Текст книги "Ловелас. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Поместье Хьюзе впечатляло.

Кадиллак свернул с шоссе вправо, на грунтовую расчищенную дорогу, между двух высоких столбов с резной деревянной вывеской: «HUGHES RANCH». Дальше – крутая дуга через заросли тёмного ельника, ещё минуты три – и мы выкатились на широкую поляну, к которой террасами поднимались склоны.

И вот тут я остановил дыхание во второй раз за час.

Ранчо Хьюза в Снаумасс-Вэлли – это была усадьба, какиев моей прошлой жизни строят разве что олигархи третьей волны где-нибудь на Алтае, и то с переплатой. Центральный лодж – двухэтажный сруб из тёмного кедра, с высокими стрельчатыми окнами в торцах, с каменным цоколем, с крытой галереей по периметру второго этажа. Перед лоджем – каменный въезд с двумя высокими столбами и подвесным фонарём. Вокруг центрального лоджа – россыпь отдельных шале, каждый чуть поменьше, в том же стиле: бревенчатые стены, высокие крыши, маленькие крылечки. Я насчитал шесть отдельных шале по периметру поляны, плюс отдельный длинный конюшенный амбар на дальней стороне (даже здесь, на двух с половиной тысячах метров, у Хьюза были лошади!), плюс отдельный длинный приземистый дом с дымом из трубы. На дальнем плане за всем этим – белые вершины гор.

Кадиллаки остановились у крыльца центрального лоджа. Нас встречали – двое. Высокий пожилой мужчина в шерстяном пальто с шарфом, очевидно, управляющий, и женщина средних лет в светло-сером жакете с папкой в руках. Без улыбок, но с тем особым деловым выражением, какое у профессионалов западного сервиса.

– Мистер Миллер, – мужчина приподнял шляпу. – Эд Браун, управляющий ранчо. Это миссис Шеферд, заведует домом и кухней. Добро пожаловать.

– Спасибо, Эд. А где сам мистер Хьюз?

Браун показал в сторону гор. – У мистера Хьюза сегодня вечернее катание с партнерами из Нью-Йорка. Прибыли банкиры с Уолл-Стрит. Он приносит свои извинения. Мистер Хьюз распорядился разместить вас максимально комфортно и попросил передать, что присоединится к вам сегодня вечером, к позднему ужину. Стол накроют в большом зале лоджа к одиннадцати.

Я кивнул. Хьюз – это Хьюз. Если он не приехал лично встречать гостя, которому сам же выслал самолёт, – это либо демонстрация дистанции, либо случилось что-то важнее меня. Судя по банкирам из Нью-Йорка – это второе.

– Понял. Эд, давайте заселяться. Нас, видите ли, больше прибыло… Я оглянулся на перемещающегося с ноги на ногу Хью, крутящего головой Хэнка. Зайки выстроились в линию позади нас. Прямо ровная шеренга!

– Это не проблема, мистер Миллер. – Шеферд раскрыла свою папку. – Главный лодж – это ваш. Левая спальня на втором этаже – для мисс… – она запнулась, посмотрела на меня вопросительно.

– Для Сьюзен. – Я выбрал одну из близняшек, решил поселить рядом с собой.

– А правая спальня…

– Для Рейчел!

В итоге расселением рулил я сам. Заглядывал в планшет Шеферд, принимал решения. На втором этаже со мной поселились Рейчел и Сьюзен, в отдельные шале отправились Хэнк, Хью и остальные девушки. В процессе выяснилось, что сам Хьюз обитает на третьем этаже, один. Никаких подруг-актрис на рачно не было.

После того, как все утряслось, Эд распахнул двери лоджа. – Багаж по комнатам разнесут в течение десяти минут. У каждого шале – отдельный камин, дрова на крыльце, в шкафу – шоколад, виски, кофе. Для лыжных занятий завтра инструктор будет в восемь утра в зале экипировки – он в подвальном этаже, я провожу. Вот тот дальний дом – управляющий показал на приземистое здание – Это подогреваемый бассейн, двадцать пять футов в длину. Подогрев работает круглосуточно – вода стабильно держится около восьмидесяти двух градусов по Фаренгейту. Там есть открытая зона, можно купаться даже в снег, очень рекомендую.

