Текст книги "Ловелас. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18

Я прошелся вдоль бара, и мой выбор пал на самую удивительную старлетку.

Чуть в стороне от хихикающих красавиц сидела девушка, которая выламывалась из общего ряда. Не платиновая, не жгучая, не затянутая в шёлк. Меднокожая брюнетка, с короткой, дерзкой стрижкой «под мальчика» – что для местной моды было почти скандально. Тут все поголовно носят локоны и волны. Не негритянка, индианка. Не в смысле жительница Индии, а скорее представительница коренного, индейского населения. И почти наверняка метиска, слишком уже светлая кожа – бронзовый оттенок едва заметен.

В комплекте шли большие умные серые глаза, потрясающая фигура. Платье на ней было простое, чёрное, без блёсток и разрезов, зато сидело идеально, и в нём она выглядела не товаром, а человеком, случайно забредшим на ярмарку. В руках держала бокал, к которому почти не притрагивалась, и читала – да, изучала какую-то небольшую книжку. И это пока все остальные считывали лица и кошельки подходящих мужчин.

– Вот эту, – сказал я.

Хьюз поднял бровь, но ничего не сказал. Девушка вздрогнула, поставила бокал, убрала книжку в сумочку и подошла. Представилась. Звали её Вивиан.

– Я Кристофер Миллер, издатель – представился я в ответ

– Читала про вас в газетах – девушка стрельнула в меня глазками, потупилась.

Надо бы сразу все про нее выяснить…

– Откуда ты родом, Вивиан?

– Из Северной Каролины, Куалла-Баундари.

Я ждал, намеренно затягивая паузу.

– Я родилась в резервации чероки

Все-таки метиска…

– А лет тебе сколько?

– Двадцать два

– Теперь понятно. Пошли.

Мы пристроились вслед за Хьюзом, который уже вёл свою пару к стеклянной галерее в дальнем конце зала. Вивиан шла рядом со мной, и я заметил, что она нервничает – не показной кокетливой дрожью, а по-настоящему.

– Почему я? – спросила она тихо, чтобы не услышали остальные. – Я же не такая красивая, как они. Посмотрите на Ширли. На Долорес.

Я усмехнулся. В голове сама собой всплыла старая одесская мудрость, и я её ей выдал – вполголоса, наклонившись:

– Красивые часто предают. Знаешь, Вивиан, есть один анекдот. Старый еврей учит молодого. «Якоб, – говорит, – таки никогда не выбирай себе красивую. Красивая может тебя бросить». А Якоб ему: «Дядя Исайя, но ведь и некрасивая может меня бросить». А дядя Исайя: «Да ну и хрен с ней».

Вивиан рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и враз перестала быть зажатой. Хьюз, шедший впереди, услышал, обернулся и расхохотался во весь голос, хлопнув себя по бедру.

– Кит, ты сокровище! Я это запомню.

Его блондинка с брюнеткой переглянулись, не поняв до конца, но на всякий случай заулыбались.

Через стеклянную галерею, по которой вечерний свет ложился голубыми ромбами на мраморный пол, мы подошли ко входу в термы. Здесь стояла охрана – двое крепких парней в белом, и пускали они явно не всех. Гостей перед нами развернули. Но Хьюза пропустили мгновенно, без вопросов, он только небрежно махнул рукой в нашу сторону:

– Это со мной.

За дверями оказалась раздевалка – одна на всех, без разделения на мужскую и женскую, и это смутило девушек куда сильнее, чем всё предыдущее. Ширли и Долорес, такие бойкие у бара, вдруг застеснялись, отворачивались, прикрывались, медлили с застёжками, поглядывая друг на друга. Моя Вивиан и вовсе встала в углу, обхватив себя руками, и было видно, что она впервые в подобном месте и вся эта «римская» затея ей глубоко не по душе. Я первым скинул с себя всю одежду, покрасовался перед честной компании. Даже принял позу античного атлета, напряг мышцы словно Шварценеггер на подиуме мистера Олимпия. Это впечатлило дам. Все уставились сначала на мои плечи, потом изучили пресс и то, что ниже.

