Текст книги "Ловелас. Том 5 (СИ)"

Автор книги: Илья Взоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

Я проснулся первым. Ранний рассвет только-только начинал робко пробиваться сквозь тяжелые портьеры, окрашивая комнату в нежные пастельные тона. Первые лучи багамского солнца скользили по постели, словно кисть художника, филигранно очерчивая потрясающую, совершенную фигуру спящей Мэрилин.

Она спала на животе, полностью раскрывшись. Совершенно голая, беззащитная в своем утреннем сне и невероятно соблазнительная. Я приподнялся на локте, затаив дыхание, и принялся откровенно любоваться ею. Плавный изгиб тонкой талии, переходящий в аппетитную, округлую попку, идеальная линия стройных ног, гладкая кожа, казавшаяся в этом утреннем полумраке жемчужной… В голове тут же вспыхнули воспоминания о нашей бурной ночи.

Ночной секс был… стремительным, почти лихорадочным и необычно ярким. Стоило дверям номера захлопнуться, как нас словно захлестнула общая волна безумия. Одежду скинули мгновенно, прямо на ходу, превратив дорогу до кровати в шлейф из разбросанных вещей. Мы оказались на шелковых простынях в считанные секунды. Я едва успел натянуть презерватив, как Мэрилин уже обхватила меня, и её точеные ноги почему-то сразу оказались у меня на плечах. Не было времени на долгие прелюдии – мы оба двигались на каком-то пределе возможностей и кончили почти одновременно, бурно и оглушительно. А после, едва переведя дух под далекие, приглушенные крики попугаев за стеной, провалились в глубокий, безмятежный сон. Самих птиц я вечером так и не посмотрел.

Зато сейчас, разбуженные тем же утренним солнцем, эти пернатые твари на веранде опять начали галдеть, устраивая целую стаккато-перекличку. Но их шум меня не раздражал. Напротив, он задавал какой-то особый, первобытный ритм. Такой бит отлично задает темп для фрикций…

Не удержавшись, я протянул руку и медленно, едва касаясь, провел ладонью по её бархатистой попке. Спустился ниже, проскользнул пальцами между бедер, нащупывая её интимную зону, и начал нежно, тягуче ласкать. Мэрилин сладко вздохнула. Не открывая глаз, она сонно, но очень определенно начала подаваться назад, призывно двигая попой навстречу моей руке. На её чувственных губах заиграла легкая, блаженная улыбка.

Этого моя искусанная ночным воздержанием натура выдержать уже не могла. О презервативах в этот момент думать не хотелось – они остались где-то там, в брошенном на полу пиджаке. Придется по старинке, на свой страх и риск.

Я аккуратно забрался на нее сверху, устраиваясь возле попки и мощным движением вошел в нее сзади на всю длину. Мэрилин распахнула свои затуманенные сном глаза и громко, протяжно застонала. С каждым моим толчком её стоны становились всё громче и требовательнее, теперь они полностью перекрывали утренний крик попугаев за окном.

– Кит… боже, я сейчас умру! – судорожно выдыхала она, выгибая спину. – Не останавливайся! Ради бога, Кит, быстрее…

Её роскошная попка ритмично колыхалась прямо перед моими глазами, сводя меня с ума. Я уже чувствовал, что нахожусь на самом краю, внутри всё полыхало, но я сдерживался из последних сил, растягивая это невероятное удовольствие. Мэрилин закричала – громко, торжествующе, её тело пробила крупная дрожь финального экстаза. Её пальцы мертвой хваткой впились в простыню, сминая дорогую ткань.

Чувствуя, как её внутренние мышцы судорожно, лавинообразно сжимают мой член, увлекая за собой, я едва успел среагировать. В самый последний момент я резко выдернул себя из этой раскаленной бездны и бурно, мощными толчками кончил прямо ей на попку.

Сил не осталось совсем. Я обессиленно рухнул на матрас рядом с ней, тяжело и шумно дыша.

– Кит, я чуть не умерла… правда, – тихо призналась Мэрилин спустя пару минут – У меня никогда не было такого секса. Ни с кем!

