Текст книги "Мороз и пепел"

Автор книги: Ингер Вольф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

29

Матиас Риисе стоял на морозе позади дома в Скеллегордене, там, где закачивается терраса, и курил травку. Хотя был самый разгар дня, в большом доме горел свет. На первом этаже пятеро мужчин играли в карты. Облака табачного дыма плавали под угловатой дизайнерской лампой, и сквозь старые рамы до него доносились негромкие голоса. В той компании всякие людишки встречаются, но в основном мужчины. Вообще-то, шумели они обычно по выходным, когда выпивали после игры. Участковый инспектор туда не раз наведывался, но без толку, игроки как ходили, так и ходят. Отец Лукаса, кстати, тоже был завсегдатаем покерной берлоги.

Матиас глубоко затянулся. Скоро ему исполнится шестнадцать, он найдет работу и станет копить деньги на съемную квартиру. Может, в Оденсе, а может, и в Копенгагене. И чем быстрее ему удастся выбраться из этой дыры, тем лучше. Покинуть Морслет, покинуть мать. Он с нетерпением ждал того дня, когда сможет расстаться с ней навсегда. Ведь вместе с ней исчезнет ощущение, что они занимались всякой мерзостью, вечная ложь и необходимость таиться от всех на свете останутся лишь подернутыми мрачным туманом воспоминаниями.

И тут он почувствовал запах. Матиас обладал превосходным обонянием, а когда курил гашиш, оно только обострялось. Он и через забор ощущал, как пахнет снег на улице, грязный, пропитанный чадом автомобильных выхлопов и смешанный с коричневым песком, которым коммунальные службы посыпали дороги. Но этот запах забивал какой-то другой, более резкий. Запах гари.

Матиас обвел глазами сад – неужели кому-то взбрело в голову развести костер? В это-то время года? Да и охотников готовить мясо на гриле немного найдется. Наконец он увидел какое-то темное пятно на снегу в дальнем углу сада. По скрипящему насту он подошел к тому месту. Может, Лукас здесь и поджарился? И тут он вспомнил, что видел, как мать стояла на этом месте с какой-то одеждой на палке. Она ее сожгла, что ли? И чья это была одежда? Он пригляделся к пятну и ногой сгреб с него верхний слой снега. Под ним оказались обгоревшие лохмотья. На куске голубой материи еще угадывался гульфик. Это все, что осталось от трусов Фредерика. Зачем она их спалила? Догадка заставила его ахнуть, прикрыв рот ладонью. Его младший брат тоже подрос. Этот признак половой зрелости и вывел мать из себя.

Матиас затушил косяк и вернулся в дом.

Мать стояла с бокалом вина и разглядывала окна в доме напротив, где жила молодая мать-одиночка. Одно из излюбленных ее нынешних занятий, ведь соседка какое-то время сожительствовала с худющим парнем из Косово, которого она подобрала в лагере для беженцев и которого, несмотря на проблемы с психикой, прошлой осенью отправили на родину. Матери Матиаса, видно, померещилось, что косовару каким-то чудом удалось вернуться в Данию, где он и проживал теперь незаконно. Вчера, к примеру, она выдала версию о его возможной причастности к гибели Лукаса.

Пройдя в свою комнату, Матиас вернулся к тому, что в последние дни занимало все его мысли. Письма на письменном столе давно уже не было. Он разорвал его на мелкие клочки и выбросил их в мусорное ведро. Но все же те слова стояли у него перед глазами, такие ясные и четкие, точно были высечены в стене. Я знаю, что ты сделал. Мне известны твои тайны. Кто написал это письмо и что было известно его автору, кем бы он ни был?

30

Стефан со скукой смотрел на зеленую доску. Низкое солнце заглядывало в класс через окно, и кусок мела расплывался в его тонких лучах. Математичка Сусанна исписала всю доску какими-то дробями и уравнениями, в которых он ни черта не смыслил. Они напоминали ему заклинания из книги о магии и магах. Училке, женщине с короткими светлыми волосами, закрывавшими уши, было слегка за тридцать. Он знал, что на одном ее ухе не было мочки. Она сама рассказывала в классе, что мочку откусил ее старый конь Светозар, когда она была совсем маленькая. Стефану Сусанна нравилась, она никогда не ругалась, даже когда какие-то вещи ей приходилось объяснять трижды, прежде чем до него дойдет или он сделает вид, будто до него дошло.