– Просто Аполлон! – согласился Хьюз, раздеваясь. Прикрикнул на девушек – А вы чего ждете⁈ Ну ка покажите товар лицом! Туники на скамьях.

Девушки мялись.

– Ну же, цыпочки, живее! – скомандовал Говард, блеснув глазами. – Облачайтесь в имперские одежды. Сегодня мы возвращаем дух великого Рима!

Девушки Хьюза первыми принялись за дело, хотя на их лицах и читалось легкое смущение. Когда Ширли сбросила свое платье, перед нами предстала классическая голливудская фигура «песочные часы» – пышная, сочная, с округлыми бедрами и тяжелой грудью, которая заметно колыхалась при каждом движении. Крупные соски, большие ореолы… Она торопливо натянула тунику. Ткань оказалась до смешного короткой – едва прикрывала бедра, а вырез-декольте доходил чуть ли не до пупка, почти полностью обнажая её пышный бюст.

– О, Ширли, детка, – протянул Хьюз, окинув её оценивающим взглядом хищника. – Твои холмы в этом вырезе выглядят так, словно они прямо сейчас готовы объявить независимость и вывалиться наружу. Надеюсь, ты не растеряешь их по дороге к бассейну?

Ширли тут же густо покраснела, залившись пунцовым румянцем до самых ушей, и попыталась судорожно стянуть края ткани на груди.

Долорес, обладавшая совсем другим типажом – высокой, поджарой фигурой с узким тазом, длинными модельными ногами и небольшой, но очень упругой грудью второго размера – как раз завязывала тесемки своей туники. На ней наряд сидел еще более провокационно: из-за высокого роста подол едва прикрывал её круглые ягодицы. Она наклонилась, чтобы поправить сандалию, и в этот момент Хьюз, оказавшийся рядом, с размаху, от души хлопнул её ладонью по обнаженной попке.

Шлеп!

Долорес звонко взвизгнула, подпрыгнув на месте, и обернулась, прижимая ладонь к горящему следу.

– Говард! – обиженно выдохнула она, но в её глазах мелькнула привычная покорность.

– Не подставляй корму, если не хочешь получить торпеду, дорогая, – ухмыльнулся Хьюз, явно довольный произведенным эффектом.

Вся эта сцена окончательно выбила из колеи мою Вивиан. Она так и стояла в углу, завернувшись в свое простенькое черное платье, бледная, с прикушенной губой. Шагнув ко мне, она легонько коснулась моего плеча. Её пальцы были ледяными.

– Кристофер… – тихо, почти беззвучно прошептала она мне на ухо, косясь на Хьюза. – Я… я не уверена, что смогу. Может, мне лучше уйти? Я чувствую себя не в своей тарелке.

Несмотря на то, что мы говорили тихим шепотом, Хьюз, обладавший феноменальным, почти звериным слухом, когда дело касалось контроля над ситуацией, резко обернулся. Его благодушное настроение испарилось в доли секунды, взгляд сделался жестким, пронзительным.

– У нас здесь все исключительно добровольно, милочка, – громко, отчеканивая каждое слово, произнес Хьюз, делая шаг в её сторону. – Никто никого не держит. Но запомни одну вещь: если ты сейчас уходишь, ты уходишь с этой вечеринки насовсем. А это значит, что ни одной, даже самой крошечной роли ни в одной студии «Большой пятерки» тебе больше не светит. До конца твоих дней. Даже в массовку не возьмут.

Я мысленно чертыхнулся. «Большая пятерка». Говард бил наотмашь. Он имел в виду титанов индустрии: Columbia Pictures, Warner Bros., MGM, Paramount Pictures и 20th Century Fox. Самое ироничное, что его собственная кинокомпания RKO Pictures в этот список сверхгигантов даже не входила, но влияния и связей Хьюза, видимо, вполне хватало, чтобы по одному щелчку пальцев перекрыть кислород любой начинающей актрисе на всех главных студиях Голливуда разом. Он мог уничтожить её карьеру до того, как она начнется.