Как же задолбали эти американские меры площади, длины и температуры! Кажется Фаренгейта надо делить на три, чтобы получить Цельсия. Около двадцати восьми градусов получается…

– Рядом, отдельным павильоном, – продолжал вещать Эд – крытый горячий гидробассейн из кедровых брусьев, на восемь персон, мистер Хьюз называет его термопул. Туда обычно ходят после лыж, расслабить мышцы. Полотенца и халаты – в раздевалке у павильона, всегда свежие, меняются дважды в день.

У Шерил, которая стояла в трёх шагах позади меня и слышала всё, изо рта раздался тихий, абсолютно непроизвольный «о-о-о». Сью повторила «о-о-о» вторым голосом. Близнецы.

– Эд. – Я обернулся к управляющему. – Маленькая проблема. У моих девушек с собой только лыжная экипировка. О бассейне я их не предупредил, потому что сам не знал. У них, я уверен, купальников с собой нет. И у меня самого плавок, кстати, тоже.

Браун улыбнулся в усы – впервые за всю встречу.

– Мистер Миллер. Это не проблема. У нас в раздевалке павильона полный запас. Купальники женские всех размеров – от «Эс» до «Эль», тридцать комплектов разных моделей, новые, в упаковке. Мужские плавки – пятнадцать комплектов, тоже все размеры. Халаты, тапочки, шапочки для бассейна. Мистер Хьюз исходит из принципа, что гость не должен ничего привозить с собой, кроме хорошего настроения. Для всех остальных потребностей дом готов.– Понял.Из-за моей спины раздался уже не «о-о-о», а полноценный визг – Шерил радостно повисла на Сью, Сью повисла на Кристи, Кристи в свою очередь схватила за рукав Камиллу. Цепная реакция. Рейчел стояла чуть в стороне, но тоже не сдержалась – закусила губу и улыбнулась.

– Камилла! – заорала Шерил. – Завтра после лыж – сразу в термопул! Я тебя там утоплю!

– Так, тихо! – оборвал я эту визготню – Идем заселяться. Чтобы одели к ужину костюмы заек, это понятно?

Девушки дружно кивнули. Мой же взгляд упал на Хефнера. Какой-то он потрепанный, надо его приодеть.

– Хью – я подошел к нему, кивнул в сторону чемоданов, что выгружали из багажников лимузинов – У нас с тобой примерно одинаковый рост, возьмешь мой синий костюм. Договорились?

Хефнер кивнул, так же тихо спросил:

– Мы тут надолго?– На четыре дня. У меня важные переговоры с Хьюзом. Если они пройдут удачно, то наша с тобой жизнь сильно изменится. У тебя будет важная, ответственная работа. – Какая? Я наклонился к уху Хефа: – Захватывать империю Херста!

* * *

Зайки разлетелись по своим домикам, Хэнк пошел помочь им с багажом. Он выбрал дальнее шале и я его сразу предупредил, чтобы не расслаблялся. С утра тренировка, пробежка…

Я же под ручки со Сью и Рейчел вошёл в главный лодж. Внутри – тёплый сухой воздух, пахнущий смолой, кедром и горящими в большом каменном камине дровами. Высокий двусветный зал с массивными деревянными балками. Огромный ковёр с индейским узором у камина. Длинный обеденный стол на двенадцать кресел. Лестница на второй этаж, ведущая на галерею со спальнями. На столике у окна – открытая бутылка калифорнийского кьянти, два бокала, тарелка с сыром и крекерами. Записка от руки на хорошей бумаге:

«Кит, добро пожаловать. Расслабьтесь с дороги. До одиннадцати. – Х.» Подпись – короткая, размашистая, единственной буквой. Я снял пальто, повесил его на крючок у двери, налил себе пол-бокала кьянти, подошёл к камину и сел в кресло. Девушки принялись бродить по залу, разглядывая рыцарские доспехи на стенах. Кучеряво живет Хьюз!