И теперь он стоял и думал, а не открыться ли ему Сусанне. До гибели Лукаса он никому даже заикаться не собирался о том, что они натворили. Да, взрослые говорили, что в городе орудует педофил. Но что, если это совсем не так? Если они ошибаются? А с другой стороны, разве может ему быть все равно? На следующий день после того, как нашли тело Лукаса, директор устроил линейку памяти и произнес небольшую речь, а учителям пришлось немало постараться, чтобы успокоить напуганных детей с их всевозможными вопросами. Да и вообще эта смерть стала главной темой обсуждения на школьном дворе. Ребята даже в снежки перестали играть, все только и говорили об этом.

– Земля вызывает Стефана. Стефан, просни-и-ись!

Класс засмеялся, кто-то уронил карандаш и загремел отодвигаемый стул.

Стефан, растерянно моргая, огляделся и обнаружил, что Сусанна обращается к нему. А он не слышал ни единого ее слова. Просто стоял и смотрел на доску пустым взглядом. Она его о чем-то спросила? Но о чем? Наверно, о каких-то формулах.

– Ты можешь рассказать, как решить задачу, условие которой я написала на доске?

Стефан уставился на цифры на зеленой доске. Он не смог даже определить, где начало задачи, а где конец.

– Нет, – признался он.

– Кто-нибудь может нам помочь?

Сусанна подошла к следующему бедолаге и сослала его к доске, бросив при этом какой-то странный взгляд на Стефана. Тот нарисовал карандашом звезду на столе и теперь соскабливал ее циркулем. Соседка по парте Лив больно стукнула его ногой по голени. Да, от Сусанны так легко не отделаешься. Но она хотя бы попыталась помочь ему во всем разобраться. Видно, она что-то такое почувствовала. И все-таки надо ли ему рассказать ей обо всем? Стать доносчиком, да еще и себя выдать? И что она тогда о нем подумает? А вдруг расскажет другим учителям? Тогда вся школа узнает. И уж, конечно, всё передадут матери. Они стали членами одного сообщества в Интернете – так ведь вроде это называется? И они с Томми перешли черту. Члены этого клуба избивают людей и снимают это на видео. Просто чудо, что девочка, на которую они напали, никому не проговорилась. Томми ей пригрозил, чтобы не вздумала болтать. Но правда все равно может всплыть.

31

Пересекая Большую площадь, Трокич отметил, что фонтан Колодезный шлейф, или Морской змей, как его еще называют, принял под снегом новые очертания. Вызвавшая горячие споры скульптурная композиция Элизабет Тоубро уже несколько лет будоражила местную общественность, многие жители Орхуса и члены городского совета требовали, чтобы ее переставили в другое место, потому что она уродует площадь. Но когда прикинули, во сколько обойдется переустановка, многие критики махнули рукой на этот, с позволения сказать, шедевр. Трокич же, который в искусстве ничего не смыслил, не говоря об отсутствии к нему малейшего интереса, настолько привык к этому несуразному сооружению, что забыл, что когда-то его и вовсе не было в архитектурном ансамбле площади.

В витрине книжного на Большой площади мелькнула темноволосая женщина, и Трокич резко нажал на тормоз. Узнав Сисель, он почувствовал укол раздражения. Он не любил, когда в разгар расследования возникали помехи в виде соблазнительных женщин, и уже собирался тронуться с места, но тут Сисель вышла из магазина.

– Что, дела вернули тебя в цивилизацию? – насмешливо спросила она.

Сисель положила пакет с книгой в сумку и надела перчатки.

– Хотела проветриться, а заодно и пообедать где-нибудь подальше от работы.

То, что произошло в следующую минуту, Трокич никак не мог объяснить, но он вдруг будто со стороны услышал, что сам приглашает Сисель в кафе.

– Может, пообедаем в «Йордене»? Заодно расскажешь мне о Морслете, согласна?

– С удовольствием!

В кафе негромко играла композиция «Тащимся»[15]15
  Оригинальное английское название – Dig, хит американской рок-группы Incubus.