– Но Лос-Анджелесу всегда нужны официантки, танцовщицы в кабаре и стрип барах – ледяным тоном добавил он, подведя черту. – Выбор за тобой.

Вивиан сглотнула. В её глазах отразилась целая гамма чувств – от смертельной обиды до трезвого, жесткого понимания голливудских правил игры. Она посмотрела на меня, словно ища поддержки, но я лишь пожал плечами. Мечта стоила слишком дорого, чтобы похоронить её в этой раздевалке.

Медленно, дрожащими пальцами Вивиан потянулась к молнии на спине. Платье соскользнуло к её ногам. Девушка сняла черный лифчик, потом пояс с чулками. Финальный аккорд… Вниз поехали трусики.

У нее была потрясающая, очень естественная фигура – аккуратная, подтянутая, с тонкой талией и красивым, плавным переходом к бедрам. Грудь – твердая, аккуратная «двоечка» с нежно-розовыми сосками. Но на фоне дородных студийных девиц Хьюза, Вивиан выглядела слишком натурально для этой эпохи. Подмышками у неё темнела легкая, аккуратная поросль, а в паху красовался вполне заметный, хотя и очень прилично подстриженный, ухоженный маленький темный треугольник волос.

Хьюз тут же прищурился, бесцеремонно разглядывая её интимную зону, и на его лице появилось выражение легкой брезгливости. Он повернулся ко мне:

– Знаешь, Кит, а ведь ты чертовски правильно делаешь, что заставляешь своих «заек» наглухо брить промежность. Теперь, после нашей поездки в Аспен, я наконец-то понимаю, как эти волосы у девок выглядят отвратительно вживую. Просто первобытные заросли какие-то.

Хотя у Вивиан там всё выглядело вовсе не отвратительно, а очень даже эстетично и аккуратно, слова Хьюза ударили по её самолюбию как хлыст. Вспыхнув от стыда, она инстинктивно сжалась, прикрывая ладонями свой паховый треугольник, а локтями пытаясь спрятать обнаженную грудь от его сального, критикующего взгляда.

Я подошел ближе, закрывая девушку от Говарда, подал ей белую тунику. Помог натянуть ее.

Хьюз потерял интерес к девушкам, начал разбираться с нашими тогами. Оказалось, он знает, как правильно навертеть эту простыню, – где заложить складку, через какое плечо перекинуть, где скрепить специальной фибулой.

– Стой ровно, – командовал он мне. – Не дёргайся. Вот так. Через левое. Теперь подбери здесь. Всё, ты римский сенатор. Голосуй за войну с Карфагеном.

Я вытянул вперед руку, показал большим пальцем вниз.

– Карфаген должен быть разрушен!

– Красавчик!

Потом раздвинулись внутренние двери, и мы вошли в сами термы.

Я ожидал многого, но всё равно замер на пороге.

Большой зал под сводчатым потолком, отделанный мрамором – белым, розовым, зеленоватым. Колонны. Бассейн с подсвеченной водой, от которой поднимался пар, отчего весь воздух был влажным, тёплым, пахнущим эвкалиптом и чем-то ещё, тяжёлым, сладким. По периметру – мраморные скамьи и ложа, застеленные тканями. И на этих ложах возлежала вся верхушка Голливуда.

Я узнавал их даже здесь, полураздетых, в тогах и без. Грузный, лысоватый человек с лицом доброго дедушки, который перерезал больше карьер, чем кто-либо в этом городе, – Луис Майер собственной персоной, повелитель «MGM». С ним у нас уже была возможность схлестнуться и Лазарю даже пришлось извиняться передо мной. На нем скакала в позе наездницы невысокая, голосистая блондинка с крупным бюстом. Груди раскачивались вправо влево, и похоже, Луису это нравилось. Периодически он их мял, отвешивал шлепки.

Чуть поодаль – сам хозяин, Дэррил Занук, жилистый, с вечной сигарой, окружённый стайкой щебечущих девиц в туниках. Одна из них ему сосала, стоя на коленях перед скамьей. Одну руку он положил ей на затылок, другую, пальцами засунул пальцы в промежность второй девушке и двигал там. Та театрально стонала.

