Текст книги "Ловелас. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

Оставшиеся два дня в Аспене прошли в режиме медленного остывания.

Вайнберг и Морган после нашего обеда в «Хотел Джером» катались с нами ещё один день, мы еще немного обсуждали наши совместные планы, потом банкиры укатили.

И с этого момента Хьюз начал странно меняться. Из него как-будто выпустили воздух.

Я заметил это уже к вечеру четверга. После отлёта банкиров Хьюз стал тише, медленнее. Перестал улыбаться. За ужином больше не острил. С Шерил и Кристи, на которых он накануне ещё подмигивал и которым отпустил по тысяче долларов, теперь общался строго формально, как с дальними знакомыми. Наверх к себе они с ним больше не поднимались. На лыжах он не катался – ссылался на боль в плече. Стал больше пить «Лагавулин», меньше говорить, больше сидеть в курительной с папкой каких-то технических документов «Хьюз Эйркрафт», которые принесли с курьером из Калвер-Сити. Он не объяснял мне, что с ним. И я не спрашивал – Хьюз был не тот человек, у которого спрашивают о настроении.

Я отдал эти два дня другим делам.

С Хеффнером у меня за бутылкой виски состоялся длинный разговор в его шале – я ему изложил часть схемы. Сказал, что в течение полутора лет мы получим контроль над крупнейшей частной медиа-империей в Америке через корпоративный механизм, который сейчас отрабатываем с Хьюзом и двумя инвестиционными банками. Сказал, что моя роль в этой структуре – CEO и главное публичное лицо. Сказал, что мне в этой структуре для начала нужен человек, который будет полностью отвечать за подбор топ-менеджеров во все ключевые медиа-активы – главные редакторы пятнадцати газет, исполнительные директора десятка журналов, директора программ радиостанций и телестудий, генеральные менеджеры в новостном агентстве. Этот человек должен знать индустрию изнутри. Этот человек должен иметь связи в редакционных кругах от Чикаго до Нью-Йорка. Этот человек должен пользоваться доверием отрасли.

Хеффнер слушал молча. Когда я закончил, поставил свой стакан на каминную полку, потёр глаза. И через долгую паузу ответил: «Кристофер, я в Чикаго в журнальном деле проработал десять лет. У меня в записной книжке примерно двести имён – главные редакторы, исполнительные директора, ведущие журналисты. Половина из них недовольна своими работодателями. Я с ними со всеми могу разговаривать – мы вместе пили, мы вместе ругали Хёрста, мы вместе хотели что-то новое. Займусь сразу по прилету в LA.»

И я ему пожал руку, предложил на год переехать в город Ангелов. С меня оплата аренды квартиры, кабинет в офисе, хорошая зарплата. С Хью – подготовка к смене верхушки компании Херста.

Параллельно – Хефнер очень тесно сошёлся с Рейчел.

Я это видел весь четверг и всю пятницу. Они вместе катались на склоне – Рейчел уже более-менее уверенно держалась на лыжах, а Хефнер же часто падал. За обедом он садился всегда рядом с девушкой. Они гуляли и Хью что-то ей постоянно читал из своей записной книжки – кажется, отрывки из статей.

Но взаимности не было. Рейчел держалась с ним по-сестрински-доброжелательно, но без флирта. Она оставалась моей, я это видел. Хефнер это понимал и не лез – он у меня всё-таки оказался джентльменом, во всех смыслах слова.

А Шерил с Кристи дулись.

Они обе с момента отлёта банкиров и потери интереса со стороны Хьюза почувствовали себя резко неважными. Они привыкли быть центром мужского внимания – а тут целых два дня их не замечал ни Хьюз (потерял интерес), ни я (был занят Хефнером, покатушками на склоне). Расстроенные девушки выбили из меня поход по магазинам курорта и похоже слили там половину всех денег, что заработали от меня и Говарда. Понакупили дорогих сумочек, туфель, но главное потратились на драгоценности. Как говорится, бриллианты – лучшие друзья девушек. Кристи ладно, но Шерил… Я же ее предупреждал, объяснял про депозиты, фондовый рынок! Все мимо.