Она потянулась к краю кровати, подхватила скомканное одеяло и принялась неторопливо вытирать свои ягодицы, абсолютно не стесняясь наготы. Затем она повернулась ко мне всем телом и лукаво прищурилась:

– У тебя он… ну, такой большой. Я даже сначала испугалась.

Она придвинулась ближе, обвила мою шею руками и начала нежно, благодарно целовать меня в губы, в подбородок, в щеки. А её свободная рука тем временем скользнула вниз, по-хозяйски накрывая мой всё еще горячий член, слегка его подергивая. Да что она со мной делает то⁈.

Я окончательно омлел, растворяясь в её ласке и тепле багамского утра. В голове крутилась только одна оглушительная мысль: «Боже, спасибо тебе за эту ночь! А еще большее спасибо – за это потрясающее утро!».

* * *

Отдышавшись, я снял трубку, заказал завтрак в номер, и через полчаса в дверь деликатно постучала Иви – вкатила столик на колёсиках с двумя серебряными подносами под выпуклыми крышками. Кофе в высоком кофейнике, свежие булочки, тропические фрукты горкой, омлет, ломтики манго и папайи, запотевший кувшин сока. Иви расставила всё, задёрнула было штору, но Мэрилин её остановила – пусть будет рассвет.

Мы устроились среди подушек, поставив подносы прямо на смятые простыни, и ели, глядя, как над гаванью разгорается утро. Вода из черной становилась сиреневой, потом розовой, потом загоралась бирюзой. Продолжали кричать попугаи. Мэрилин куталась в простыню, пила кофе маленькими глотками, и была сейчас совсем не звездой – просто красивой, разнеженной, домашней женщиной с растрёпанными волосами.

И вдруг, ни с того ни с сего, разоткровенничалась.

– Знаешь, Кит, с тобой так… легко. – Она задумчиво вертела чашку. – Я давно так себя не чувствовала. С мужчиной. По-настоящему.

– А с Ди Маджо? – осторожно спросил я.

Она фыркнула, невесело.

– С Джо. – Помолчала. – Джо – он любил меня, наверное. По-своему. Но в постели… Кит, он думал только о себе. Всегда. Будто я там и не нужна была вовсе, так, приложение. Он своё брал и отворачивался. Ему и в голову не приходило, что женщине тоже что-то нужно. – Она криво улыбнулась. – Ну а про ревность ты и так всё знаешь. Это уже весь Голливуд знает.

Я молчал, не перебивал. Когда человек решается говорить такое, лучшее, что можно сделать, – слушать.

– А ведь я рано начала, – продолжила она тихо, глядя на рассвет. – Потеряла девственность в пятнадцать, совсем девчонкой. Я же сирота, ты знаешь. Приютская. Меня по чужим семьям таскали. И когда мне исполнилось шестнадцать, опекунша собралась уезжать, а меня – обратно в приют. И чтобы этого не было, меня выдали замуж. За соседского парня. Простой работяга, потом на флот ушёл. – Она пожала плечами. – Между нами почти ничего и не было. Несколько раз всего. И каждый раз – больно и неловко. Он не умел ухаживать, не любил этого. Зато любил выпить. А выпьет – становился злой. Вот и весь мой первый брак, в шестнадцать лет.

Она отставила чашку.

– А по-настоящему меня любил только один человек. Джонни Хайд. – Голос её потеплел и дрогнул разом. – Он был большой человек в актерском агентстве, вице-президент. Немолодой уже. И он в меня влюбился – безумно, до потери головы. Жену бросил ради меня. Без него не было бы никакой Монро. Он мне был как отец, как наставник. Замуж звал – а я не пошла. Дура. – Она сморгнула. – А потом он умер. Сердце. И я… я долго не могла прийти в себя.

Помолчала, нахмурилась, будто вспоминая что-то ещё.

– Хотя нет. Был ещё один, до Джонни. Мистер Шенк. Джозеф Шенк, один из тех, кто «Фокс» когда-то и основал. Я к нему на виллу ездила, совсем молоденькая.

Ага, значит были у Монро свои «термы». Правда индивидуальные.

