Текст книги "Мороз и пепел"

Автор книги: Ингер Вольф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

38

Сисель натянула клетчатый красный шарф на нос, чтобы не мерзло лицо. Она вышла из дома в начале первого, но низкая луна светила так ярко, что было почти совсем светло. На востоке рубином мерцал Марс. Ночной мороз сковал снег прочной ледяной коркой, которая захрустела, стоило Сисель только ступить на тропинку. За вечер она выпила три бокала вина, но на морозе хмель тут же выветрился. Разнообразия ради она прошла несколько улочек по направлению к центру Морслета, повернула назад возле церкви и уже коротким путем отправилась домой.

Запах дыма она уловила издалека. Словно незваный гость, ворвался он в ясный чистый воздух. Она сразу прибавила шагу, а вскоре перешла на бег. Добежав до дома Анни Вольтерc, запыхавшаяся Сисель сразу увидела, что горит сарайчик в саду. В красном доме светились окна. Может, Анни сама обнаружила неладное и сейчас звонит в пожарную охрану? Сисель помчалась к дому по узкой и плохо расчищенной садовой дорожке, пытаясь оценить степень опасности. Может ли огонь перекинуться на дом? Ветра почти не было, но шальные искры разлетались далеко во все стороны. В отблесках пламени и ровном свете луны на стены ложились бледные тени.

Анни сидела возле изогнутого сливового дерева метрах в десяти от горящего сарая. Сисель показалось, будто Анни просто присела отдохнуть при свете луны. Или наоборот, сдалась, поняла, что ей не спастись. У Сисель подкосились ноги, леденящий страх охватил все ее существо. Она бросилась к соседке. О господи! Платье в цветочек задралось до самых бедер… Нет, не задралось, просто подол сгорел. На изуродованном лице из-за отсутствия уничтоженного огнем века обнажился глаз. Из обожженного участка сочилась жидкость. Огонь спалил и тонкие бело-голубые волосы, лишь слева на затылке топорщились их жалкие остатки.

Откуда-то совсем издалека Сисель услышала собственный жалобный голос, похожий на визг истязаемого животного. С колотящимся сердцем она сунула руку в карман, достала мобильник и быстро набрала сто двенадцать. Каким-то пронзительным чужим голосом в двух словах сообщила о происшествии. Потом, тыча в телефон дрожащими пальцами, отыскала еще один номер.

– Трокич слушает, – сонно пробормотал заместитель комиссара криминальной полиции. Наверное, уснул, а она его разбудила.

Вдруг Сисель почувствовала, что кто-то схватил ее за ногу. Анни! Обожженные губы пытались что-то произнести.

– О боже! Помогите! – хрупким голосом крикнула Сисель.

– Что случилось? – вскричал Трокич, окончательно проснувшись.

– Я в саду у соседки. Здесь беда. Пожилая женщина.

– Что с ней? – В его голосе прорезались властные нотки. – Ты вызвала скорую?

– Да, они уже едут. У нее жуткие ожоги.

– Какие ожоги? Откуда?

– Сарай. Боже, он все еще горит. Вонь жуткая. Она же умрет тут, на морозе, – сбивчиво проговорила Сисель.

– Я буду через десять минут. Оставайся на месте и по возможности не касайся ее.

Трокич прервал соединение, прежде чем она успела ответить, и снова оставил ее в тишине. Сисель уперлась взглядом в то, что еще оставалось от губ Анни. Они приобрели синеватый оттенок и слабо подрагивали. Анни была жива, несмотря на полученные травмы и ожоги.