[Закрыть] группы «Инкубус». Глубоко прочувствованная тема, медленная, тягучая мелодия, прекрасная гитара, мечтающая вырваться из лап одиночества. Сильная вещь, одна из немногих, которые трогают за душу и при звуках которой у Трокича томительно сжималось сердце. Ему вспомнилась его последняя пассия. Юрист, миловидная блондинка, стриженная под пажа, с зелеными глазищами, которую он встретил в суде теплым августовским утром, продуваемым беспечными летними ветрами. Через три месяца она, рыдая, сообщила, что уходит от него, довольно бестактно, на его взгляд, заявив, что Трокич, может, и способен на глубокие чувства, но, видимо, еще не определился, кому доверить роль счастливицы, которой он позволит вытащить его из задницы, в которую он себя так старательно загнал. Трокич не удерживал ее, но потом дольше обычного грустил, оставшись без приятного и устраивающего его общества. Она была очень естественна в движениях души и тела и отдавалась ему с необычайной искренностью и ненасытностью. Но до него довольно быстро дошло, что он не в силах дать ей ощущения общности и близости, в котором она нуждалась. На прощание она произнесла слова, давшие название одной из композиций «Инкубуса». Goodbye. Nice to know you[16]16
  Прощай! Приятно было познакомиться (англ.).


[Закрыть].

Что-то в сидящей напротив женщине пробудило в Трокиче любопытство. Похоже, на данный момент у нее не было мужчины, но при этом она никоим образом не проявляла желания обзавестись им в его лице. Обычно женщина взглядом или каким-то иным способом старается обратить внимание собеседника на свою женскую сущность. Не то чтобы Трокича задевало, что она не проявляла по отношению к нему ничего большего, чем обычный человеческий интерес. Прошло совсем немного времени после расставания с юристкой, и он вполне мог бы без этого большего обойтись, но все же… Возможно, она не во все свои дела его посвятила. Умолчала, к примеру, о несчастной любви. А может, ей вообще сейчас мужчина не нужен. Все же надо признать, что серьезные отношения сильно осложняют жизнь. А может, ее мужчины вообще не интересуют, может, она лесбиянка или бисексуалка, или как там они еще называются. Он украдкой перевел взгляд с ее лица на две приятные округлости под черной хлопковой блузкой. Казалось бы, чего проще спросить напрямик, но нет, такие банальные действия вызывали у него состояние, близкое к панике.

– Как продвигается диплом? – спросил он, чтобы как-то начать разговор.

– Пребываю в ожидании серьезного прорыва, – подмигнула Сисель. – Вдруг, думаю, он ко мне на стол с неба свалится.

Заказ принесли быстро. Официантка поставила перед ней тарелку с огромной порцией салата. Трокичу достался клубный сэндвич.

– А почему ты морской археологией занялась? Или тебе на суше неинтересно?

– Интересно, конечно, я в раскопках на суше иногда тоже участвую. Особенно когда в этих краях что-нибудь исследуем. Всегда, когда начинается новое строительство или где-то копают, что-нибудь непременно попадается прекрасное. Ну вот, когда возле храма Богоматери деревья высаживали, наткнулись на могилу двух– или трехлетнего мальчика, который умер от рахита.

– Ну и возле речки, я думаю, тоже?

– Точно. Когда берега укрепляли, нашли остатки старых береговых укреплений и какой-то конструкции, возможно, бывшей пристани. Но самое захватывающее – это когда находим что-то из времен викингов. К примеру, их хижины. Такое ощущение, будто время пронизывает тебя. Или словно оно вдруг исчезает. Вся история того периода лежит у нас под ногами.

– В общем, мы с тобой оба копаемся в прошлом, ищем вчерашний день, – подытожил Трокич, гоняя по тарелке остатки сэндвича.

– И находим следы, – подыграла ему Сисель и впервые взглянула на него с искоркой в глазах. – Кстати, насчет следов. Как продвигается расследование?

– Через пень-колоду.

– История повторяется, надо же…

– Не понял, ты о чем?

– Ну как же, опять тело мальчика нашли в речке.

– Я, наверное, не в курсе, просвети.

Сисель отложила нож и вилку и вытерла рот салфеткой.

– Это очень давно было. В речке нашли тело мальчика.

– В Гибер О?

– Ну да.

Она скользнула взглядом по красным стенам, увешанным французскими постерами.

– Кажется, это случилось в начале семидесятых. Точнее не скажу. Полиция утверждала, что мальчик покончил с собой, бедный ребенок. Такая вот трагедия. Ему и одиннадцати не было. Слишком мало, чтобы лишать себя жизни. Многие тогда поражались. Это еще до моего рождения произошло. Мама мне об этом рассказывала.

– Я раньше об этом не слышал. А как звали мальчика?

– Имени я не помню. Кажется, на «ай» начинается.

Припоминая, она устремила взгляд куда-то вдаль.