* * *

Ужин был назначен на одиннадцать вечера, к десяти тридцати все собрались в главном лодже. Я переоделся в обычный костюм с галстуком, а вот зайки щеголяли, в фирменных корсетах поверх чёрных колготок, в туфлях на высоких каблуках, с уложенными волосами и аккуратной вечерней косметикой. Разумеется, были и ушки, которые девуше смущали больше, чем вываливающиеся из декольте сиськи.

Стол был уже накрыт – длинный, на семь персон, с белой скатертью, серебром, хрусталём, тремя серебряными канделябрами по центру. Причем, Браун сначала осведомился, кто из гостей будет на званном ужине. Хэнка я сразу отцепил от паровоза, ему нечего делать в такой компании. Насчет Хью задумался. Но потом тоже решил не торопить события. Пусть отоспится, отъестся. Ужин Браун обещал принести прямо в шале парням. Маленькая стереосистема в углу играла Вивальди – «Зима» из «Времён года». Тихий, ненавязчивый, абсолютно европейский фон. Запах копчёного мяса и сосны от камина. В большой каменной чаше у входа пылал огонь.

И ровно в десять сорок пять – Эд Браун у дверного проёма повернулся к окну и торжественно произнёс:

– Мистер Хьюз прибыл.

Мы все обернулись.

По заснеженному склону, спускающемуся от ельника к лоджу, в свете двух больших электрических фонарей у крыльца – нёсся всадник. Не быстрой рысью, а ровным галопом, поднимая фонтанчики снега из-под копыт. Лошадь – крупная, светло-серая, с тёмной гривой, в простой кожаной сбруе. Всадник – крепкий мужчина в чёрной утеплённой ковбойской куртке и широкополой шляпе. А за лошадью – на длинной верёвке, привязанной к задней луке седла, – на горных лыжах, в полусогнутой стойке, в чёрной парке, лыжной шапочке и тёмных очках – скользил Говард Хьюз.

Он держал верёвку обеими руками. Сильно откинувшись назад. Скорость – на глаз пятнадцать-двадцать километров в час. Лошадь шла по укатанной снежной дорожке, всадник профессионально выдерживал ритм. Хьюз за лошадью смотрелся так, как смотрятся опытные водные лыжники за катером – с той же расслабленной устойчивостью.

Сью у окна тихо ахнула. Камилла перекрестилась. Да… Красиво понтуется Хьюз, ничего не скажешь.

Лошадь дошла до площадки перед крыльцом, всадник плавно перевёл её на шаг. Хьюз отцепил верёвку от пояса, отпустил её, проехал по инерции ещё метров пятнадцать – и эффектно затормозил классическим лыжным «плугом» в полутора метрах от ступенек. Снег фонтаном взметнулся ему на ботинки.

Эд Браун уже был у крыльца – он подхватил у Хьюза палки, помог ему отстегнуть крепления. Хьюз снял очки, сунул их в нагрудный карман парки, потёр глаза, поправил шапку. И широким, абсолютно уверенным шагом поднялся к нам в лодж.

Я шагнул ему навстречу.

И тут он, не дав мне даже руку протянуть, шагнул сам и обнял меня по-крепкому, по-мужски, по-американски – двумя руками за плечи, прижавшись щекой к щеке справа и слева, – как итальянец встречает крестника после двадцати лет разлуки.

– Кит, – пробасил он мне в ухо. – Спасибо, что прилетел. Я с этими банкирами катался на верхнем гребне, чёрт бы их побрал. К ужину никак не успевал по серпантину.

– Говард, ради бога… Ты и так нам всем устроил отличный отпуск!

Он отстранился, держа меня за плечи на расстоянии вытянутой руки, и внимательно меня рассмотрел. Лицо у него было обветренное, со следами горного солнца, с глубокими морщинками у глаз. Но я отметил – кожа на скулах чуть желтоватая, глаза какие-то мутные.

– Хороший костюм. Дорогой?

– От Брукс.

– Я шью в Лондоне. Гивз и Хоукс на Сэвил-Роу, знаешь?

– Слышал.