Сисель вдруг поняла, что пожар возник не сам по себе, это был поджог. А если так, то преступник, возможно, где-то рядом. Но почему он поджег сарайчик Анни? И почему она оказалась так близко от огня? Сисель била безостановочная дрожь. И у нее совсем не было сил. Сад, однако, был пуст. Только яблоня потрескивала под тяжестью налипшего снега, да еще слышался звук проезжавшего где-то в городе автомобиля. На снегу вокруг нее виднелись глубокие следы. Они напоминали те, что кто-то оставил в ее саду, только там, где снег был не так глубок, они были более отчетливы. Значит, человек, ходивший по саду, носил резиновую обувь. Может, он же наследил и в ее саду? Сисель охватила ярость, вытеснившая страх. Она сняла куртку и накрыла ею Анни.

– Не уходи. И расскажи мне, что произошло, – полушепотом попросила Сисель соседку, наклонившись к ее уху. Она испугалась собственного голоса, прозвучавшего непривычно высоко, и еще Сисель боялась, как бы ее не вытошнило прямо здесь от жуткого запаха горелой плоти.

Анни невидяще смотрела куда-то за спину Сисель. Она не узнавала свою соседку, и взгляд был уже далеко отсюда.

Сисель дрожала от холода. Сколько еще она продержится в тонкой кофточке на пятнадцатиградусном морозе? Щеки у нее стали мокрыми от слез, шарф соскользнул, прикрыв Анни лицо. Сисель горько плакала, прошло уже столько времени, а скорая до сих пор не приехала. А ведь она им кричала, что все очень, очень плохо и что срочно нужен врач. А еще понимала, что сад сейчас – это западня: вдруг тот, кто напал на Анни, решит вернуться. А вокруг никого, и никто не поможет и не спасет.

Еще через пять минут на улице затормозила серая «тойота», и из нее выскочил высоченный седовласый мужчина, которого раньше Сисель никогда не встречала.

– Дэвид Олесен, инспектор. Меня прислал замкомиссара Трокич. Он тоже сейчас подъедет.

Олесен склонился над Анни и пощупал пульс.

– Дело дрянь. Черт бы их всех побрал. Главное, мы ничего не сможем сделать до приезда скорой.

Через пару минут появился и Трокич. Сисель стиснула зубы, желая сдержать слезы. Но когда он положил ей на плечо руку, они хлынули потоком.

– Я могу чем-нибудь помочь? – всхлипнула она.

– Конечно. Иди в дом и свари нам ведро кофе: ночь будет долгой.

Вторник, 3 января

39

Взбешенный Трокич пересек улицу и, чертыхнувшись, пнул грязно-серый сугроб. Он звонил на станцию узнать, куда запропастилась чертова скорая, и ему ответили, что «время прибытия бригады в этом районе составляет от двадцати минут до получаса в зависимости от погодных условий и дорожных пробок». Шансы спасти обожженную женщину стремительно таяли. Врачебная бригада приехала, когда уже перестал прощупываться пульс, и в ноль ноль сорок три врачи констатировали смерть пострадавшей.

К тому же множество посторонних, оказывавших Анни первую помощь, а потом переносивших ее в дом, в тепло, прочь от густого дыма, жутко натоптали в саду. А это означало, что важные следы, в частности отпечатки обуви, оставленные поджигателем, вполне возможно, оказались затоптаны, а весь сад полон чужими ДНК.

Наконец скорая увезла безжизненное тело Анни, а пожарные затушили огонь в сарайчике, вернее, в том, что от него осталось. Место происшествия обнесли заградительной лентой, и дело перешло под контроль оперативников Курта и Яна.

Заплаканная Сисель Симонсен ушла к себе, когда Трокич решил, что она уже может обойтись без посторонней помощи. На прямой вопрос она ответила утвердительно, хотя вид у нее был неважнецкий. Впрочем, полицейские тут пробудут еще долго, так что бояться ей уже нечего. Глядя в ее перепуганные глаза, Трокич даже подумал, не отправить ли ее прямо сейчас домой в Орхус. Вместо этого он проводил ее до двери, чтоб удостовериться, что она не забудет ее запереть изнутри.

Ему хватило трех треков «Раммштайна», чтобы взбодриться и вместе с коллегами выпить кофе с пирожными, которые они нашли в вазочке на кухонном столе. За оградительную ленту он заходить не стал, чтобы еще больше не затаптывать место преступления.