Сью и Камилла радовали меня больше всех. Они оказались самыми собранными из всех. Каждый день утром тренировалась с Хэнком и со мной. Лучше других освоили горные лыжи. Камилла даже настроилась получать высшее образование. Долго расспрашивала Рейчел об калифорнийском университете, факультетах и специальностях. С ее зарплатой было вполне возможно подкопить денег и поступить платно уже в следующем учебном году.

* * *

В субботу утром Хьюз выпил два кофе с коньяком, посмотрел в окно на падающий снег и неожиданно спросил Эда:

– Что у нас сегодня на прощальный обед? Хочу что-нибудь экзотическое.

Управляющий не задумываясь ответил:

– Как насчет жареного седла бизона с диким рисом и брусничным соусом? Вчера привезли отруб вашим флагманским самолетом.

Ничего себе… Хьюзу возят экзотическое мясо краснокнижного животного аж самолетами!

– Пойдет!

И как будто в Говарде щёлкнул какой-то внутренний переключатель – он опять ожил. Гладко выбрился. Надел тёмно-синий свитер с белой рубашкой. На лыжах, правда, не катался – но за завтраком каждому сказал что-то приятное лично. Всем пятерым девушкам он подарил серебряную брошку в виде колибри, чем вызвал бурную радость.

Прощальный обед был именно таким, каким Хьюз умел его устраивать в свои хорошие дни. Шампанское, бизон, шоколадный фондан, шесть видов сыра, перепелиные яйца под зернистой икрой, два сорта старого порто. Хьюз шутил, рассказывал байки про авиацию, поднимал бокалы за зайчиков. К двум часам ужин закончился, гости разошлись по шале готовиться к отлёту.

И только мы с Хьюзом остались в курительной.

Я налил два стакана «Лагавулина». Хьюз достал свою серебряную таблетницу.

– Что у тебя там с кинобизнесом? – внезапно поинтересовался Говард – Ходят слухи о продюсерской компании

Хорошо его информируют.

– Зарегистрировал в гильдии несколько обещающих сценариев – ответил я – Все четыре – нетипичные для нынешнего Голливуда. Никаких ковбоев, никаких мюзиклов, никаких военных эпопей и пеплумов. Современные, городские, со взрослыми темами. Один про субкультуру серферов, боевик. Другой – полицейская история. Про двух детективов, один белый, бывший военный ветеран, другой черный.

– Ничего себе ты смелый…

– Третий тоже про полицейского, который оказался не в то время и не в том месте. Наконец, есть еще любовная история, но тяжелая, со смертью, темой загробной жизни. Называется, Привидение.

– Священники набросятся. А какие бюджеты?

– Пока не считали точно – развел руками я – Миллиона полтора на каждый фильм понадобится.

– Финансирование откуда?

Вот же допрос устроил…

– Из «LV Corp.» – основной кэшфло журнал даёт, я могу часть пустить в кино. Плюс надеюсь на инвесторов. Если ты заинтересуешься – был бы рад партнёрству. Но пара сценариев сделана специально под Монро. А ты я знаю, промотируешь своих актрис, из РКО.

– Репутация у тебя скандальная, после всех этих судов, инвесторы не будут стоять в очереди – Хьюз смотрел мне глаза в глаза – Сценарий это еще не все, важна история успеха. Деньги дают тем, у кого она есть. У тебя же из всего успеха только журнал, да и тот под вопросом, если эти ханжи из Вашингтона тебя прикроют.

Хьюз отпил, посмотрел на меня внимательно, поставил стакан.

– Кит. Я свою РКО держу не для того, чтобы делать большое кино. Я её держу как полезный репутационный актив. Плюс для финансовой… скажем так… оптимизации. Но я всегда думал над тем, чтобы снять что-то событийное. Если твои сценарии, действительно, сильные…

– Слово даю, такого еще не снимали!

Хьюз задумался. Закинулся новой белой таблеточкой. Прямо доктор Хаус на минималках.

– Каждый последний день каждого месяца в поместье Дэррила Занука в Беверли-Хиллз собирается закрытый клуб. Владельцы и старшие директора всех ведущих кинокомпаний Голливуда. «Фокс», «МГМ», «Парамаунт», «Уорнер», «Колумбия», «Юнивёрсал», иногда «Республика». Я туда захожу нерегулярно – у меня с РКО последние два года в плохих отношениях с «Фоксом», но я приглашён всегда.

Любопытно…

– И что там происходит?