– Айвинд или Айгиль, не помню точно. Поначалу его смерть вызвала массу подозрений. В городе только об этом и говорили. Ну как сейчас. Народ возмущался. Мама рассказывала, что даже его родителей подозревали в гибели их сына. Потом еще кого-то. Настоящую охоту на ведьм устроили. Но в конце концов остановились на версии о самоубийстве. Родители его из города уехали. А больше мне ничего и неизвестно.

Трокич пригубил свою газировку. Случайное совпадение?

Или нет? Какие могут быть случайные совпадения, когда речь идет об убийстве.

Он дожевал сэндвич, ощущая, как в нем нарастает беспокойство.

– Мне нужно заехать в управление. Дело, о котором ты рассказала, может, и не имеет ничего общего с нынешним, но нужно проверить.

32

Трокич по телефону попросил помощницу отыскать в архивах полиции и муниципалитета все возможные материалы о самоубийстве в Морслете мальчика, который утонул в речке. Когда в начале третьего он с ужасающей головной болью, равной которой не помнил со времен жуткого похмелья, настигшего его после развала группы «Аудиослейв», вошел в свой кабинет, на письменном столе лежала папка с делом и отдельно какая-то справка.

Вооруженный чашкой кофе и двумя полученными от помощницы таблетками панадола, он принялся читать отчет о давней трагедии.

Он просмотрел пару строк и сразу вспомнил, что где-то уже встречал эту фамилию. Айгиль Риисе – так звали самоубийцу. Неужели тот погибший мальчик приходился братом Йонне Риисе, соседке Лукаса?

Айгиль Риисе родился в 1962 году в семье юных Ханса и Тове Риисе. Матери едва исполнилось семнадцать, отцу – девятнадцать. Отец впоследствии учительствовал в школе, мать же стала домохозяйкой.

Трокич пролистал дело и остановился на полицейском отчете от третьего марта 1973 года. Значит, Айгилю только-только исполнилось одиннадцать лет. Трокич сделал глоток кофе и задумался. Совпадение? Если бы они жили в разных концах города, он бы, может, и поверил в это. Но они жили рядом. Риисе и Мёрки были соседями. Трокич продолжил чтение. Какой-то краевед в тот день проводил там экскурсию. В шестнадцать часов двадцать две минуты он позвонил в службу спасения, сказал, что звонит из дома на берегу и что в реке, кажется, лежит детский труп. Прибывшие по вызову полицейские констатировали, что Айгиль утонул. Они недоумевали, как такое возможно в речке, где вода не везде даже до колена доходит. Внимание Трокича привлекла фамилия оперативника, подписавшего протокол. Он несколько секунд на нее таращился, потом торопливо позвонил Лизе.

– Бент Корнелиус тебе случайно не родственник?

– Я вообще-то в Амстердаме, если вы забыли, и звоните вы мне на мобильный. Но да, это двоюродный брат моего отца. А что случилось?

– Понимаешь, я тут с одним делом сижу – и вижу знакомую фамилию. Он еще работает? Я его почему-то совсем не знаю.

– Он еще в прошлом веке ушел в отставку, в девяносто втором году, задолго до нашего появления в управлении в Орхусе. Он был комиссаром полиции.

– Он жив?

– В третий день Рождества точно был жив – приезжал к нам на завтрак. Живет он где-то в Геллерупе, где уже целую вечность обретается и участвует во всевозможных местных проектах с ролевыми моделями. Ему недавно семьдесят пять исполнилось. Дать вам его номер? Наизусть не помню, сейчас в записной книжке посмотрю, подождите минутку.

За эту минутку Трокич успел выплеснуть остатки кофе в горшок со спатифиллумом и смахнуть салфеткой пыль с подоконника. Из трубки донеслось: «Записывайте!»

Лиза продиктовала домашний и мобильный номера и пожелала своему начальнику приятной беседы. Трокич недоверчиво разглядывал записанные цифры. Может, он впустую потратит время, но ему непременно нужно разобраться в том давнем деле. После недолгих размышлений он набрал номер отставного полицейского.

33

Бент Корнелиус жил в одном из самых дальних домов в глубине северной части района. Чуть подальше виднелись очертания торгового центра «Базар Вест», куда Трокич частенько заглядывал за специями для фирменных блюд. Трокич и сам вырос не сказать чтоб далеко оттуда. С тех пор здесь мало что изменилось, кое-где подкрасили фасады, вот, собственно, и всё. Зато теперь чуть ли не возле каждого балкона висели спутниковые антенны. Точно огромные светло-серые глаза, они были обращены на восток, где улавливали всё: от передач «Аль-Джазиры» и программ федерального вещания до последних эротических фильмов на спутниковых каналах.