– Можно ли говорить о поджоге? Убийстве путем поджога?

– Пока не знаю. – Курт устало потер покрасневшие глаза. Он был спокоен и говорил ровным голосом, точно пожилой многоопытный врач, терпеливо информирующий пациента о течении его болезни. Трокич знал, что эксперты уже обсуждали между собой произошедшее. И высказывали свои предположения чисто по-мужски, что, наверное, было гораздо ценнее догадок всех психологов, вместе взятых.

– Никому не пожелаешь такой страшной смерти. Что же здесь все-таки произошло? – спросил он.

– У меня такая версия, – отозвался Курт. – Она каким-то образом оказалась в сарайчике, когда он уже горел, и ее там заперли. На остатках двери до сих пор висит замок, и он был заперт на ключ. Но ей как-то удалось выбраться из пекла. Судя по всему, она вышибла дверь, в чем ей наверняка сильно помог огонь.

– То есть она до конца боролась?

– Да. Мы сняли массу отпечатков обуви. Но, боюсь, большинство следов уничтожены или нам же и принадлежат. Тут здорово натоптали… Если мы ничего не найдем, эта версия останется просто версией. – Он раздраженно махнул рукой в сторону сада.

– А у меня новая камера, – похвастался Ян.

– Да что ты, – недоверчиво сказал Трокич. – Неужто Эйерсун, великий фанат «Полароида», раскошелился? В жизни не поверю.

– А придется, – ухмыльнулся Ян, подняв камеру над головой.

– Надо расспросить пожарных и установить причину возгорания. На сей раз этим столичным деятелям придется пошевелиться. Их твои снимки наверняка порадуют.

Ян задержал взгляд на Трокиче.

– А куда подевалась эта, которая жертву нашла? Блондинка взъерошенная, она еще кофе нам варила.

– Я ее домой отправил. Это соседка. Временная, если можно так сказать.

– Что ж ты не подсуетился, Дэниель, – хохотнул Ян, устанавливая дополнительную вспышку на камеру. – Мог бы предложить ей охрану аж до утра. Мы бы тебя прикрыли. Дело-то недолгое.

С неба снова полетели крупные снежинки.

– Заткнись, остряк хренов! – фыркнул Трокич. – Снег видишь? Дело надо делать, а ты тут со своими идиотскими шуточками… Заметет же все, опять без следов останемся.

40

Трокич чувствовал себя совершенно разбитым, поспать ему удалось всего пару часов, и урчание двигателя полицейской машины, ползущей по обледеневшей после снегопада дороге, действовало на него усыпляюще.

Только он собрался накануне улечься пораньше, в надежде, что хотя бы во сне его не будут преследовать жуткие фотографии обожженной Анни Вольтерc, как Пушок вскочил на диван и деловито заблевал его в трех местах. Не исключено, что сделал он это в отместку за то, что хозяин не дал ему прописанные ветеринаром безумно дорогие пищевые добавки. Как бы то ни было, еще полчаса пришлось убить на чистку и просушку дивана, после чего Трокич провалился в тяжелый сон. Снились ему горящие дома и кролики пепельного окраса, а проснулся он в холодном поту.

Машина остановилась на окраине Морслета перед обшарпанным, покосившимся зеленым деревянным домиком с белыми оконными рамами, казавшимся совершенно неуместным на фоне добротных соседних коттеджей. Оглядев неподстриженные кусты и криво уложенную на дорожке плитку, Трокич решил, что снег скрывал под собой неухоженный и поросший дикорастущими растениями сад. Имя хозяина дома было выведено фломастером большими буквами на красном проржавевшем почтовом ящике, из которого торчали заиндевевшие на морозе рекламные листовки, еще больше придававшие дому нежилой вид.

