельдмаршал Роммель был тяжело ранен по пути с передовой в штаб во время воздушной атаки «спитфайров». Еще до начала решающей битвы группа армий «В» лишилась главнокомандующего. Командование армейской группой в порядке расширения командных функций было передано главнокомандующему силами Западного фронта генерал-фельдмаршалу Гюнтеру фон Клюге. Последний был назначен на эту должность только с 3 июля 1944 года.
Операция «Гудвуд» началась утром 18 июля 1944 года атакой 1000 тяжелых бомбардировщиков. Целью атаки были оборонительные позиции 21-й танковой дивизии и остатков 16-й полевой дивизии Люфтваффе.
«Ни о каком сне в ночь на 18 июля 1944 года и речи быть не могло. Нас разбудил мощный гул двигателей самолетов. Сотни бомбардировщиков кружили над нами, сбрасывая на нас смертельный груз. Кошмар, который невозможно ни с чем сравнить. Ад, да и только. Этот налет продолжался около часа, после него бесследно исчезли целые расчеты зенитных пулеметов, а машины танкового батальона пришлось потом откапывать из-под земли».
Сосредоточенным авиаударом на узком участке фронта союзники рассчитывали пробить коридор для своих наступавших войск, подавив всякое сопротивление немцев. Налет был воистину кошмаром – каждый, кто чудом уцелел тогда, до конца жизни с содроганием вспоминает об этом. И потом – моральное воздействие, как правило, всегда куда более эффективно, чем даже нанесенные потери. Какое-то время после авианалета солдаты на передовой были словно парализованы. Бесконечная череда оглушительных взрывов, воздействие взрывной волны, сыпавшиеся на них тонны земли – все это не могло пройти бесследно. Сила взрывов была такова, что от нее опрокидывались даже тяжелые танки. Машины, которые мы потом откапывали, оказывались даже после тщательной очистки большей частью небоеготовыми.
Рельеф местности изменился до неузнаваемости. Теперь это было сплошное поле воронок. Зачастую даже отправить раненых в тыл было невозможно из-за перепаханных бомбами дорог, не говоря уже о подвозе боеприпасов или подкрепления. Но и сами союзники лишили себя возможности проведения широкомасштабного наступления танковыми силами – местность стала практически непроезжей даже для гусеничных машин.
Уцелевшие после авианалетов немецкие солдаты возобновили, казалось, бессмысленное сопротивление. Нередко линию обороны удерживали малочисленные отряды. На участке 1-го батальона 192-го мотопехотного полка имелось одно боеготовое противотанковое орудие, из него и вели огонь по скоплению наступавших танков. Гауптман Дёниц, командир 2-й роты, в первой половине дня попал в плен после ожесточенной схватки с врагом.
Однако если соотнести задействованные союзниками ресурсы и отвоеванные ими участки территории, результаты были ничтожны. Как уже упоминалось, только 19 июля 1944 года они обрели полный контроль над Каном. Из-за неожиданно яростного отпора немецких сил Монтгомери уже 20 июля вынужден был приостановить наступление своих сил. Всего за три дня его танковые части недосчитались 463 машин. Запланированный прорыв снова не удался. Немцы спрашивали себя, сколько еще можно продержаться при натиске таких сил? Да и из Германии приходили безрадостные вести.
«Покушение на Адольфа Гитлера 20 июля 1944 года потрясло нас. И дело было не в личности Гитлера, а в способности генералитета на государственную измену в период войны и тем самым на предательство наших интересов. Ведь только сплоченность и единство являлись залогом успеха и победы. Нам казались абсурдными меры вроде введения в вермахте нацистского приветствия – мы сражались за фатерланд, а не за политические идеи.