– Делается ровно то, что должно делаться. Тайные переговоры. Распределение лучших сценариев – кто за что берётся, кто отказывается от прав, кто кому платит отступные. Договорённости о ставках для актёров – мы, грубо говоря, сговариваемся не задирать оклады, не переманивать. Соглашения по дистрибуции в крупных сетях. Договорённости о бойкоте определённых режиссёров или продюсеров, которые ведут себя не по правилам. Это – операционная встреча индустрии. Без галстуков, без юристов, без бумаг, очень неформальный регламент.

Ага, так это у них картель! Я тихонько прищурился.

– А «зайки»?

– А, ты понял. – Хьюз ухмыльнулся, и в его глазах опять появился тот вчерашний-позавчерашний блеск. – Зайки. Это вторая половина мероприятия. К Зануку привозят на ту же ночь полную партию начинающих киноактрис со всех студий. Их там официально называют «старлетки». Двадцать-двадцать пять девушек, всем от семнадцати до двадцати четырёх лет, все на стартовых контрактах со студиями, все мечтают о больших ролях. Все согласны на всё. Это – их шанс. Кто-то из директоров кому-то понравится, кто-то предложит ей роль второго плана, кто-то – главную в эпизоде, кто-то – постель и ничего больше. Каждая выпрыгивает из трусов в надежде получить тот самый шанс. Это уже сорок лет так устроено в Голливуде, Кит. Это никуда не денется ни в этом году, ни через пятьдесят лет. Это вечный шлюходром.

– Шлюходром⁇

– Это так все его называют между собой студийные боссы. Слово, я думаю, придумал старик Луис Майер ещё в тридцатые. У него такое своеобразное чувство юмора. Можешь взять любую, кто приехал к Зануку. Прямо там, в комнатах. Можешь взять двух, трех…

Я отпил «Лагавулина». Подумал.

– Говард! Я хочу попасть на шлюходром.

– Ага, проняло!

– Нет, не ради девок. У меня своих уже девать некуда. Мне бы попасть в избранный круг кино боссов, договориться о моих 4 фильмах.

– Один отдашь мне. И я тебя завтра провожу к Зануку.

Шлюходром! Закрытый ежемесячный сход элиты индустрии. Все ведущие директора одновременно в одном месте. Дэррил Занук, Луис Майер, Гарри Кон из «Колумбии», Джек Уорнер из «Уорнера», Аль Ликман и кто там сейчас в «Парамаунте». Это, грубо говоря, двадцать пять человек, которые контролируют весь американский кинобизнес. И я туда прихожу с Хьюзом под руку.

Если я там разговариваю с Зануком неформально, в его доме, под бокал виски – я могу аккуратно прозондировать вопрос о Мэрелин и ее контракте. О возможности её участия в продюсировании. Это для Монро может оказаться ключевой услугой. Я могу прийти к ней через две недели на китайский Новый год и сказать: «Мэрилин, я был у Занука, я с ним обсудил твою компанию, он не против при определённых условиях» Это для неё дороже любого бриллианта. И чем черт не шутит… Возможно, это будет наша общая компания!

К тому же – там же будет вся обстановка для того, чтобы Кит, недавний скандальный издатель «Ловеласа», впервые предстал перед голливудской элитой как продюсер. Как серьёзный человек с четырьмя сценариями и серьёзным партнёром-Хьюзом за спиной. Это перевернёт всё моё положение в городе одним вечером.

И я даже не успел подумать всё это до конца, как Хьюз, который сидел напротив и наблюдал за моим лицом с тем особым выражением охотника, поймавшего добычу, медленно поднял свой стакан.

– А полечу-ка я с вами сегодня в Лос-Анджелес. Сходим вместе на шлюходром, Кит.

Глава 11

За окном самолёта серая Калифорния, в которую мы возвращались, выглядела абсолютно не той Калифорнией, из которой мы вылетели четыре дня назад.

В сторону Лос-Анджелеса с океана шёл штормовой фронт. Это я понял ещё за час до посадки – наш «Конвэйр-240» начало мягко покачивать в боковом потоке, и Линда в форменной синей юбке-карандаш и белой блузке, пройдя по проходу с подносом, тихо сказала Хьюзу, склонившись над его креслом, что капитан просит закрепить ручную кладь. Хьюз молча кивнул.