– Старое синее ведро с болтами, системы «Форд», у въезда на участок, – заметил Якоб, когда они шли по садовой дорожке к дому. – Что ж, начало многообещающее. Сдается, однако, дома никого нет. – Он кивнул в сторону опущенных жалюзи.

– На часы посмотри, нормальные люди еще спят, – ответил Трокич и постучал в дверь.

Дерево отозвалось длинным раскатистым звуком, словно где-то в отдалении прогремел гром. Такой трудно не услышать.

Он постучал еще раз.

– Откройте, полиция!

Дверь приоткрылась, и из-за нее выглянула бледно-желтая морщинистая физиономия с глазами цвета цемента и застывшей струйкой слюны на подбородке. Увидев двух полицейских, хозяин открыл дверь пошире, нервно теребя ее край двумя пальцами с длиннющими загнутыми ногтями.

Трокич понял, что его ожидания не оправдались. Габриэлю Йенсену недавно перевалило за шестьдесят, но выглядел он на все восемьдесят. Почти совсем лысый, сгорбленный, он крепко стискивал руками перекладину ярко-синих ходунков на колесиках.

– Криминальная полиция, – Трокич показал жетон. – Мы хотели бы задать пару вопросов.

– О чем?

– Об убийстве восьмилетнего Лукаса Мёрка. Вы, вероятно, слышали об этом.

– Да как не услышать, все новости по телевизору только об этом и вещают. Золотые времена для журналистов, правильно я говорю, прости господи! Но я его, ей-богу, не убивал.

Он перевел взгляд на ходунки, смахнул прилипшую к губе крошку себе в рот и стал ее сосредоточенно мусолить, исподлобья поглядывая на полицейских.

– И все же, если вы не против, мы бы хотели поговорить с вами, – сказал Якоб. – Мы понимаем, что сейчас еще рановато, но надолго вас не задержим.

Габриэль Йенсен демонстративно вздохнул, губы его сложились в брюзгливую гримасу.

– Да-да, конечно. Только мне бы пивка сначала, иначе руки будут дрожать до чертиков. Да вы проходите в дом, а то здесь дует адски в такую дерьмовую погоду.

Он распахнул дверь, развернул ходунки и двинулся внутрь дома. Когда свежий морозный воздух остался по ту сторону двери, в нос полицейским ударил тошнотворный букет помойки и пота. М-да, уборка и личная гигиена у Йенсена явно не в приоритете.

Хозяин провел их по темному коридору в маленькую кухоньку со светло-желтыми стенами и такого же цвета плиткой на полу. В мойке высилась груда грязных тарелок с засохшими объедками. Вдоль стены были свалены пивные банки датского и иностранного происхождения, пустые коробки из-под пиццы и пакеты от попкорна. На полу длинными рядами расположились пластиковые мешки с мусором. Во многих местах из мешков просочилась гнилая жидкость, обезобразив пол пятнами всех цветов и размеров. Мешки источали невыносимый смрад. В дальнем правом углу кухонного стола стояла клетка с сонным волнистым попугайчиком, который с завидной периодичностью долбил клювом по решетке.

– Вам не предлагаю, – хмыкнул хозяин и достал из холодильника бежевую банку «Элефанта»[21]21
  «Элефант» (дат. Elefant) – самый крепкий сорт датского пива.


[Закрыть]. – А пожрать у меня нечего.

– А соцработники к вам не приходят? – спросил Якоб.

– Я этим сучкам запретил здесь появляться. Чертовы бабы везде суют свой нос и учат меня жить. Но я вообще нечасто выхожу из дома с тех пор, как сломал бедро и поимел перелом со смещениями и прочей гадостью. И никак эта сволочь не желала правильно срастаться, так что у меня теперь некоторые проблемы с передвижением. Брат раз в неделю приходит, запасы пополняет. Иногда и мусор выносит.

Габриэль Йенсен уставился на мешки на полу, как будто сам изумился, что они там оказались.