Теперь в каждом подразделении появился офицер-пропагандист. В нашем батальоне эту роль решили отвести мне. Я представления не имел ни о целях, ни о задачах офицеров-пропагандистов. Да, собственно, никогда ничем подобным в батальоне и не занимался. Должность эта существовала исключительно ради галочки. Нам, фронтовикам, не были потребны ни политагитаторы, ни политнадзиратели. Костяк сплоченности составляло боевое товарищество и взаимовыручка. Перебежчиков в нашей части не было, и боевой дух был на высоте. Так что для каких-то там офицеров-пропагандистов у нас изначально работы не было».
В конце июля 1944 года сражения за Кан для нашей 21-й танковой дивизии закончились. Соединение было снято с фронта и направлено в район южнее Кана для сбора и учета оставшихся сил. Снова дивизия была отправлена в резерв танковой группы «Запад».
Замысел Монтгомери состоял в том, чтобы в ходе нескольких подряд наступательных операций связать и блокировать в районе Кана танковые силы немцев.
И, надо сказать, связать силы ему удалось. На тот момент в район Кана были стянуты в общей сложности 7 немецких танковых дивизий и все батальоны тяжелых танков. Германское командование ожидало еще одну крупную наступательную операцию в районе Кана.
На западном участке 7-й армии, где немецкие силы противостояли американцам, было сосредоточено куда меньше немецких танковых частей. Но именно это направление стало решающим. Уже 18 июля 1944 года американцам после тяжелых и кровопролитных боев удалось овладеть городом Сен-Ло. Именно отсюда и начались 24 июля 1944 года задуманные ими массированные бомбовые удары по немецким оборонительным позициям, возымевшие катастрофические для немцев последствия. В последующие дни немецкий фронт под натиском американцев отодвигался все дальше, и 30 июля американцы были уже в Авранше. И на этом участке фронт вот-вот должен был рухнуть. Что не удалось Монтгомери под Каном, удалось американцам в районе Авранша.
Танковые части спешно изымали с канского участка для последующей переброски в угрожаемый район под Авранш. Одновременно Монтгомери в целях поддержки американского наступления 30 июля 1944 года начал новое наступление своих сил. Это наступление или операция «Блукоут» и вызвала необходимость переброски сил 21-й танковой дивизии.
В первые недели августа одно событие не успевало сменить другое. Монтгомери не ослаблял натиск в районе Кана, американцы расширили участок прорыва на западном участке фронта, контрнаступление немцев, замысел нанесения флангового удара по силам американцев, провалилось, фронт в Нормандии опасно истончался. Период позиционной войны кончился, теперь это была война маневренная. Наконец и Монтгомери мог рапортовать об успешном прорыве в районе Кана. Германский фронт вот-вот готов был рухнуть. В нескольких словах описанная здесь ситуация завершилась к середине августа 1944 года соединением британских и американских частей и образованием кольца окружения под Фалезом. Немецкий фронт оказался перед лицом катастрофы.
Сражавшиеся на разных участках части 21-й танковой дивизии также оказались подхвачены вихрем трагических событий, предшествовавших образованию котла у Фалеза. Не явились исключением и ударная группа Рауха и служивший в ней лейтенант Хальм.
«Нам была поставлена задача удержать силы противника на внешних границах кольца окружения в целях прикрытия отхода немецких сил. И снова меня отправили на поиски и доставку танков. Под огнем непрерывно атаковавших нас с воздуха штурмовиков и под обстрелом артиллерии мы сменили позиции. Внутри кольца окружения царил хаос. Личный состав частей рассеялся по местности и беспорядочно отступал. Судя по всему, была потеря управления войсками на всех уровнях.
19 августа 1944 года я от моего командира гауптмана Ретцера получил приказ перевести батальон на новые позиции. И вместе с водителем мы выехали. На тот момент я не знал расположения наших рот. Не было и возможности расспросить солдат в этом хаосе. Приходилось пробивать дорогу в потоке отступавших – солдаты, грузовики, танки, полевые вездеходы, легковушки… А мне срочно нужно было отыскать роты, прикрывавшие этот беспорядочный отход, скорее, бегство. По-другому не назовешь. Я в ужасе смотрел, как танк просто переехал легковую машину, и от нее осталась лишь груда спрессованного искореженного металла. Потом у нашей машины забарахлил мотор. Налетели англичане, и мы вынуждены были искать, где укрыться. Людские крики, горевшие машины и техника, страшный смрад в воздухе. Невозможно было ориентироваться. Вдруг куда-то исчезла и наша машина вместе с водителем.