– Ему уже за семьдесят было – продолжала свою исповедь актриса – Это было… нежно. Покровительство такое, ласковое. Он меня берёг. Контракт мне продлевал, когда студия гнать собиралась. Заступался.

Она вдруг тихо, грустно засмеялась.

– Вот ведь как, Кит. Оба они меня любили по-настоящему. И Джонни, и мистер Шенк. Заботились, берегли, носили на руках. Только… – она замялась, подбирая слова, и щёки её чуть порозовели, – только оба старенькие были. И в постели у них… ну, не очень получалось. Понимаешь? Любили – да. А вот этого – Мэрилин опять положила руку на мой член – Дать не могли.

Актриса вздохнула. – Получается, или любят и берегут, но не могут. Или могут, но думают только о себе. А чтоб и то и другое в одном человеке – так у меня и не было ни разу.

– Точно не было? А как же мой тезка, Артур Миллер?

Монро удивленно на меня посмотрела.

– Это был совсем короткий роман. Артур женат и у него двое детей. Мы и встречались то всего два месяца, а потом он испугался, что наша связь разрушит его карьеру и уехал в Нью-Йорки. Пишет мне иногда, грустные такие письма. Нежные.

Она повернулась ко мне, и в утреннем свете глаза у неё были совсем беззащитные.

– Кит ты же не считаешь меня развратной?

– Не считаю!

Я отставил кофе, притянул её к себе, и она уткнулась мне в плечо, тёплая, притихшая. За окном вставало солнце над чужой колониальной гаванью, кричали попугаи, и я держал в руках самую желанную женщину Америки – а она была сейчас просто Норма Джин, приютская девочка, которую всю жизнь либо берегли не умея, либо хотели не любя.

* * *

Следующие дни слились в один долгий, тёплый, золотой сон.

Я арендовал открытый джип, погрузил в него палатку, надувные матрасы, корзину со льдом и продуктами, наши доски – и мы рванули прочь от отеля, вглубь острова, куда не доходили туристы. Дороги становились всё уже, асфальт сменялся утрамбованным песком, потом просто колеёй среди зарослей. Мы катили мимо плантаций сахарного тростника, мимо рощ кокосовых пальм, мимо деревенек с домишками, выкрашенными в розовое, бирюзовое, лимонное. Воздух пах солью, цветами и спелыми фруктами.

Безлюдные пляжи открывались за каждым поворотом – белоснежные дуги песка, к которым не вело ни одной дороги, кроме нашей колеи. Вода у берега была такой прозрачной, что лодки в ней, казалось, висели в воздухе. Мы ставили палатку прямо у воды, под пальмами, и весь мир сжимался до этой полоски песка, где были только мы двое, солнце и прибой. Любили друг друга под шум волн, засыпали в тени, просыпались и шли в воду, ловили волну на досках – Мэрилин наконец-то научилась вставать и визжала от счастья, пролетая пару метров до неизбежного падения.

Встречались нам и люди. Старый рыбак-багамец, чинивший сеть в тени лодки, поднял на нас выцветшие глаза, узнал Мэрилин – а может, и не узнал, просто увидел красивую белую женщину – и молча протянул ей половинку только что вскрытого кокоса. Стайка чёрных ребятишек бежала за нашим джипом, хохоча и махая руками. Торговка манго на обочине отсыпала нам полную корзину и наотрез отказалась от денег. Здесь, вдали от казино и отелей, остров был другим – медленным, добрым, бедным и щедрым одновременно.

А однажды, на тихом пляже у дальнего залива, мы заметили яхту.

Она стояла на якоре в сотне метров от берега – старый, видавший виды парусник с обветренными бортами и аккуратно убранными парусами. На палубе сидел пожилой мужчина, загорелый до черноты, с седой бородой и в выгоревшей панаме. Заметив нас, он приветливо махнул рукой и крикнул, чтобы подплывали. Мы доплыли до борта, он спустил нам верёвочную лесенку, помог забраться и тут же вынес два запотевших стакана свежевыжатого сока – манго с лаймом, ледяного, божественного после солёной воды.

Звали его Большой Билл. Американец, бывший – он сам так и сказал, «бывший», не уточняя, кем был раньше. Семь лет назад, сразу после окончания войны, продал всё, что имел, купил эту яхту и ушёл в море.