Через полчаса покачивание перешло в чёткие отрывистые удары снизу – каждые тридцать-сорок секунд. Линда, проходя мимо меня, поймала мой взгляд и сделала жест бровями – «всё нормально, обычное дело». Я кивнул в ответ.

Через ещё двадцать минут она тот же жест бровями уже сделать не могла.

И вот тут в нашем VIP-отсеке появился капитан.

Он вышел из кабины тяжёлым, неторопливым шагом, прикрыл за собой дверь и остановился рядом с креслом Говарда. Высокий, плотный, лет пятидесяти пяти, с тёмными усами с проседью, в форменной синей фуражке с золотым крылышком авиакомпании Хьюза на околыше, в форменном пиджаке с четырьмя нашивками капитана и серебряными значками отличия – три из них я узнал, военные награды Второй мировой, что-то про Тихоокеанский флот. Фамилия на нагрудной табличке – Руни.

– Мистер Хьюз. – пилот говорил ровно, профессионально, без подобострастия, но и без вызова. – У нас изменилась обстановка по аэродрому назначения. Хочу доложить лично.

– Слушаю, Билл.

– Поступила сводка из диспетчерской Лос-Анджелеса. По всему южному побережью сейчас активный зимний шторм. Над аэропортом Лос-Анджелеса видимость упала до полумили, потолок облачности шестьсот футов, идёт мокрый снег, переходящий в сильный дождь.

– Боковой ветер?

– Это, мистер Хьюз, главное. По данным наземки на полосе двадцать четыре правая – а это наша посадочная – устойчивый боковой ветер тридцать пять узлов, в порывах до пятидесяти двух. С вертикальным сдвигом по последним замерам около двадцати узлов на тысячу футов высоты.

Хьюз поднял глаза от своей папки. Я по выражению его лица понял, что он эти цифры услышал не как абстрактные, а как очень конкретные. Говард сам летал – много, всю жизнь, в том числе и через зимние фронты, – и видимо точно знал, что такое пятьдесят два узла в порывах с двадцатиузловым сдвигом на небольшом двухмоторном самолёте.

– Билл, – он положил папку на столик. – И каковы твои рекомендации?

– Мистер Хьюз. Согласно регламентам нашей же фирмы – а они написаны жёстче, чем требования Федерального авиационного управления – у нас допуск к посадке при боковом ветре не более тридцати узлов устойчиво и сорока в порывах. У нас сейчас в порывах превышение в двенадцать узлов сверх допуска. По сдвигу – мы вообще выходим за пределы расчётных нагрузок «Конвэйра-240».

– И поэтому?

– И поэтому, мистер Хьюз, мой профессиональный долг – рекомендовать нам уйти на запасной аэродром. Реальные варианты: «Палм-Спрингс» – там сейчас погода намного лучше, шторм его обошёл стороной; «Бэйкерсфилд» – отчасти под дождём, но без сильного ветра; «Сан-Диего Линдберг» – там тоже шторм, но другой воздушный поток, северо-западный, по полосам они принимают. Я бы рекомендовал «Палм-Спрингс». Сорок пять минут лёта от текущей точки. Там аэродромное обслуживание, дозаправимся керосином, переночуем, утром после прохождения фронта без шума идём в Лос-Анджелес.

Хьюз молчал, раздумывая. Потом сказал тихо, но отчётливо:

– Билл. Мы садимся в Лос-Анджелесе.

Руни не дрогнул лицом.

– Мистер Хьюз. Я повторяю. У нас сейчас параметры ветра превышают допуск к посадке самолёта этого типа. По уставу нашей же компании.

– Я знаю наш устав, Билл. Я его сам писал.

– Но он написан именно для того, чтобы нас этим уставом ограничивал!

– Билл. – Хьюз сел в кресле ровнее. – У меня сегодня в Беверли-Хиллз вечером важная встреча, к которой я опаздывать не намерен. Мы садимся!

Вот жопа… Нельзя так в авиации. Даже я, дилетант, это понимал.

– Мистер Хьюз. У меня на борту, помимо вас, ещё пятнадцать человек! Это семнадцать человек, за чью жизнь я персонально отвечаю.

Хьюз поднял голову. Посмотрел на Руни. Я увидел в его глазах тот особый блеск, который у Хьюза появлялся при кодеине, но это был не тот блеск.

– Билл. Уйди из кабины.

– Мистер Хьюз?