А я понятия не имел о расположении наших рот. Враг неумолимо надвигался. И тут я заметил немецкий танк. Башенный люк был распахнут. Взобравшись на танк, я залез в кабину. К ужасу, я понял, что машина получила прямое попадание в башню. Погибший командир танка лежал на полу. Наводчик вопил, призывая санитара, взрывом его чуть ли не на куски разорвало.
Тут в танк забрался еще один солдат, и мы в тесноте сидели в кабине. Голова тяжелораненого покоилась у меня на коленях. Постепенно крики его слабели, а последние слова были о матери. Мы уже ничем не могли ему помочь.
По башне хлестнуло пулеметной очередью. Такое впечатление, что горохом по железу. Боже, только не еще одно прямое попадание. Водитель не получил ни царапины. Он запустил двигатель, и кое-как мы стали пробираться дальше.
Внезапно мотор заглох, и водитель устало произнес: «Все. Бензин кончился. Вылазим». Выбравшись из танка, мы огляделись. Где мы? Оказывается, еще пятеро солдат под защитой танковой брони семенили рядом. Мы все вдевятером спешно укрылись и стали думать, что делать дальше. Дождаться темноты, а уже потом пробираться дальше? Стало потише, весь хаос остался позади.
Нам нужно было, как стемнеет, пробираться дальше на восток. И мы стали пробираться, стараясь ступать как можно тише, скрываясь за толстыми деревьями и живыми изгородями. Потом до нас донеслись голоса. Американцы. Мы обошли их, стараясь держаться как можно дальше. Мы шли всю ночь, надеясь встретить кого-нибудь из своих. Светлело. Мы спрятались у какого-то ручья в кустарнике. Устали мы смертельно. Ночной рейд, да и события предыдущего дня свое дело сделали. Один из наших дежурил, остальные, прикрывшись ветками, улеглись спать. Вскоре и я провалился в сон.
Вдруг кто-то меня основательно пихнул в бок, и я раскрыл глаза. И увидел перед собой высоченного негра с автоматом наготове. «Get up!» – скомандовал он и едва я поднялся, как он стащил с моей руки часы. У него вся рука была увешана ручными часами. Мои товарищи уже все стояли, перебрасываясь словами с американцами. А я раздумывал, по своей воле они сдались врагу или же их просто захватили врасплох. Мы забрели в логово врага, и не было никакой возможности выбраться. Вокруг было тихо, ни намека на шум боя.
К счастью, на мне был маскхалат, поэтому американцы не разобрали, кто я по званию. Сдав личное оружие, я забрался в джип, где уже сидели остальные. Мысли неслись наперегонки. Неужели это все? Неужели для нас войне конец? Я не понимал даже, что эти мысли внушали – то ли облегчение, то ли озабоченность дальнейшей судьбой. Обрушившаяся на нас мощь противника не сулила ничего хорошего. Наша уверенность в победе здорово пошатнулась. И мы просто томительно ждали своей участи. Даже то, что мы попали в плен не к русским, а к американцам, настроения не улучшало. Было известно, что в канадских, польских, чешских и даже кое-где во французских частях армии союзников пленных не брали».
Уже 16 августа 1944 года Гитлер снял генерал-фельдмаршала Гюнтера фон Клюге с должности главнокомандующего войсками Западного фронта и поставил на эту должность генерал-фельдмаршала Вальтера фон Моделя. А 19 августа 1944 года Гюнтер фон Клюге решил свести счеты с жизнью. После снятия с должности своего предшественника генерал-фельдмаршала Герда фон Рунштедта и тяжелого ранения Роммеля Западный фронт терял уже третьего по счету генерал-фельдмаршала. Впрочем, с возникновением Фалезского котла был потерян Западный фронт в целом.