– И не тянет обратно? – спросил я, потягивая сок.

– Обратно? – Он усмехнулся в бороду, обвёл рукой залив, небо, воду. – А куда обратно? В контору? В пробки? В гонку, где ты бежишь и бежишь, как белка в колесе, а колесо чужое и крутится не на тебя? Я там тридцать лет отбегал. Деньги, сделки, кто кого сожрет… Сердце посадил, жену потерял, сам себя забыл. – Он отхлебнул из своего стакана. – А потом однажды проснулся и понял: мне ничего этого не надо. Мне надо вот это. – Он кивнул на горизонт. – Утро. Тишина. Рассвет. Никому ничего не должен, и мне никто. Вот так и надо жить, ребятки. Не копить, не рваться, не доказывать. А просто – жить.

Мы посидели у него с полчаса. Он рассказывал про острова, про то, где лучше клюёт, про шторма, которые пережил. И когда мы прыгнули обратно в воду и поплыли к берегу, я ещё долго оглядывался на его одинокую яхту, тихо качавшуюся в заливе, и думал, что этот выскочивший из чужой гонки старик, может быть, и есть самый богатый человек из всех, кого я встретил по обе стороны океана.

Но рай не вечен.

В последний вечер, когда мы возвращались в отель, пропылённые, просоленные, обгоревшие и счастливые, Мэрилин притихла. Сидела рядом в джипе, положив голову мне на плечо, и смотрела на закат над гаванью, и я чувствовал, как от неё уходит лёгкость этих дней.

– Завтра улетаем, – сказала она тихо, не спрашивая, а просто вслух признавая. – Так не хочется, Кит. Так не хочется обратно. Туда, где всё это начнётся снова. Студии, контракты, Занук, фотографы… – Она вздохнула. – Здесь я была просто я. А там опять придётся быть Монро.

– Твоя судьба предопределена. Ты принадлежишь миру.

– Не тебе?

Я обнял её за плечи и ничего не ответил. Потому что сказать было нечего – отпуск кончался, и нас обоих ждала та самая гонка в чужом колесе, от которой сбежал в море старик на яхте.

Джип катил к белым башням British Colonial, солнце садилось в гавань, и наш маленький багамский рай тихо оставался позади.

Глава 25

Обратный путь был по-домашнему уютен. Самолёт ровно гудел над синей бездной Залива, в иллюминаторы било солнце, и каждый занялся своим делом.

Мэрилин с головой ушла в сценарий «Призрака». Сидела, поджав под себя ноги, в очках, которые она стеснялась носить на людях, и шевелила губами, проговаривая реплики. На полях карандашом делала пометки – где-то ставила вопросы, где-то подчёркивала, где-то приписывала что-то своё. Я косился на неё и думал, что вот эта сосредоточенная женщина в очках, с прикушенным карандашом, – настоящая, а та, что шлет воздушные поцелуи на красной дорожке, – маска. И жаль, что мир любит маску.

Я разложил на откидном столике свои бумаги. Сначала – документы по «Сэндс Оушен Фьючерс», которые передал мне Гилмор перед отъездом в крокодиловой папке. Устав корпорации на плотной британской бумаге, доверенности, реквизиты, и отдельно – тонкая кодовая книжка для телефонных переводов. И, само собой, бумаги по «наследству» покойного дядюшки Фрэнка Рота, заверенные багамским судом, аккуратные, безупречные, с гербовыми печатями. Сто тысяч долларов обрели законное и почтенное происхождение.

Убрав документы, я достал чистый блокнот и взялся за то, что не давало мне покоя со вчерашнего пляжа, – за «Красотку».

И вот тут дело пошло туго.

Начало я помнил отлично. Богатый делец за рулём чужого спорткара, заблудился в ночном городе, а девушка с панели помогает ему доехать. Допустим, тут можно снять 500-й Феррари или 356-й Порш. Есть из чего выбрать.

Шикарный отель, президентский люкс, первая ночь, неловкая и пронзительная. Тут тоже проблем нет. Деловое предложение об аренде «мохнатки» на неделю, магазин на следующий день, где главную героиню унижают надменные продавщицы. Это всё ложилось на бумагу легко, картинками.