– Уйди из кабины. Иди к гостям. Я сяду сам и посажу самолет.

– Мистер Хьюз. Это машина под моим пилотированием! Есть же в конце концов правила Управление гражданской авиации!

– Говард, право дело! – я повернулся к Хьюзу – Задержка в полдня это такая ерунда!

– Это мой самолёт, Кит! Я его купил. Я его обслуживаю. Я нанял Билла. У меня даже налет больше, чем у него. Поэтом я тут все решаю!

Руни стоял ещё пять секунд. Я наблюдал за ним, как он играет желваками, как у человека, который удерживает себя от того, чтобы сказать что-то, после чего возврата не будет. Потом он медленно поднял правую руку к фуражке. Отдал честь.

– Слушаюсь, мистер Хьюз. Я буду в салоне с гостями. Если передумаете…

– Не передумаю, Билл.

– Знаю, мистер Хьюз. Удачи с посадкой. Я буду молиться!

Руни развернулся, прошёл мимо меня в сторону салона, задернул шторку.

Хьюз поднялся со своего места. Поправил пиджак. Прошёл в кабину. Дверь он закрывать не стал и я увидел, что он занял место первого пилота.

Я же сжимал и разжимал кулаки, не зная, что делать. Допустим, вместе с Хэнком мы скрутим Хьюза. Билл вернется за штурвал, полетит на запасной аэродром… И Говард мне потом этого позора никогда не простит. Зато я буду живым. И зайки. И Хефнер…

Минуту смотрел в иллюминатор. За мокрым стеклом – серо-стальная мгла, в которой угадывались полосы дождя, идущие косыми струями справа налево.

Голос второго пилота из кабины донёсся через переборку приглушённо, неразборчиво. Потом голос Хьюза – резкий, командный, тоже неразборчивый. Самолёт чуть качнулся на правое крыло, двигатели изменили звук – стали гудеть на четверть тоном выше.

Я медленно поднялся со своего кресла и подошёл к двери в кабину, остановился в проёме и посмотрел внутрь.

Хьюз сидел в левом кресле, в наушниках с микрофоном, руки на штурвале, ноги на педалях. Лицо – спокойное, сосредоточенное, без следа меланхолии последних двух дней. Морщины у глаз чуть глубже обычного. Перед ним – приборная панель «Конвэйр-240» с её десятками стрелок, индикаторов, переключателей. Второй пилот – молодой парень лет тридцати – сидел в правом кресле, тоже в наушниках, и читал чек-лист по карте. Бортинженер за их спинами, сидя в своём боковом отсеке, монотонно проговаривал параметры двигателей. При этом он сверлил взглядом спину Говарда с такой ненавистью… И страхом!

Я смотрел на работу Хьюза. И не мог не отметить – он действительно знал, что делает. Руки на штурвале лежали без лишней силы, он парировал все порывы ветра, уверенно вел по глиссаде. Не дилетант. Профессионал. Который, к сожалению, сейчас профессионально занимается нарушением правил и ставит нашу жизнь в опасность.

И тут – у меня в голове, память выдернула совершенно конкретное воспоминание.

Десятое апреля две тысячи десятого года. Аэропорт Смоленск-Северный. Туман сто метров. На борту правительственного «Ту-154» – президент Польши Лех Качиньский, его жена, девяносто шесть высших чиновников польского государства, командование армии, общественные деятели. Опытный капитан, но условия посадки – категорически нелётные. Сильный туман. Российские диспетчеры предлагают уход на запасной – Минск или Витебск. И вот тут – командование польского борта, в лице кого-то из старших чиновников, даёт капитану понять, что у них в Смоленске назначена встреча с президентом, опаздывать на которую недопустимо, и что садиться нужно во чтобы то ни стало.

Капитан, под этим давлением, делает четыре захода. На четвёртом разбивается. Гибнут все девяносто шесть человек на борту. Польша теряет за один день одну треть своей политической и военной элиты.

Главный вывод всех расследований был один и тот же – давление пассажира высшего ранга на капитана воздушного судна в условиях, в которых посадка превышает допустимые параметры, есть прямая причина авиакатастрофы.

И вот сейчас, на «Конвэйре-240», в зимнем шторме над Лос-Анджелесом, мы практически повторяли ту же самую польскую ситуацию. С небольшим отличием: у нас «Качиньский» сам сел за штурвал. И это не делает ситуацию лучше.