Два месяца немцы противостояли натиску союзных сил, нанеся англо-американцам чувствительные потери, в особенности в районе Кана. Однако Западный фронт был обречен. Хотя к 21 августа 1944 года и удалось вывести из кольца окружения под Фалезом от 20 до 30 тысяч человек, но от потерь вооружений и техники Третий рейх так и не смог оправиться до самого конца войны.
Уже 25 августа 1944 года войска союзников вошли в Париж. Остатки разгромленных сил немцев спешно отступали за Сену, однако стремительное продвижение сил союзников приостановилось по причине проблем с войсковым подвозом. Разумеется, это никоим образом не могло повлиять на ход войны в целом – она была безнадежно и окончательно проиграна. А для Гюнтера Хальма лично и вообще закончилась.
В части, где служил Хальм, он значился как пропавший без вести. Только в конце сентября 1944 года командир батальона гауптман Вернер Ретцер написал письмо родителям Хальма, в котором сообщил о том, что судьба их сына неизвестна. Читателю предлагается полный текст данного письма:
«Ретцер.
Гауптман и командир.
19 сентября 1944 г.
Многоуважаемый господин Хальм,
только сегодня я имею возможность сообщить вам о судьбе вашего сына. Кроме того, вплоть до сегодняшнего дня я пытался разузнать о постигшей его участи.
19.08.1944 г. Примерно в 20 часов 30 минут я в последний раз видел Вашего сына. Дальнейший ход боевых действий вынудил нас расстаться. Ваш сын находился вместе с еще одним офицером. В ночь на 20 августа 1944 года мы пытались прорвать кольцо окружения англичан. С этого дня у меня нет никаких сведений о вашем сыне. Веемой попытки выяснить что-либо оказались безуспешными.
Многоуважаемый господин Хальм!
Прошу вас и вашу уважаемую супругу невзирая на неизвестность все же поверить в возможность встречи с сыном вновь. Предполагаю, что он, как и все мы, все же сумел прорваться и, по всей вероятности, служит теперь в другой части или же оказался в плену.
Я лично и весь офицерский корпус от души сочувствуем вам в связи с постигшей вас участью. Но я искренне верю, что однажды туман неизвестности рассеется – совсем недавно я получил известие от одного из офицеров, которому выпала та же доля.
Я и впредь буду прилагать все усилия для выяснения всех обстоятельств и как только буду располагать соответствующими сведениями, немедленно оповещу вас обо всем.
Ваш сын служил в моем штабе на должности офицера по особым поручениям. Я очень ценил его. Тем сильнее для меня боль утраты, ибо я собирался предложить ему стать моим адъютантом. Не теряю надежды, что однажды мы все же увидимся с ним вновь.
Не сомневайтесь в моем к вам искреннем сострадании и впредь можете рассчитывать на мою полную поддержку.
С наилучшими вам пожеланиями
Хайль Гитлер!
Ваш Ретцер».
Когда командир батальона писал это письмо, 21-я танковая дивизия находилась в Лотарингии, на фронте наступило относительное затишье. Поэтому гауптман Ретцер сумел выкроить время для того, чтобы письменно поставить в известность родителей Гюнтера Хальма о судьбе их сына. Бросается в глаза одно обстоятельство – письмо написано не рукой гауптмана Ретцера, хотя подпись под ним, вне всяких сомнений, принадлежит командиру батальона. То есть, в этом можно усмотреть нечто сугубо официальное, сводящее его послание до уровня формальной отписки. А ведь письмо было адресовано не родителям просто офицера, а кавалера Рыцарского креста. И в этой связи представляется вполне вероятным, что Ретцер вставил в письмо родителям фразу о своем намерении предложить Гюнтеру Хальму должность своего адъютанта все же ради красного словца.