Два пузатых, седых мужика на третьей скамье имели спереди и сзади высокую кучерявую негритянку. Причем они сцепили руки, двигались синхронно. Девушка же успевала подмахивать обоим, да еще скосить на меня глаза, когда мы появились в термах. Профессионалка!

– Кто это? – я кивнул Хьюзу на пузатых

– О, Это страшные люди, Кит. Барни Балабан – глава Парамаунта и Джек Уорнер – глава Warner Bros. Небось поспорили, кто быстрее кончит.

Говард вообще не удивился этой странной оргии. Девушки же раскрыли рты, застыли соляными столбами.

Слева от кинодеятелей, на мраморные скамьях, без девушек и с кубком в руках сидел совсем толстый мужчина, с залысинами и в очках. Они периодически запотевали, он отставлял кубок, протирал их. И внимательно следил за оргией. Товарищ прямо из анекдота – расценки в публичном доме: половой акт– 30 долларов, подглядывание за

половым актом −50 долларов, подглядывание за подглядывающим за половым актом – 100 долларов Заметив нас, стодолларовый товарищ, приглашающе помахал рукой.

– Ну, пошли знакомиться Вассерманом – Хьюз отвесил новый шлепок по попке Долорес, слегка подтолкнул вперед Ширли

– Он возглавляет какую-то крупную студию? Коламбию?

– О нет. Хуже. Это серый кардинал Голливуда, самый влиятельный человек Лос-Анджелеса. Все студии от него зависят и пляшут под его дудку. Это Лью Вассерман глава и владелец агентства MCA.

– Я ничего не понимаю. Всего лишь агентства?

– Он главный рабовладелец Голливуда. Во-первых, он всем рулит в гильдии киноактеров, Рейган у него там на посылках. Лью может остановить и порушить стачкой съемки любого фильма через профсоюз. Во-вторых, все кинозвезды – нынешние и начинающие – у него в агентстве на долгосрочном контракте с гигантскими штрафами. Пернуть боятся без его приказа. И его плотно прикрывает мафия. Имей в виду… Это не тот человек, с которым стоит ссориться!

Глава 19

Сразу после рукопожатия с Вассерманом, Хьюз махнул нашим спутницам в сторону бассейна.

– Девочки, идите поплещитесь пока. Согрейтесь. Потом мы вами займёмся.

Ширли, Долорес и моя Вивиан переглянулись с явным облегчением – особенно Вивиан, у которой будто гора с плеч, – и чуть ли не бегом помчались к парящей воде, придерживая короткие подолы. Я проводил их взглядом и повернулся к двоим самым опасным людям в зале. Хьюза тоже не стоило списывать со счетов.

Лью Вассерман не поднялся мне навстречу – такие люди не встают, к ним подходят. Он протёр запотевшие очки краем тоги, водрузил их обратно и оглядел меня медленно, как скототорговец на ярмарке.

– Значит, вот вы какой, Миллер. – Голос тихий, ровный, без нажима – голос человека, которому незачем повышать тон, потому что все и так замолкают, когда он говорит. – Какой-то вы очень молодой! Скажите-ка мне одну вещь. Откуда у начинающего издателя журнала с голыми девицами вдруг взялись четыре сценария, каких в этом городе никогда не писал? Только не рассказывайте, что сами. Не поверю.

Вот оно. Уже всё всё знают. Занук прочитал, разболтал, и теперь весь этот гадюшник в курсе, что у меня в продюсерском портфолио.

Две обнажённые служанки поднесли нам с Хьюзом вино – тяжёлые серебряные кубки, запотевшие от холода. Я принял свой, отпил. Терпкое, тёплое от ладоней, с привкусом смолы. Выдержал паузу – ровно такую, чтобы Вассерман понял: я не тороплюсь оправдываться.

– Можете верить, можете не верить, мистер Вассерман. Но тюрьма очень придаёт мотивации в жизни. А главное – там нечего делать. Скучно. Берёшь карандаш и пишешь.

Хьюз хохотнул, расплескав вино.