И – впервые с момента моего перемещения сюда, в это время– я серьёзно подумал, что могу сейчас умереть. И все, шоу закончится.

Я стоял и думал.

Что будет, если мы сейчас разобьёмся? «Ловелас», продюсерская компания, лейбл, доля в клубах и поместье – все попадет в руки фанатичной мамашки Миллеров и ее бухающего муженька. Все пойдет прахом.

Если приземлимся, надо обязательно написать завещание. И отписать все Китти. Тем более если у нас будет общий ребенок. «Ловелас» при ней выживет сто процентов. Февральский номер сдан, третий в подготовке, четвёртый запланирован. Тираж летит в небо, моделей нафоткали на обложку и разворот до осени включительно. Есть провокационные, вроде темнокожей Камиллы, девушки из гетто. Всегда можно нажать на газ, если продажи начнут стагнировать. А там осенью Берни подсуетится… Рекламодатели контрактованы на квартал вперёд. Журнал растет и приносит кучу денег.

Да и остальные направления бизнеса тоже взлетят. Там просто рынок будет такой, что воткни палку в землю, все прет вверх.

Поместье в Холмби-Хиллз – оформлено на «LV Corp.». Оно просто перейдёт по наследству. Без меня в нём не будет вечеринок с зайками. Просто большой пустой особняк, в котором будут жить Китти с ребенком. Скучно, но безопасно и стабильно.

«Рок-н-ролл Экспресс». Скорее всего, взлетит даже раньше и сильнее. Литл Ричард, Чак Берри…. Может, через год лейбл уже выйдет на национальный уровень.

Насчет продюсерской компании я тоже был уверен. Если в фильмах будет сниматься Мэрилин, то кинокартины ждет безусловный кассовый успех. Я был в нем уверен, даже и без Монро. Уж очень необычные жанры, передовые и отвечающие чаяниям общества.

«Хьюз Ньюс» без меня очевидно рассыплется. Без Говарда и меня банкиры не полезут в рейдерский захват или схема будет другая. Может быть, и Хёрст-младший в результате отобьется.

Додумать мне не дала Линда. Стюардесс подошла ко мне, встала рядом.

Через приоткрытую дверь кабины было видно, как приборная панель полыхает тревожным калейдоскопом багровых и зеленых огней. Говард Хьюз мертвой хваткой вцепился в штурвал, его костяшки побелели, а шея напряглась так, что казалось, жилы вот-вот лопнут. Бортмеханик лихорадочно щелкал тумблерами, перекрикивая завывание ветра за обшивкой нашего «Конвэйра».

Самолет швыряло из стороны в сторону, словно щепку в водовороте. Мы попали в самый эпицентр грозового фронта. Линда стояла чуть впереди меня, вцепившись пальцами в косяк переборки. Её плечи мелко дрожали, грудь под форменным жакетом вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Её аккуратный ротик был испуганно приоткрыт, а в огромных, полных ужаса глазах блестели слезы, в которых отражались всполохи приборов.

– Мы погибнем? – тихо, едва различимо прошептала она, оборачиваясь ко мне. – Мы разобьемся?

В этот момент в моем теле произошло нечто совершенно иррациональное. Логика, здравый смысл, страх смерти – всё это подчистую выжгло внезапной, первобытной волной жара, ударившей в пах. Я вспомнил хроники времен Второй мировой – у смертельно раненых бойцов, исходивших кровью на руках у медсестер, часто случалась неконтролируемая эрекция. Последний, отчаянный всплеск тестостерона. Животный бунт угасающего мозга, судорожная попытка природы использовать последний шанс на продолжение рода перед лицом небытия. Столкнувшись со смертельной опасностью здесь, на высоте нескольких тысяч футов в ревущем небе, я ощутил именно этот безумный зов предков.

Я шагнул вперед, вплотную прижимаясь к спине стюардессы. Моя левая рука властно легла ей на живот, а правая мгновенно скользнула вниз, зарываясь в складки темно-синей юбки, сминая плотную ткань. Я прижался губами к её шее, прямо за ухом, вдыхая смешанный с запахом озона аромат её лавандовых духов.