– Сорок лет один и тот же закройщик, старик Перри. Уйдёт он на пенсию – пойду к Хантсману.

Потом Хьюз медленно перевёл взгляд через моё плечо. На стол. На заек, выстроившихся в живописную линейку у длинной стороны стола, как почётный караул. И присвистнул – длинно, низко, по-ковбойски.

– Ну, Миллер. Какие девчонки аппетитные! Это, я понимаю, новый уровень.

Он покачал головой – не в смысле «нет», а в смысле «ничего себе». Прошёл мимо меня к столу, оглядывая каждую из заек по очереди. Не пошлым взглядом – а оценивающим, как старый коллекционер, разглядывающий хорошую новую коллекцию редких пород.

– Знакомь!

Я представил сначала близняшек.

– Это Шерил и Сьюзен Уайтхэд.

Потом ход дошел до Кристи.

– Мисс Лафлин.

– Просто Кристи – та улыбнулась, подала руку. Хьюз поцеловал ее.

Ага, пошла движуха…

– Камилла Эрнандес. Наша кубинская зажигалочка!

– Да это целый костер! – тут же отреагировал Говард

– Рейчел Куинн. Студентка из UCLA.

Ход дошел до блондинки.

– Мисс Куинн. – Хьюз остался перед Рейчел чуть дольше– У вас очень красивые и умные глаза. Это редкое сочетание.

Рейчел чуть-чуть покраснела и пробормотала «спасибо, мистер Хьюз». Зацепило, видимо.

Хьюз, не теряя темпа, прошёл к торцу стола, к большому креслу во главе. Сел. Жестом пригласил остальных садиться. Зайки расселись по местам – я их рассадил заранее продуманному плану: Шерил по правую руку от Хьюза, Кристи слева. Девушки сразу вовлекли магната в разговор насчет приборов, какой для чего. Любому мужчине приятно поучить таких красавиц, которые хлопают глазками, ахают…. Сам сел вместе с Рейчел, напротив Сью и Камилла.

И начался ужин.

Подавали обстоятельно. Сначала – три холодные закуски на серебряных овальных блюдах: тонко нарезанный копчёный лосось, выложенный розочками поверх кружочков лимона; паштет из утиной печени с засахаренной клюквой; и тарелка горного сыра. К закускам – лёгкое белое из Сонома-Вэлли в высоких бокалах.

Потом – суп. Густая горячая консоме с маленькими равиоли из оленины и петрушкой. У меня от горного воздуха разыгрался аппетит до неприличия – я мигом уработал всю тарелку, сожалея, что наедаюсь на ночь.

На основное – главное блюдо вечера. Жареное седло барашка на кости, в розмариновой корочке, с гарниром из печёных корнеплодов – пастернак, морковь, белый репчатый лук, дольки яблока. К мясу – старое каберне «Луи Латур» сорок пятого года. К этому моменту разговор за столом стал совсем раскованным, Хьюз шутил не переставая, девушки хохотали, рассказывали о своих съемках. Я то и дело ловил взгляд Говарда на себе. Мол, «ну ты и ухарь!». Потом Хьюз байки про авиацию травил как заправский старый ловелас – аварии, посадки в сложных метеоусловиях…

На десерт подали горячий пирог с местной голубикой и шарик ванильного мороженого сверху, плюс капля рома по краю тарелки, который вспыхнул маленьким голубым огоньком после того, как его Зиппо поджег Эд.

Зайки ахнули хором. Хьюз посмотрел на меня через стол и неожиданно мне подмигнул, кивнул в сторону лестницы:

– Пока девушки пробуют десерт, пойдем, перекурим. Заодно и поговорим!

Что же… Кажется, Хьюз не любит откладывать все в долгий ящик – похоже именно сейчас состоится главный разговор.

Глава 4

Курительная в правом крыле лоджа была небольшой – метров двадцать пять – но обставленной по высшему разряду. Два массивных кожаных кресла «Честерфилд» цвета тёмно-зелёного бутылочного стекла, расположенные по бокам от низкого мраморного столика. Камин с потрескивающими дровами. Стены отделаны панелями из тёмной вишни. Над камином – большой холст: чёрно-белая фотография «Геркулеса H-4» в первом и единственном полёте над гаванью Лонг-Бич сорок седьмого года, в массивной деревянной раме. Запах кубинского табака, кедровых поленьев, въевшийся в эту комнату за годы.