– Ну вот, шесть пакетов накопилось. Значит, он завтра придет. Ты слыхал, Чикчирик? Завтра кормежка будет. – Он засмеялся, подмигнул птице в клетке и посмотрел на Трокича. – А вы откуда взялись-то?

– Навели, – честно ответил Трокич.

– И кто же навел? Уж, наверно, кто-то из тех, кто недавно видел меня. Божечки милостивый… Впрочем, я не удивлен. Раз судим – навек осужден.

Трокич решил, что пора перейти к делу.

– Я знаю, что вы были осуждены за неподобающее поведение много лет назад. Но мы пришли по другому поводу. Нам стало известно, что у вас есть энтомологическая коллекция. Точнее, коллекция жуков.

– Ну и? Это что, незаконно? Желаете посмотреть?

– Чуть позже. Погибший мальчик, Лукас, очень интересовался насекомыми, особенно божьими коровками. Они ведь формально тоже к виду жуков относятся. А у нас в стране наверняка немного любителей такого специфического собирательства.

– Мне об этом ничего неизвестно.

– Нам также интересно, что вы можете рассказать об Айгиле Риисе. Его-то вы помните?

Серые глаза Габриэля Йенсена потемнели, и он сделал большой глоток пива. Потом вытер губы и рыгнул.

– Верно. Айгиля я хорошо помню.

Он уставился в некую точку на потолке и сидел теперь с отсутствующим лицом.

– Но при чем здесь то дело? Не я же его утопил. Он самоубился.

– Вы навели следствие на его родителей и сообщили, что во всем виноваты они. Почему вы это сделали?

Он засмеялся и пожал плечами:

– Я думал, они этого заслуживают.

– Вот с этого места поподробней! – внутренне закипая, потребовал Трокич.

Однако Габриэль Йенсен продолжал хихикать.

– Я же только что сказал, что не имею к тому делу никакого отношения. Ты чем слушаешь, болван?

Заместитель комиссара криминальной полиции проигнорировал грубость. И не такое слыхал.

– Потом вы подались в моряки. Так что большую часть жизни провели в море или как?

– Меня в городе не слишком привечали, вот я и решил взять паузу.

– Но Айгиля-то вы знали?

– Если вам так уж нужно, то да, я отлично знал Айгиля. Мне нравился этот несчастный парнишка.

– В каком смысле нравился?

– Да я знаю, о чем вы подумали. Нет, совсем не в том смысле. Он изредка стриг траву у меня на участке, я ему за это платил. А потом мы с ним спортивные соревнования какие-нибудь по телику смотрели.

– Ну а что все-таки насчет родителей? – спросил Якоб.

– Они-то его и погубили.

– То есть утопили?

– Нет, он сам себя жизни лишил. Но это они довели его до смерти.

Он неожиданно замолчал, как будто внезапно понял, что проговорился.

– Вот черт! Вам-то что еще от меня нужно? Я сказал все, что имел сказать.

Он перевел взгляд с одного полицейского на другого.

– Хотите посмотреть моих жуков?

– Думаешь, он лжет? – спросил Якоб, когда они уже возвращались в Орхус.

Трокич раздраженно пролистнул «Сломленную любовь»[22]22
  Оригинальное английское название композиции – The Crush of Love.


[Закрыть] Джо Сатриани на магнитоле в машине. Когда-то он замирал от этой композиции, этого великого, с морем фантастических звуков инструментального шедевра, подтверждавшего, что Сатриани заслуженно занимает место в суперлиге гитаристов. Ровно до встречи с юристкой. Они лежали в постели и слушали музыку. И как это часто случалось раньше, она водила кончиком пальца по венам у него на руке, словно изучая карту, и вдруг сказала, что если он в ближайшем будущем не сделает усилия над собой и не станет более открытым людям, то закончит очень и очень одиноким человеком. И все же он надеялся когда-нибудь снова услышать эту композицию. Ведь это одно из лучших творений гения игры на гитаре.

– Нет.

– Ты так запросто веришь ему? По-моему, он врал как сивый мерин.