А дальше? Дальше начиналась каша.

Деловые переговоры. Ресторан, где Красотка не знает, как управиться с устрицами, и мучается над приборами. Спортивный матч – крикет? Нет, не крикет, поло, точно поло. Приезжает её подруга, тоже из той, уже старой жизни. Появляется партнёр главного героя по сделке – и что-то у них там не так, какая-то напряжённая сцена… Чем больше я записывал, тем сильнее всё рассыпалось на отдельные осколки. Сцены были, а фильма не было. Я помнил картинки, но не помнил нерва – той пружины, что держала всю историю и заставляла зал замирать. Как собрать из этих черепков ленту, после которой женщины будут плакать сто лет, – оставалось загадкой.

Может дело в актерах? Но какой-нибудь Марлон Брандо ничуть не уступит Ричарду Гиру, а Монро вообще даст сто очков форы Джулии Робертс.

Мэрилин заметила, что я хмурюсь, отложила «Призрака» и заглянула в мой блокнот. Без спросу взяла пару исписанных листов, пробежала глазами. Подняла на меня глаза, и в них было неподдельное удивление.

– Кит… это же красиво. Это правда красиво. – Она перечитала ещё раз. – А что с ней станет в финале? С девушкой?

– Разумеется, хэппи-энд, – засмеялся я. – А как иначе? Это же фильм для женщин. Он должен дарить надежду. Что каждая, абсолютно каждая, даже та, кому совсем не повезло в жизни, может устроить своё личное счастье. Даже проститутка. Особенно проститутка. Иначе зачем вообще такое кино?

Мэрилин долго смотрела на меня, потом молча вернула листы, вернулась к своему сценарию.

Самолёт пошёл на снижение. Под крылом выросли знакомые холмы, сетка бульваров, блеск океана – Лос-Анджелес, чужое колесо, в которое мы оба возвращались.

В частном терминале нас уже ждали две машины – её и моя. Мы стояли между ними в тёплых вечерних сумерках, и прощаться не хотелось.

– Спасибо тебе, – тихо сказала она, и это было совсем не звёздное «спасибо». – За всё. За острова. За старика на яхте. За то, что слушал…

Я взял её руку, поднёс к губам.

– Буду думать о тебе каждую минуту!

Она засмеялась, потом стала серьёзной, привстала на цыпочки и нежно меня поцеловала – без публики, без камер, просто так.

– Кит, – сказала она уже у дверцы машины, обернувшись. – Не забудь. Китайский Новый год у меня! Только… пожалуйста, оденься во всё красное, хорошо? Во всё-всё красное. Это на счастье. Обещаешь?

– Обещаю, – сказал я.

Она махнула мне рукой, нырнула в машину, и та укатила в город, унося самую желанную женщину Америки обратно в её золотую клетку. А я стоял ещё минуту в тёплых сумерках, вдыхал бензиновый воздух Лос-Анджелеса вместо солёного ветра Багам – и медленно возвращался из рая в свою огромную, лживую, прекрасную войну.

* * *

Хэнк забрал меня прямо из терминала. Мы выехали на шоссе и почти сразу встали в пробку – вечерний Лос-Анджелес как всегда торчал намертво, бампер в бампер, в красном мареве стоп-сигналов до самого горизонта. Хэнк барабанил пальцами по рулю, я разглядывал чужие машины.

– Ну, как ты тут без меня? – спросил я.

– А у меня хорошие новости, Кит! – Он расплылся в редкой для него улыбке. – Был суд. По моему делу. Дали условно. Год за побои.

– Условно?

– Да! Год. Надо только раз в неделю в участок ходить, отмечаться – и всё. Никакой тюрьмы. Мировую с пострадавшими подписали. Дело закрыли. – Он покачал головой. – Аарон – бог, Кит. Просто бог. Спасибо тебе за всё. Если б не ты с твоими адвокатами – сидеть бы мне сейчас на нарах дальше.

– Да брось. – Я хлопнул его по плечу. – Я рад за тебя по-настоящему. Заслужил.