– Слышишь, Лью? Парень три недели в окружной отсидел и вышел с четырьмя хитами. – И, посерьёзнев, наклонился к Вассерману: – Не топи его на старте. Пусть попробует силы в кино. Уверен, всем интересно, что выйдет.

Вассерман пожевал губами, глядя поверх очков на скамьи возле бассейн, где догорала оргия – девушки по одной выбирались из пузанов и тянулись к воде, «кинопатриции» лениво наматывали тоги.

– Я-то не буду, – сказал он наконец. – А вот желающие найдутся. – Кивок в сторону скамей. – Этот город не любит чужаков с деньгами, которые умеют то, чего не умеют свои.

Оргия окончательно выдыхалась, последим со вскриком «отстрелялся» на попу негритянки Барни Балабан из Парамаунта. И как только в зале запахло окончанием, кинобоссы потянулись к нам – по одному, как акулы на запах. Подходили, знакомились, жали мне руку, сыпали вопросами и шуточками.

– Так это вы решили подвинуть Большую пятёрку? – Это Уорнер, мокрый, краснолицый, благодушный после своих утех. – А вытянете, молодой человек? Тут вода глубокая. Тонут быстро.

Майер – тот самый Майер, повелитель MGM, с которым мы уже схлестнулись на премьере и которому пришлось передо мной извиняться, – оглядел меня с кривой усмешкой и обратился ко всем сразу:

– Вы с ним поосторожнее, господа. Он такой, что палец в рот не клади. Я его с премьеры своей картины хотел выставить за внешний вид – так знаете, с кем он явился? С Полли Адлер! Она у него в «Ловеласе» работает!

По кругу прошёл уважительный гул. Имя Полли в этом городе значило больше любой рекомендации – все они в молодости через её заведения прошли, и все знали, что эта женщина помнит всё.

– А сценарии у него мощные, – вступил Занук, разжигая потухшую сигару. – Я читал. Говорю вам как есть: это будут шедевры. Такого ещё не снимали.

Пора было брать слово, пока меня окончательно не превратили в ярмарочную диковину.

– Господа. – Я поднял кубок, и они притихли. – Я вам не враг и не соперник. Послушайте деловое предложение. Во-первых: вам всем нужны хорошие рецензии и тёплые отзывы на ваши картины. У «Ловеласа» в марте тираж – пятьсот тысяч. Это больше, чем у «Эсквайра» и «Лайфа» вместе взятых.

По кругу пронёсся общий ах. Цифра ударила точно – для этих людей тираж картин был не абстракцией, а понятной валютой.

– Это во-первых. Во-вторых – по моей продюсерской компании. Сейчас у меня на руках четыре очень удачных сценария. Один я отдаю Говарду – снимем вместе с RKO. Остальные три готов честно распределить между студиями «пятёрки». Чтоб все могли заработать.

– Ох, зря Кон не приехал! – расхохотался Уорнер. – «Коламбия» пролетает мимо кассы! Ну что, разыграем монеткой? Нас тут четверо, а сценариев три.

– У меня одно условие. – Я сказал это быстро, пока азарт не остыл. – Чтобы во всех трёх фильмах снималась мисс Монро в главной женской роли.

И в ту же секунду меня кольнула неприятная, холодная мысль – а была ли сама Мэрилин на этих оргиях, когда была старлеткой? Я отогнал её. Не время.

Занук поморщился – Монро была его контрактной актрисой, его головной болью, его собственностью, и делиться ею он не любил. Сигара в его зубах нервно дёрнулась. Но четыре пары глаз смотрели на него, и отказ выглядел бы мелочно.

– Чёрт с тобой, – буркнул он наконец. – Отпущу её на эти съёмки. За процент от кассы.

Монетки ни у кого в тогах, разумеется, не нашлось. Разыгрывали на пальцах – камень, ножницы, бумага, как мальчишки во дворе, четверо самых могущественных людей Голливуда, полуголые, в простынях, под мраморными сводами.

Я кивнул сначала Хьюзу и он, не разыгрывая, сказал:

– Я беру «Смертельное оружие». Мне сказали там про копов, стрельба, взрывы – это моё. RKO такое любит.