ПЛЕН
«Какое-то время спустя подъехали два джипа, нас усадили на них, и после долгой поездки мы очутились в довольно большом сборном лагере. Лагерь этот представлял собой просто обнесенный высоким забором участок территории, на котором находилось несколько тысяч пленных. Многие из них были ранены и поэтому безучастно восприняли наше появление. Мы попытались разговориться с ними, но разговора не вышло – слишком уж силен был шок от поражения и пленения. Только теперь до всех стал доходить ужас пережитого за предыдущие дни и недели.
Внезапно ко мне подошел американский солдат и на ломаном немецком объяснил, что мне надо явиться для допроса в барак. Собственно, этот барак был единственным строением в этом лагере. В бараке было полутемно, я различил сидящего за письменным столом сержанта. Когда я уселся на предложенный мне стул, он угостил меня карамелькой, от которой я отказался. После этого он на весьма приличном немецком осведомился о войсковой части, к которой я принадлежу. Я отказался назвать номер части, объясняя это тем, что, мол, запамятовал. «Ну, хорошо. Тогда я вам подскажу: 21-я танковая дивизия, 192-й мотопехотный полк, 1-й батальон, офицер по особым поручениям», – выпалил он. На мой вопрос, откуда ему это известно, сержант ответил напрямик: «Мы ведем картотеку всех кавалеров Рыцарского креста».
Подлинник письма командира батальона, в котором служил Гюнтер Хальм.
Затем последовал вопрос о месте моего рождения. Поскольку подобные данные военную тайну не составляют, я ответил, что родился я в Хильдесхейме. «О, в Хильдесхейме? Прекрасный город!» – ответил американец. «И где же вы там обитали?» – «На Хагенторвалль». «Да, да, как же, вашего квартирного хозяина еще звали Адамом. Вы были в гитлерюгенде и активно занимались спортом». После этой тирады мне уже и сказать было нечего. На этом допрос завершился. Уже выходя, я еще раз обернулся и присмотрелся к нему. Да это, оказывается, Штерн! Тот самый еврей, родители которого торговали тканями в Хильдесхейме и с которым мы в свое время сидели за одной партой. В 1933 году семья Штернов эмигрировала в Америку. Но я, ничем не выдав, что узнал своего бывшего однокашника, без единого слова направился к своим товарищам. Но в голове вертелись вопросы: ну, почему он решил тащить на этот дурацкий допрос первым именно меня. И откуда он так подробно осведомлен обо всем, что касалось меня? До сих пор я особо нигде не распространялся ни о своей жизни, ни, тем более, о службе. Скорее всего, просто случайно заметил меня, когда нас доставили в лагерь.
На следующий день прибыла целая колонна покрытых маскировочной сетью грузовиков. Нас рассадили по ним и отправили в большой лагерь в Шербуре. Там нас кое-как покормили и дали возможность переночевать. Свой Рыцарский крест я на всякий случай решил припрятать, чтобы не бросался в глаза. Настроение было пакостнее некуда, и мало-помалу до нас доходило, что война и впрямь для нас закончилась. Но, тем не менее, мыслями мы по-прежнему были в ожесточенных схватках последних дней и недель и с нашими боевыми товарищами. Неужели это все, конец, или же все-таки оставалась последняя соломинка, за которую еще можно было ухватиться? Вопросы, вопросы, так и остававшиеся безответными.
Потом нас перегрузили на десантную баржу и доставили в Саутгемптон. На корабле не было даже где присесть – мы лежали вплотную друг к другу на полу. Для отправления естественных надобностей была отведена 200-литровая бочка. Это если по-малому, ну а если по-большому, приходилось взбираться по подвесному трапу и оправляться с кормы прямо в воду. Рыбам на корм. Бочка вскоре переполнилась, а корабль покачивался на волнах… в общем, нетрудно догадаться о последствиях. Смердело так, что дышать было нельзя. Мы были безмерно рады, когда наш транспорт пришвартовался в Саутгемптоне, и нас выпустили.