Хьюз молча подошёл к низкому шкафчику, открыл его. Достал бутылку «Лагавулина» – шотландский айлай односолодовый, лет шестнадцати, как я мог судить по цвету. Налил два бокала-стакана с толстым дном. Принёс один мне, поставил. Сел напротив.

И, не комментируя, не пряча – открыто, прямо при мне – достал из нагрудного кармана пиджака маленькую серебряную таблетницу с гравировкой «H. R. H.». Открыл. На дне лежали белые таблетки. Достал две, положил на язык. Запил большим глотком «Лагавулина». Глаза прикрыл на секунду.

– Кодеин, – он сам пояснил, не открывая глаз. – Обезболивающее. У меня в сорок шестом была авария на тестовых испытаниях моего ХФ-11. Сильно расшибся – раздроблена левая ключица, четыре сломанных ребра, ожоги третьей степени на левой стороне груди, гематома лёгкого. Полгода пролежал в госпитале. С тех пор боль в плече при перемене погоды, при нагрузке, при стрессе. Особенно в горах. Сегодня вот покатался – теперь горит до утра, как тысяча чертей. Кодеин снимает.

– Говард… – Я постарался произнести это нейтрально. – Может, тебе тогда не стоит с гор-то? Если каждый раз – кодеин потом?

Особенно, если его еще «полировать» алкашкой… Но об этом я говорить не стал.

– Кит. – Он открыл глаза, посмотрел на меня устало, без обиды. – Если я перестану кататься, летать, чинить моторы своими руками и трахать стюардесс – я через два года умру от скуки. У меня жизнь стоит из трех главных занятий. Авиация, бизнес и женщины.

– А кино⁈ – удивился я

Хьюз теперь посмотрел на меня снисходительно.

– Весь Голливуд возник и существует, чтобы отмывать деньги и экономить на налогах.

– Ага, ясно…

Вообще запивать кодеин шестнадцатилетним «Лагавулином» это, между прочим, на медицинском языке называется потенцирование. После такого едет башка напрочь, отваливается печень. Неудивительно, что потом, через десять-пятнадцать лет от Хьюза останется только тень. И эта тень будет жить в номере в гостинице «Дезерт-Инн» в Лас-Вегасе, не выходя на улицу, с нестриженными волосами и ногтями длиной в десять сантиметров.

– К делу, Говард. Зачем ты меня позвал?

Он медленно отпил «Лагавулина».

– Хёрсты. Травят меня уже почти двадцать лет, не давая работать спокойно. С тех пор, как я выкупил РКО в сорок восьмом – каждый день в их колонках. Каждую несостоявшуюся сделку пропесочивают, каждую несостоявшуюся свадьбу. Дошли до того, что их журналисты выкрали мою больничную выписку! Я терпел, пока был жив старик. Старший Хёрст был мощь. Сила. Великий человек, что бы я лично к нему ни чувствовал – построил с нуля империю, чего нельзя не уважать. С ним бы я не решился воевать. Не моего уровня было все это.

– А с младшим?

– А младший, Кит, – сопляк. – Хьюз произнёс это с той особой тихой яростью, какая бывает у людей, два десятилетия копивших обиду. – Управляет он Херст Корпорейшен с осени пятьдесят первого. И за эти полтора года – он её сначала довёл до состояния, в котором она проедает оборотные средства. А потом – что ещё хуже – он подставился с эмиссией векселей.

Я приподнял бровь.

– Векселей?

И тут Говард сел в кресло удобнее, повернул бокал в руке, и стал рассказывать.