– Там второй напарник негр – осторожно заметил Занук

– Ну и хер с ним, сейчас цветным послабления дают. Слышали про решение в Вашингтоне по юридическим школам?

Все кивнули.

– Точно вам говорю, в этом или следующем году сегрегацию отменят, так что мы с негром-копом будем в струе. Ну и вы знаете, как сейчас растут кассовые сборы у цветного населения в кинотеатрах.

Все опять покивали.

Дальше пошла игра на выбывание. Занук выбросил ножницы, Уорнер, Кон и Майер бумагу.

– «На гребне волны», – Занук выдохнул дым. – Сёрфинг, молодёжь, солнце. Под мою аудиторию. И Монро в купальнике – касса обеспечена. Какие условия, Кит?

Я пожал плечами:

– Доходы и расходы пополам. Я даю сценарий, вкладываюсь половиной бюджета, вы даете площадку, актеров, продакшен и берете на себя рекламу. Так понимаю, так многие продюсерские компании работают с «большой пятеркой».

И это не вызвало протестов. Условия и правда, были стандартными.

Следующий тур. Уорнер выдал ножницы, Майер и Барни опять бумагу.

– Тогда мне «Крепкий орешек», – кивнул киномагнат довольный. – Один мужик против целой банды в небоскрёбе. Мы в Уорнере такое снимем без проблем.

Последний тур, разыгрывается «Привидение». Барни против Майера. И… удача улыбнулась Лазарю. Камень против ножниц.

Глава Парамаунта побагровел, отшвырнул край тоги и разразился такой отборной матерной тирадой, что даже видавшие виды боссы поморщились. Махнул рукой в сторону бассейна, начал подзывать девушек – мол, к чёрту всё, пойду развлекаться дальше.

– Барни. Подожди. – Занук остановил его, и в голосе хозяина появилась другая нота – не игривая, деловая. – Нам ещё надо решить главный вопрос. Ради которого мы сегодня и собрались.

Все закивали. И повернулись ко мне.

Занук подошёл вплотную, вынул сигару и погрозил мне ею, как пальцем.

– Ладно. Пусть присутствует. Но рот на замок, договорились, Кит? Раз ты теперь в нашем клубе – запомни его первое правило. Полная конфиденциальность. Что услышал здесь – здесь и осталось. Иначе мы тебя со света сживем, пикнуть не успеешь.

Я ничего не понимал. Но кивнул – медленно, серьёзно, как человек, которого только что приняли в нечто, чего он пока не разглядел.

Вассерман допил кубок до дна. Перевернул его, стряхнул на мрамор последние капли. И в наступившей тишине, под плеск воды в бассейне, тихо произнёс:

– Давайте решать по «Оскару». Кто какой приз возьмёт в этом году.

* * *

Я решил, что ослышался. Да не может такого быть!

«Давайте решать по „Оскару“. Кто какой приз возьмёт…». Я стоял в дурацкой простыне с кубком в руке и ждал, что сейчас кто-нибудь засмеётся – мол, шутка, разыгрываем новичка, ха-ха-ха. Но никто не смеялся. Вассерман смотрел на меня поверх запотевших очков спокойно, буднично, как бухгалтер перед раскрытым гроссбухом, и до меня медленно, тяжело, как ледяная вода за шиворот, начало доходить.

Я-то думал – как всякий нормальный человек, выросший на легенде о «золотом рыцаре», – что киноакадемики голосуют. Тайно. Бюллетени, конверты, независимая аудиторская контора, драматическая пауза, «and the winner is». Я искренне полагал, что там, за кулисами, есть хоть какая-то честная случайность, борьба, интрига. А оказалось – вот оно как устроено. Главные награды делят здесь. В термах. Потные полуголые пузатые киномагнаты в тогах, только что слезшие с молоденьких актрис. Да, вот прямо сейчас, между третьим кубком вина и новой оргией в бассейне, они распишут, кому достанется самая желанная статуэтка в мире!

Я постарался, чтобы лицо меня не выдало. Рот на замок, как велел Занук. Но внутри всё переворачивалось.