Далее путь лежал в Лондон, но туда нас перевозили уже по железной дороге. В транзитном лагере в Гайдпарке нас встретил английский офицер. Со стеком под мышкой он приказал нам выстроиться в три шеренги. Затем было приказано раздеться догола, все вещи сложить в мешок и написать фамилию. Солдатские книжки, другие документы и ценные вещи разрешили взять в руку. После этого был допрос. В чем мать родила мы переходили от одного стола к другому, личные данные, отпечатки пальцев, занесение всех данных в картотечные карточки. Солдатские книжки мы сразу же сдали. После регистрации и краткого допроса нам вернули наши мешки с одеждой. Они еще дымились – их прожарили в дезинфекционной камере. Мы получили почтовую карточку, которой могли известить своих родных и близких о том, что мы в британском плену. После этого покормили. Карточка эта все же дошла до родителей, а пару дней спустя из полка пришло извещение о том, что я, дескать, пропал без вести. Таким образом, британцы избавили их от мук неизвестности по поводу того, жив я или погиб.
Снова поездом нас отправили дальше. На этот раз на север, в Шотландию, в Глазго. У меня создалось впечатление, что вся Англия представляет собой некий огромный парк – повсюду зелень, ухоженные деревья и кусты, площадки для гольфа, одним словом, мирная беззаботная жизнь. Мы видели из окон вагона, как люди идут по своим делам, на работу. Никакого ощущения войны, ни развалин, ни авианалетов.
В Глазго в большом лагере нас разместили в бараках из гофрированного железа. Там уже были койки, столы и стулья, но было холодно и неуютно. Каждое утро нас поднимали, выстраивали, перед нами постоянно расхаживали офицеры со стеками под мышкой, они нас пересчитывали, после этого следовал завтрак.
Так прошло несколько дней. Потом было приказано собирать пожитки. Снова погрузка в поезд. Нам объявили, что теперь наш путь лежит в Америку. Сначала Ливерпуль, потом совершенно невероятных размеров океанский корабль. «Мавритания», водоизмещением 42 тысячи тонн. На пирсе было полно народу, на корабль садились люди всех рас и национальностей. Портальные краны подавали на борт груз – пропитание, багаж. В общем, снова картинка мирной жизни. Будто в круиз собрались.
Это происходило 28 сентября 1944 года. В тот день «Мавритания» вышла из ливерпульского порта. Нас, 200 человек военнопленных, сразу же изолировали от остальных – отпускников, раненых, других пассажиров нижней палубы. Нам было отведено довольно большое помещение в трюме, и нас весьма бдительно охраняли. В ходе девятидневной поездки нам разрешалось 2 часа в день побыть на верхней палубе. Вдохнуть свежего воздуха. Атлантический океан был, как зеркало, полный штиль, ни подводных лодок, ни самолетов не было видно.
Однажды мы, как обычно, находились на верхней палубе, и тут ко мне подошел какой-то немецкий подполковник и передал, что меня хочет видеть английский капитан, который тоже сражался в Африке. Разговор с ним затянулся на все оставшееся время прогулки на верхней палубе. Выяснилось, что 21 июля 1942 года он тоже находился в районе кряжа Рувейзат. Оказывается, это именно я подбил тогда его танк, в результате он лишился ноги, был отправлен на родину и уже больше не воевал, а служил в полиции. Место и время совпадали, случайности быть не могло. Это был самый настоящий разговор по душам – оба понимали, что мы солдаты, сражавшиеся за свою родину. Мы говорили о войне, об Африке, об ужасах пустыни, но и о боевом духе солдат, британских и немецких. Мы сошлись во мнении, что и та, и другая сторона вели себя достойно, во всяком случае, уважительно, и неважно, кем ты был – победителем или побежденным в этой войне.