Однако в реальности жизнь здесь шла совершенно иная. За последние несколько лет уровень преступности пошел на спад, за что все причастные удостоились громких похвал. Но за последний квартал уровень этот снова начал расти. Участились случаи хулиганства, больше стало квартирных краж со взломом, поджогов и уличных беспорядков, и все это нервировало жителей. Было принято очередное решение об укреплении сотрудничества между местными властями, полицией и общественными объединениями. В связи с этим полицейское начальство взамен прежнего местного отдела образовало новую структуру с командой в количестве двадцати пяти полицейских, которая должна была располагаться в Сити-Вест.

Трокич знал, что многих его коллег местные хулиганы и оскорбляли, и камнями забрасывали, но сам он никогда не считал, будто здешний народ хуже или лучше населения других районов Орхуса. Трокич не был уверен, будто его умение общаться и обращаться с местными объясняется тем, что сам он вырос здесь и здешние нравы были для него не в диковинку, ведь многим из его коллег другого этнического происхождения тоже приходилось несладко в этом районе.

Лиза предупредила по телефону, что комиссару полиции в отставке только что исполнилось семьдесят пять, однако открывший Трокичу дверь мужчина выглядел максимум на шестьдесят. Густые черные волосы с легкой проседью прикрывали мочки больших ушей, из-за очков в легкой оправе смотрели ясные глаза, на нем были джинсы и голубая рубашка, плотно облегавшая тренированное тело. Трокич решил, что экс-комиссар совершает пробежки в районе озера Брабранд или поддерживает форму каким-то иным видом спорта. Хозяин радушно поприветствовал гостя и посторонился, чтобы тот вошел в дом.

– Тебе необходим стаканчик свежевыжатого апельсинового сока, а то небось глушишь кофе целыми днями.

– Сок – это замечательно, – оживился Трокич, потирая затылок, в котором до сих сидела тупая боль.

– Иди в гостиную, я сейчас сок принесу. И наслаждайся видом.

Трокич вошел в огромных размеров гостиную, где две стены были увешаны книжными полками, заставленными книгами, скоросшивателями и стопками журналов. В углу над зеленым диваном висели две работы Энди Уорхола – с банкой томатного супа и красным котом на белом фоне. Паркетный пол был выстелен множеством маленьких ковриков, персидских, индийских и других стран «коврового пояса». Буйство красок поражало. Трокич вспомнил стены своего дома – цвета кокса с оттенком зеленого, он не любил яркие тона. Он подошел к окну, чтобы по совету хозяина полюбоваться видом, но пейзаж наводил тоску: ничего, кроме заснеженных бетонных коробок со спутниковыми антеннами, видно не было. Бент Корнелиус вернулся в гостиную с двумя стаканами апельсинового сока и вазочкой с шоколадными конфетами с мятой на подносе.

– Ну что, замечательный вид, не так ли? – засмеялся он и поставил поднос на кофейный столик. – Насколько я понял, ты хотел поговорить о деле Риисе из Морслета? Да, давненько это случилось… Сколько уже прошло с тех пор? Тридцать четыре года или около того. Как же быстро времечко мое летит.

– Я надеюсь, ты помнишь что-то из того, что не было указано в отчете. И еще я хочу знать, что ты сам думаешь об этом деле.

Они уселись на диван, и Бент Корнелиус подложил под поясницу маленькую подушку.

– У следствия возникли проблемы с уликами. Да и трудно было поверить, что там можно утонуть. Во-первых, стоял жуткий мороз, и этот факт заставлял еще больше сомневаться в версии о самоубийстве. К тому же уровень воды в речке в тот момент был довольно низок.

– Я так понимаю, вы с родителями тоже поработали.

– Это были очень закрытые люди. Об Айгиле вообще ничего не хотели рассказывать, что мы считали крайне необычным. И кто в таком случае может найти истину? Какие-нибудь хладнокровные мерзавцы и говнюки, если хочешь знать мое мнение. Мы и соседей опрашивали, и коллег отца по школе, где он работал. Но что мать, что отец, они из картона были сделаны, если понимаешь, что я имею в виду. И никто ничего не мог толком о них рассказать. Никто близко их не знал. Они как бы сами по себе жили. Отец вполне справлялся с работой, но, кроме как в школе, их нигде больше не видели. По слухам, они потом за границу подались.