Линда судорожно вздохнула и всем телом вздрогнула от неожиданности. – Кристофер… что вы делаете⁈ – испуганно, срывающимся на писк шепотом выдохнула она, но даже не попыталась оттолкнуть меня.

Моя рука уже поднялась по ноге, пальцы уже пробрались под резинку её трусиков, нащупывая раскаленное, сочащееся влагой лоно. Она была мокрой – не только от страха, но и от того же самого первобытного возбуждения, которое передалось ей от меня. В моих руках она в одно мгновение сделалась податливой, мягкой, словно разогретый воск.

Не теряя ни секунды, я мягко, но настойчиво втолкнул её в узкое пространство бортового туалета и с глухим щелчком провернул замок изнутри.

Раздевать её времени не было – счет шел на минуты, если не на секунды. Я резко развернул Линду спиной к себе, заставив её нагнуться над раковиной. Одним рывком задрал подол юбки к самой талии, грубо сдернул шелковые трусики до середины бедер. Мои пальцы лихорадочно рванули ширинку брюк, освобождая напряженный до предела, пульсирующий член. Схватив Линду за бедра, я вошел в нее одним мощным, глубоким движением на всю длину.

Линда глухо ахнула, упираясь обеими руками в металлическую переборку перед собой, и тут же, повинуясь инстинкту, сама изо всех сил подалась назад, навстречу моему толчку.

В ту же секунду самолет провалился в глубочайшую воздушную яму. Желудок подкатил к горлу, нас подбросило вверх, но это лишь сделало фрикции невероятно глубокими, доводящими до безумия. Это был самый странный, самый безумный секс в моей жизни – животное соитие на краю гибели, где двое существ соединялись с такой неистовой силой и страстью, которая просто невозможна в в обычной жизни. Каждый удар сердца мог стать последним, и от этого удовольствие граничило с острой физической болью.

Линда стонала, откинув голову назад, её губы беззвучно ловили воздух – все её звуки начисто сжирались яростным, утробным завыванием ветра за бортом и ревом работающих на пределе двигателей. Мы двигались в такт этой бешеной пляске стихии. Финал наступил мгновенно, буквально через минуту. Мы кончили одновременно, на очередном мощном толчке турбулентности. Мое тело прошила мощная судорога, и я бурно, до последней капли излился глубоко внутрь нее, чувствуя, как её интимные мышцы в ответ сжимают меня мертвой хваткой.

Несколько долгих мгновений мы просто стояли, тяжело дыша и уперевшись лбами в холодный пластик стены. Постепенно туман в голове начал рассеиваться. Линда первая пришла в себя – её руки всё еще крупно дрожали, когда она торопливо натягивала белье и разглаживала помятую форменную юбку.

Вдруг самолет снова дернуло, но как-то иначе. Раздался тяжелый, металлический скрежет и глухой удар где-то под фюзеляжем.

– Мистер Хьюз выпустил шасси, – тихо, пытаясь вернуть голосу профессиональную собранность, сообщила Линда, заглядывая в крошечное зеркало над раковиной и поправляя сбившийся воротничок. На её щеках всё еще горел румянец. Просто пылал! – Нам… нам надо вернуться на свои места. А мне пора подготовить салон к посадке.

– Ну пошли, – кивнул я, застегивая ремень.

Когда я сделал первый шаг, ноги у меня натурально подогнулись, коленки казались ватными. Оргазм в режиме «смертельной опасности» выжал из меня все силы.

Мы аккуратно приоткрыли дверь и тайком, стараясь не шуметь, выскользнули из туалета обратно в салон. Впрочем, наши предосторожности были излишними. В кабине пилотов никому не было до нас абсолютно никакого дела. Экипаж вел настоящую войну за выживание самолета.

За лобовым стеклом кабины царил кромешный, первобытный ад. Плотная, чернильная темнота от грозовых туч полностью поглотила остатки дня. Дождь хлестал по триплексу с такой страшной силой, что мощные дворники едва справлялись с потоками воды. Земли не было видно вообще – ни единого огонька, ни одного ориентира, только сплошная пелена воды и бьющие вдалеке молнии. Самолет вибрировал так, что казалось, заклепки вот-вот начнут вылетать из обшивки.

Я тяжело опустился в кресло салона, намертво затягивая пристежной ремень, в голове билась только одна единственная мысль:

«И как, черт возьми, Хьюз собирается сажать этот самолет в такую погоду?»