Делёж шёл деловито, без лишних эмоций – так распределяют квоты на поставку, а не венчают художников. Вассерман вёл, остальные торговались и временами собачились. Лью их осаживал, вспоминал какие-то предыдущие года, когда распределяли все по-другому.

Главный приз, лучший фильм, без споров отписали «Величайшему шоу мира» Демилля. Аргумент звучал не «лучшая картина года», а сугубо коммерческий: цирковой эпос собрал огромную кассу, Демилль – патриарх, которого пора уважить, а главное – фильм безопасный, аполитичный, в разгар маккартистской травли это важно. «Парамаунту» на коне, Барни даже оттаял, после того, как ему не достался сценарий.

Режиссёрскую награду Вассерман предложил отдать Джону Форду за «Тихого человека». Тут даже торга не было – Форд брал своего четвёртого «Оскара», это считалось данью живому классику, и спорить никто не стал.

А вот за лучшего актёра завязалась настоящая возня. Барни, всё ещё кипевший после проигрыша в «камень-ножницы-бумага», полез проталкивать своего. Но его быстро осадили: согласованный кандидат – Гэри Купер за «Ровно в полдень». Логика опять не имела отношения к игре актёра. Купер – символ старого, правильного Голливуда, икона, и – деталь, от которой меня передёрнуло, – сам вестерн негласно читался как ответ индустрии на маккартистскую охоту, фильм про одинокого шерифа, которого все бросили. Дать Куперу – значило послать сигнал, не подставившись лично. Чистая политика под видом искусства.

Лучшую актрису отдавали Ширли Бут за «Вернись, малышка Шеба» – дебютантке в кино, пришедшей с Бродвея. И тут я впервые понял механику до конца, потому что Занук, попыхивая сигарой, объяснил вслух, как ребёнку: молодую звезду на главный приз пускать нельзя – зазнается, начнёт требовать денег, выйдет из-под контракта. А Бут – театральная актриса, не из их системы, ей статуэтку дать безопасно: пошумит, пропиарится и уедет обратно в свой Нью-Йорк, контрактным примадоннам дорогу не перейдёт. Награду здесь использовали не чтобы возвысить, а чтобы не возвысить лишнего.

Второплановые роли раскидали быстро, под занавес, как мелочь. Энтони Куинну – за «Вива, Сапата!», и Занук тут же отметил, что это его, фоксовская, картина, так что приз идёт в его копилку. Глории Грэм – за «Злые и красивые», и я уловил, что и тут расчёт: фильм MGM как раз про то, какой Голливуд циничный и пожирающий, и наградить его – изящный жест, индустрия похлопала себя по плечу за «смелую самокритику», ничем при этом не рискуя.

Я слушал и офигивал. Не от ханжества – я сам собирался строить машину компромата и в моральные арбитры не нанимался. Холодело от масштаба лицемерия. Вся Америка 19 марта сядет к телевизорам – впервые в истории «Оскар» покажут в прямом эфире, – миллионы людей будут затаив дыхание ждать, кто же победит, будут плакать вместе с лауреатами, верить в торжество таланта и справедливости. А справедливость уже разложена по карманам, здесь, в эвкалиптовом пару, между шлепком по чужой заднице и глотком тёплого вина. Победители уже назначены. Конверты, аудиторы, драматические паузы – всё это театр для публики и для камер. Декорация.

Майер, поймав, видимо, что-то в моём лице, благодушно похлопал меня по плечу мокрой ладонью.

– Что, Кит, в шоке? Привыкай. Кино – это бизнес, а не лотерея. Красочную лотерею мы показываем зрителям.

Я выдавил улыбку и кивнул. Рот на замок. Но про себя я в эту минуту думал совсем другое: что вот сейчас, в этом зале, мне показали не делёж золочёных болванчиков. Мне показали, как на самом деле работает власть в этом городе – кто кому что назначает и за какие услуги. И что человек, у которого в руках окажется список, кто, что и за что здесь получил, будет держать Голливуд за горло крепче, чем все мои зеркала и микрофоны в «Мокамбо» вместе взятые.

Я отпил вина и постарался запомнить каждое слово.