– А куда, не знаешь?

Корнелиус покачал головой.

Трокич сделал глоток сока, который оказался выше всяких похвал. Кофе ему надоел, а до сока он как-то не додумался. Да, таланта окружать себя комфортом у него явно не было.

– У Айгиля была сестра по имени Йонна?

– Да, ей тогда шесть лет было. Она вообще всю дорогу молчала. При мне так ни разу рта не раскрыла.

– Но почему все-таки подозрение пало на родителей? Это ведь не было совсем очевидно?

– Какой-то мужик заложил их по телефону. Сказал, что они несут ответственность за случившееся. Поэтому мы ими и занялись. Но предъявить им было нечего. Отец в тот момент был на работе, а мать – у зубного врача, если я правильно помню.

– Но в отчете ничего не сказано, что на них кто-то донес. Ты не в курсе, что сталось с тем, кто сообщил о них полиции.

– Да, звали его Габриэль Йенсен. Я запомнил, потому что он все время повторял, что его назвали в честь Габриэля Марселиса, который в семнадцатом веке вроде бы владел большой частью земли в наших краях. Да и вообще, он не слишком надежным свидетелем был. Осудили его за то, что он раздевался в присутствии малолетних. Поэтому мы и в отношении него расследование провели, но безрезультатно. Потом приятели Айгиля рассказали, что он часто и много говорил о смерти, мы и решили, что все-таки мальчик покончил с собой.

– А сколько Габриэлю было тогда?

– Около тридцати, насколько помню. Может, он и до сих пор в городе живет.

Если бы жизнь Айгиля не окончилась тогда в речке, сейчас он был бы чуть старше меня, прикинул Трокич. Целая жизнь, полная возможностей, радостей и горестей, загублена в одиннадцать лет. И любви не успел узнать. Что же такого ужасного с ним случилось, что он решил свести счеты со своей короткой жизнью? Голос Бента отвлек Трокича от невеселых мыслей.

– Но ты ведь не стал бы расспрашивать меня обо всем этом, если бы то дело не было связано с нынешним?

– Конечно.

– Но ведь его задушили, разве нет? Может, расскажешь поподробнее? А я сейчас пепельницу принесу. У тебя такой вид, будто ты сейчас помрешь, если срочно не закуришь.

Следующие четверть часа Трокич рассказывал о расследовании, затягиваясь четырнадцатой за день сигаретой. Бент оказался благодарным слушателем. Под конец Трокич выложил на стол фото кадра с камеры наблюдения в булочной. То, которое пыталась вытянуть Лиза и на котором на заднем плане по-прежнему маячил чей-то неясный силуэт.

– Это снято камерой видеонаблюдения в булочной. Мы стараемся определить, кто бы это мог быть.

Корнелиус поднес фото к глазам и принялся изучать его с такой тщательностью, как будто от того, что он высмотрит, зависела чья-то жизнь.

– Да, дело безнадежное. Идентифицировать невозможно. Думаешь, это Габриэль?

Трокич кивнул.

– Если честно, Габриэль весьма скользкий типчик. Такой неопрятный, сквернослов, сотрудничать с нами не пожелал. Но я ему поверил. Почувствовал, что он просто такой вот по жизни, потому как ничего другого у него за душой нет, и что Айгиль ему нравился. Думаю, Габриэль – человек безобидный. Хотя да, конечно, я ведь его четверть века не видел, – извиняющимся тоном добавил Корнелиус. – Даже если б картинка четкая была, я бы все равно не решился утверждать, что это он. Но отбрасывать эту версию нельзя.

Трокич уже выходил из квартиры, когда Бент тронул его за руку.

– Я вот о чем подумал. У нас тогда в городе вроде как ведьма жила, не знаю, жива ли она. Забавная тетка.

– Магдалена?

– Точно. Она-то и обнаружила тело. Вообще-то Магдалена природовед, экскурсии проводила, да и жила у реки. По-моему, она Айгиля очень хорошо знала. Может, и расскажет тебе побольше моего. Мы тогда с нею общались, но деталей я не припомню.

Трокич кивнул. В подъезде было холодно, и он почувствовал, как накопленное им в квартире тепло выходит из него, точно из прохудившейся упаковки. Он застегнул куртку до самого воротника.

– Я ее знаю. И прямо сейчас поеду к ней.

– Береги себя, сказал Корнелиус, пожимая Трокичу руку на прощание.