Сначала Хьюз дал мне общую картину. Империя Уильяма Рэндольфа Хёрста – это не одна корпорация и не публичный акционерный холдинг. Это сложно устроенный семейный фонд, «William Randolph Hearst Family Trust», созданный ещё при жизни старика. Фонд владеет долями во всех активах одновременно. Акций самой материнской компании – «Hearst Corporation» – на бирже нет, никогда не было. Хёрст-старший принципиально держал бизнес закрытым, потому что не хотел делиться властью ни с акционерами, ни с инвесторами, ни даже с собственным советом директоров. Все решения шли через семью и попечителей.

Активы. Хьюз перечислял их мне почти на память, без бумаг. Пятнадцать ежедневных газет в крупнейших городах – «Лос-Анджелес Икзаминер», «Лос-Анджелес Геральд-Экспресс», «Сан-Франциско Икзаминер», «Нью-Йорк Джорнал-Американ», «Балтимор Ньюс-Пост», «Бостон Рекорд», «Чикаго Хералд-Американ», «Детройт Таймс», «Питтсбург Сан-Телеграф», и ещё с полдюжины. Полтора десятка журналов – «Космополитан», «Гуд Хаускипинг», «Харперз Базар», «Таун энд Кантри», «Хаус Бьютифул», «Поплар Меканикс», «Спортинг Лайф», и так далее. Несколько десятков радиостанций по всем США, преимущественно крупного формата, в больших городах. Новостное агентство «International News Service» – конкурент Ассошиэйтед Пресс и Юнайтед Пресс. Доли в нескольких региональных телестудиях – в Сан-Антонио, Балтиморе, Питтсбурге, и – что важно – большая позиция в строящейся сети телеканалов на Восточном побережье.

Тут я внутренне напрягся. ТВ. Сейчас, в пятьдесят третьем, телевидение – это ещё новая, странная, экзотическая отрасль, которой большинство капиталистов не доверяют. К концу пятидесятых – она уже самый прибыльный медиабизнес в Америке. К шестидесятым – единственный реальный канал политического влияния. К концу века – империя, на которой стоит вся медийная Америка вплоть до прихода интернета. И у Хёрстов в этих «золотых приисках» сейчас серьёзная позиция.

Дальше – обороты и долг. Все печатные издания и радиостанции Хёрста суммарно генерируют выручки около одиннадцати миллионов долларов в месяц. Чистая прибыль до смерти старика была порядка девяти-десяти процентов – то есть около миллиона в месяц. После смерти старика и при сменившемся менеджменте – прибыли больше нет, оборотный капитал проедается, рекламные доходы падают. А долги большие, проценты отъедают существенную часть бюджета.

Накопленный долг империи на текущий момент – Хьюз произнёс эту цифру медленно, чтобы я её усвоил, – порядка сорока пяти миллионов долларов. Из них около двадцати восьми миллионов – это банковские кредиты в крупных нью-йоркских и калифорнийских банках. А остальные семнадцать миллионов – облигации и векселя. И вот тут – Хьюз поднял палец – главное.

Херст-младший в прошлом году осенью, столкнувшись с трудностями оборотного капитала, выпустил новую серию корпоративных векселей сроком на пять лет под девять процентов годовых на сумму двенадцать миллионов долларов. Чтобы провести эту эмиссию, он был вынужден поставить семейный фонд под субсидиарную ответственность по этим бумагам. То есть в случае дефолта долговое обязательство ложится не на отдельные дочерние газеты, не на «Хёрст Корпорейшн» как таковую, а напрямую на «William Randolph Hearst Family Trust». Это означало, что в случае невыполнения обязательств кредиторы могут предъявить иск к самому фонду, владеющему всеми активами.

– Это, Кит, – Хьюз постучал пальцем по столу, – гениально подставленная семейная шея под топор. Старик бы за такое сыну сам отрубил ее. Но старик мёртв.

И тут – второй слой. Технически эти векселя обращаются на бирже. На вторичном рынке. Они отрицательно котируются – то есть торгуются по дисконту от номинала, потому что инвесторы видят финансовые трудности компании. Покупать их по дисконту через подставных брокеров можно без публичных уведомлений, не привлекая внимания самого Хёрста. Тихо. Постепенно. Накапливая позицию.