– Лжецов трудно вывести на чистую воду, – ответил Трокич, – когда на кон поставлено не слишком много. Но это не тот случай. Да и зачем ему врать нам в нынешней ситуации.

Якоб пожал плечами:

– На твоем месте я бы не стал ему верить.

– Понятно. Но представь, какую роль он мог сыграть в нашем деле, если передвигается на ходунках. В кои-то веки ведь может идти речь о случайном совпадении.

– Так что ж, выходит, мы опять никуда не продвинулись, – Якоб запустил пятерню в свою взлохмаченную шевелюру. – Ладно, теперь, когда мы без посторонних глаз, можешь сказать, что ты узнал о Синке? Она вернулась?

Трокич съехал на другую полосу и повернул на Прибрежное шоссе. Да уж, от Якоба ничего не скроешь. Тот читал его мысли, точно открытую книгу.

– Нет, – ответил Трокич. – Но раз ты спрашиваешь, придется кое-что тебе рассказать.

41

Казалось, будто прожитые годы отражались на лице Якоба, пока он в мыслях возвращался к той своей давней жизни. Перед его глазами проплывали разоренные деревни и его юная любовь. Он дважды провел в Югославии по полгода.

– Черт, не знаю, что и думать, – признался он, когда Трокич рассказал ему о встрече с Иво в Загребе. – Нет, кофе тут не годится, надо что-нибудь покрепче.

Якоб подозвал официантку и заказал два кофе по-ирландски. Они сидели в кафе «Бадди Холли», недалеко от управления полиции. Зал был битком, но все посетители пребывали в каком-то полусонном состоянии, разомлев от тепла и непрерывных возлияний. На улице снег перестал, и людские толпы снова задвигались по скользким тротуарам. Трокич сделал глоток кофе, обдумывая, что бы ему сказать другу.

Он встретил Якоба в разгар военных действий в Петринье, куда ездил по делам благотворительной организации «Сент-Патрик». Якобу показалось интересным знакомство с человеком, имевшим и датские, и хорватские корни, и когда он вскоре приехал в Загреб незадолго до начала бомбардировок города сербами, они встретились за кружкой пива. Трокич пригласил Якоба к своей двоюродной сестре и ее мужу, в доме которых в нескольких километрах от столицы он и сам жил. И там Якоб по уши втрескался в юную кузину Трокича Синку, которая своей точеной фигурой и красивыми глазами уже успела вскружить голову многим местным парням. Несмотря на отчаянное положение в стране или, может быть, вопреки этому, между Якобом и Синкой вспыхнула жаркая любовь, и вскоре они объявили, что собираются пожениться.

Но до свадьбы дело не дошло. И вот теперь Трокич размышлял, не тоска ли по этой первой любви заставила Якоба отреагировать так остро на его рассказ о Синке. Интересно, испытывал ли он сам такие сильные чувства? Вроде нет, он бы запомнил. Казалось, будто перед ним всегда возникал эмоциональный барьер, словно чувства его были какими-то маленькими существами, никак не желавшими взрослеть. Временами он ощущал как бы душевный застой. Точно находился в ожидании, когда и ему доведется испытать неизвестные эмоции.

– Белград не деревня, – наконец произнес он. – Ты же не станешь таскаться по городу с плакатом на спине в надежде встретить кого-нибудь, кто ее знает. Если это вообще была она, прошу заметить.

– Но ведь она хорватка. На нее наверняка обратили бы внимание.

– Много лет назад, может, и обратили бы. А сейчас – не знаю.

– Это точно она, – безапелляционно заявил Якоб и с такой силой поставил на стол стакан с новой порцией ирландского кофе, что сливки выплеснулись через край.

– По-моему, надо обратиться к нашим тамошним коллегам и поговорить с ними.