Пробка чуть тронулась и снова встала.

– А в «Ловеласе» всё нормально?

– Всё хорошо. – Хэнк пожал плечами. – Кондиционеры наконец привезли, поставили. Девочки обустраиваются на новом месте, довольны. Инцидентов, как с этими Куиннами, больше не было. – Он помолчал. – А, да. Кристи с Шерил поцапались на днях. Чуть до драки не дошло.

– Из-за чего?

– Да кто их разберёт. Бабы. Полли разнимать не стала, просто обеих оштрафовала, и всё затихло. Она это умеет.

Я усмехнулся. Полли действительно умела – долларом успокаивала вернее, чем любыми уговорами.

Мы помолчали. Потом Хэнк, глядя строго перед собой на красные огни, вдруг сказал:

– Мне Камилла нравится, Кит.

Я повернулся к нему.

– Вот как…

– Ага. – Он смутился, но продолжил. – Лёгкий у неё характер. Простой. С ней хорошо. И она расцвела вся за последнее время. Причёску новую сделала. И в карате прогресс, мы с ней занимаемся по вечерам, у неё талант. Стойка хорошая, растяжка вообще божественная.

Я слушал и понимал, к чему идёт. Пора было напомнить.

– Хэнк. Ты же помнишь, о чём мы с тобой условились?

Он вздохнул – тяжело.

– Помню. Залезу на зайку – прощаемся. Никаких отношений с девочками. – Он помолчал. – Помню, Кит.

– Вот и держи в голове. Это не из вредности. Это чтобы у нас тут не началась мыльная опера с ревностью, разбитыми сердцами и поножовщиной. Девочки – это бизнес. Тронешь одну – посыплется всё.

– А из редакции? – осторожно спросил он. – Из Ловеласа с кем-нибудь можно встречаться?

– Из редакции можно. – Я подумал. – Только тебе там не понравится.

– Почему?

– Потому что журналистки – это другая порода, Хэнк. Жёсткие все, меркантильные. Им приходится выживать в мужском мире, локтями работать. Через пару лет такой работы любая репортёрша уже с такми стальными яйцами ходит, прости господи. Командует, считает деньги, никому не верит. Тебе, с твоим характером, такая в радость не будет. Тебе нужна мягкая, домашняя.

Хэнк хмыкнул, переварил это и ничего не ответил. Но я видел, что про Камиллу он не забыл, и сделал себе мысленную пометку: за этим приглядеть. Сердцу, как известно, никаких условий не поставишь.

Пробка наконец рассосалась, мы свернули с шоссе на серпантин в холмы, и через десять минут впереди показались мои ворота. В густеющих сумерках над ними мягко светились неоновые зайцы – те самые, которых монтировали работяги в то памятное утро с Куиннами. Светились красиво, надо признать. Почти герб.

От сторожки к машине, широко улыбаясь, шагал Гвидо. Я опустил стекло.

– С приездом, Кит! – Он наклонился к окну, и улыбка у него была до ушей. Пожали руки. – Всё сделали! С Бонанно вопрос решён, по-родственному, через капо. Деньги отдадут как миленькие, я с самим главой семьи договорился. Поставили сто пятьдесят тысяч в разных конторах!

Я откинулся на спинку сиденья, улыбнулся. Что ж. Если кинобоссы в термах меня не обманули – а такое срежиссировать персонально под меня невозможно – то девятнадцатого марта, когда вся Америка прилипнет к телевизорам смотреть первый в истории прямой эфир «Оскара», я стану ещё немножко богаче.

Ворота с неоновыми зайцами медленно поползли в стороны, впуская нас домой.

* * *

Стоило мне переступить порог дома, как навстречу с визгом высыпали все мои зайки разом. За 4 дня отсутствия они, кажется, успели по мне соскучиться, и теперь окружили, затормошили, защебетали наперебой.

И я невольно отметил, как они все похорошели за последнее время. Сытая, спокойная, обеспеченная жизнь шла им на пользу куда вернее любых кремов.