И когда у одного лица или согласованной группы лиц на руках окажется большинство – скажем, шестьдесят-семьдесят процентов всех бумаг, – это лицо или группа лиц могут совершенно законно, по условиям эмиссии, потребовать немедленного предъявления к погашению по соответствующей юридической процедуре. У Херста-младшего, чтобы погасить этот объём долга сразу, оборотных средств нет. Ему придётся либо договариваться с предъявителями (это значит – отдавать им контроль в фонде по дешёвке), либо банкротиться (это значит – фонд переходит под управление кредиторов, и они получают контроль над всеми активами автоматически).

Хьюз достал из кожаного портфеля под столом тёмно-коричневую папку с тиснёным логотипом «H. R. H.» и пододвинул её мне через мраморный столик.

– Тут весь расклад. По каждой газете, журналу и радиостанции. Доли семьи, доли менеджмента, доли независимых инвесторов. Накопленные долги по каждой структуре. Балансы за три последних года. Список держателей векселей, который я знаю на сегодняшний день. Список банков-кредиторов. Контакты держателей крупных пакетов, у которых можно скупить бумаги.

– У меня таких денег нет – пожал плечами я – И не предвидится.

– Я знаю. Деньги есть у меня и у банков-партнеров. Это не проблема.

– Тогда зачем нужен я и L. V. Corp.?

Говард молча, начал раскуривать сигару. И тут до меня дошло:

– Ты не хочешь светиться!

– Да – кивнул Хьюз – Но это не главное. У тебя уже есть команда. Пусть небольшая, но активная. Мало обанкротить Херста. Нужно в фонд и корпорацию сразу поставить своих людей. Иначе херстовские «наемники» там все очень быстро развалят, оборотку выведут. Вместе прибыльного бизнеса мы сразу получим кассовый разрыв.

Я медленно листал папку. У меня в висках стучало, как у двадцатилетнего перед первой большой сделкой. Цифры, графики, балансы, схемы перекрёстного владения. Финансовая поэма.

И – что было самое забавное в плане Говарда – Хёрст к моменту, когда я предъявлю векселя и облигации к погашению, будет в самый разгар своей травли меня в собственных газетах. Личный мотив есть не только у Хьюза, но и у меня.

Активы. На последней странице – итоговая сводка. Самая важная. Если предъявить долговые бумаги к погашению, и сделка пройдёт по сценарию банкротства фонда, мы получим не только газеты, журналы и радиостанции. Но и недвижку. Сорокаэтажный небоскрёб в Нью-Йорке на пересечении Восьмой Авеню и Пятьдесят Седьмой улицы, в котором сидит штаб-квартира «International News Service». Здания редакций и типографий в каждом крупном городе США – балтиморское, бостонское, чикагское, питтсбургское, лос-анджелесское, сан-францисское. По имеющимся оценкам, недвижимость одна тянет на сорок миллионов долларов! Вон истинная ценность всей медиаимперии помимо политического влияния.

То есть, если переводить с языка финансов на язык простой арифметики: за рубль вложений я и Хьюз получаем как минимум два рубля стоимости. А с учётом будущей капитализации телевизионной доли через десять лет – за рубль четыре. Через двадцать – десять. К концу века – сто.

Только тут я понял, зачем в Аспене сегодня катаются банкиры с Уолл-стрит. Не для дружеского отдыха. Они приехали к Хьюзу со своими предложением – войти в эту же схему. Стервятники слетаются на падаль. И, я понимал, в момент предъявления бумаг к погашению эти банки одновременно закроют Хёрсту все свои кредитные линии – что и добьёт его за двадцать четыре часа. Так делаются эти вещи. Это, друзья мои, не личное. Это большой американский бизнес во всём его страшном величии. Корпоративное рейдерство высшей категории.

Но был один вопрос, который меня грыз с третьей страницы папки. И сейчас, на последней, он у меня стал размером с ту самую раздроблённую ключицу Хьюза.

Я поднял глаза.

Постучал пальцем по тёмно-коричневой папке с тиснёным «H. R. H.».

– Говард. А наверху – я кивнул в потолок – всё это санкционировали?

И я по лицу сразу понял. У нас тут есть проблемки.