Трокич покачал головой:

– Думаешь, полиция нам поможет? Думаешь, им в удовольствие сотрудничать с нами по этому пункту? Может ведь оказаться, что за всем этим кроются какие-то преступные действия с сербской стороны. Не могу себе представить, чтобы они стали раскапывать это дело. Конечно, они скажут, мол, да, ребята, мы проведем розыск, а сами отправят все наши запросы в макулатуру.

Трокичу было больно признавать, что так оно, скорее всего, и будет. Опять речь о нас и о них. Даже его, человека, живущего далеко от места событий, националистические чувства принудили выступить против «других» – сербов. Поначалу это выражалось в какой-то обезличенной неприязни, подогреваемой пропагандой и рассказами о происходящем на далеких фронтах. Но однажды беда пришла в дом его родных. И когда он пытался объяснить соотечественникам, как это все могло случиться, – война, ненависть, кровопролитные столкновения между людьми, жившими так тесно друг с другом, – те лишь непонимающе отмахивались от него. А ведь обязаны были понимать! Как никто обязаны датчане понять это, ведь и здесь национализм берет свое, и идеи его разрастаются, точно грибок на стенах. И здесь процветает густая ненависть к «другим» – какое-то безликое зло, в тени которого невозможно разглядеть в соседе отдельную самоценную личность.

– Не знаю. Ведь столько времени прошло. Новые поколения выросли, – бодро сказал Якоб.

Трокич задумчиво посмотрел на коллегу.

– Но, черт побери, – наконец ответил он, – почему именно в Белграде, а не где-то еще? Девчонка была готова одним махом взорвать всю Сербию, если б у нее такая бомба нашлась!

Он до сих пор помнил выражение лица Синки на похоронах отца в самом начале войны, когда она в его глазах была еще большим ребенком. Он вздрогнул от внезапной мысли. Синка была чувствительной и страстной. А такие натуры умеют извлекать лучшее из сложных ситуаций. И еще вспомнилось ему, что война подчас сильно меняет людей. Как, например, изменила Милана, друга семьи, отбывающего пожизненный срок за убийства гражданских лиц в бытность свою офицером.

– А что Томислав? Синка все же ему сестрой приходится. Он собирается что-то предпринять?

– Пока не знаю. Да и что он может сделать? У него работа, о семье надо заботиться… Ты Лизе об этом расскажешь?

Якоб задумался, осушил стакан и слизал остатки взбитых сливок с длинной ложечки.

– Нет, по крайней мере пока не расскажу. Надо все хорошенько обдумать.

– Столько времени прошло. Все мы изменились. Лучше всего, если ты позволишь нам заняться этим делом и не поставишь на карту свои отношения с Лизой на таком хлипком основании. Синка уже двенадцать лет как не обнаруживалась. А чем рискуем мы, если сперва хорошенько всё продумаем, прежде чем действовать? Да ничем.

Правда, однако, заключалась в том, что не было у Трокича времени на обдумывание этой ситуации, и, если бы Якоб не задал ему вопрос в лоб, он, по всей видимости, предпочел бы придержать историю о Синке в тайне от него до раскрытия убийства Лукаса Мёрка. Если оно вообще будет раскрыто, напомнил он сам себе.

– Выглядишь неважно, – заметил Якоб. – Ты хоть когда-нибудь спишь?

– Все нормально. – Трокич не стал говорить Якобу об устроенных котом прошедшей ночью безобразиях.

– По-моему, это темное дело[23]23
  Фамилия Мёрк созвучна слову mørk – «темный».


[Закрыть] у всех на нервах сказывается.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Мне кажется, надо активизировать поиски места, где он получил ожоги и, по-видимому, был убит. Наверняка это в Морслете произошло. Не знаю, почему оно до сих пор не найдено. Это выше моего понимания. Как можно такие вещи скрыть? И кстати, я не вижу, как все это увязывается с тем, что он сел в чью-то машину.

Трокич допил кофе и взял со стула куртку. Пора было возвращаться на службу.

– Не знаю, что мы еще можем предпринять в этом направлении, кроме того, что уже сделали.