Камилла, про которую мне ещё в машине прожужжал уши Хэнк, и правда расцвела – новая короткая стрижка открыла смуглую шею, глаза горели, и держалась она как молодая хозяйка жизни. Близняшки, Шерил и Сью, специально одели одинаковые открытые маечки, юбки и стали ещё очаровательнее. Рейчел остригла чёлку, и лицо стало совсем юным и свежим, от давешнего испуга с роднёй у ворот не осталось и следа. А Кристи, платиновая блондинка, наоборот, отпустила волосы чуть длиннее, уложила их мягкой волной и смотрелась теперь дорого, как с обложки.

– Кит, ну что ты привёз⁈ Привёз⁈ – Они скакали вокруг меня, как дети у новогодней ёлки.

– А ну тихо, разбойницы. – Я засмеялся и велел Хэнку нести из машины большую сумку, который я набил на островных рынках.

Подарки я раздавал по одному, под визг и аханье. Каждой – по ожерелью из розового багамского жемчуга, мелкого, неровного, но настоящего, выловленного местными ныряльщиками. Связки ярких шёлковых платков с тропическими цветами и попугаями. Резные шкатулки из светлого кораллового дерева. Флакончики духов с ароматом франжипани и островного рома. Камилле – ещё и маленькую гитару местной работы, потому что Хэнк обмолвился, что она напевает по вечерам. Близняшкам – два одинаковых пляжных набора с соломенными шляпами размером с колесо. Кристи – шёлковый палантин цвета морской волны, под её глаза. Рейчел – томик стихов в кожаном переплёте, купленный в крошечной английской лавке у гавани, потому что ей, единственной из всех, такое было в радость.

Девочки тут же принялись примерять, вертеться перед большим зеркалом в холле, обвешиваться жемчугом и душиться, и в доме поднялся такой радостный гвалт, что я отступил на шаг и просто полюбовался этим маленьким праздником.

Когда первые ахи улеглись, ко мне подошла Полли – собранная, в строгом тёмном платье.

– Держи подарок!

Я передал Адлер футляр с золотым Паркером, купленным в магазине отеля.

– Ничего себя…

Полли впечатлилась.

– Подписывать важные документы – улыбнулся я

– Спасибо. У меня для тебя тоже сюрприз!

За её спиной чинно выстроились трое незнакомых мне людей.

– Кит, пока ты загорал на островах, я тут не сидела сложа руки. – Полли повела рукой. – Познакомься с персоналом. Я всех проверила лично, рекомендации безупречные. Полли начала представлять сотрудников.

Первым стоял дворецкий – высокий, осанистый мужчина лет пятидесяти, с прямой спиной и невозмутимым лицом и… бакенбардами! Давненько я такого не видел. Звали его Джон Уоллес. Рядом – его жена, Линда, наша новая горничная, полная, добродушная женщина с натруженными руками. И третьим – пожилой садовник Роберт Фастен, жилистый, загорелый старик в рабочей куртке, мявший в руках кепку; за этим, я сразу понял, будут как за каменной стеной все мои газоны, розы и молодые ели вдоль аллеи.

– Прачку я нанимать не стала, – деловито продолжала Полли. – Незачем лишнего человека в дом пускать и лишние деньги платить. Тут в двух кварталах автоматическая прачечная, новенькая, с этими их машинами. Раз в неделю будем отвозить туда всё бельё и вещи разом, а гладить уже здесь будет миссис Уоллес.

– Разумно, – кивнул я.

– И вот ещё что. – Полли понизила голос и взглянула в сторону резвящихся у зеркала девочек. – К уборке я раз в неделю буду привлекать самих заек. По очереди. Пусть руки не забывают, что такое тряпка и пылесос. А то, поверь моему опыту, Кит, я этих девочек повидала сотни: дай им только роскошь без труда – через месяц с катушек слетят, начнут капризничать, нос задирать и требовать луну с неба. А так – и при деле, и на земле стоят, и цену лёгкой жизни помнят.

– Принимается. А с едой что?

– Пока временный повар, будет приезжать, на полдня и готовить. Зовут Хи Чжань

– Китаец?

– Наполовину. Специализируется на азиатской кухне, но и американской вполне владеет.

Я посмотрел на эту мудрую женщину, прошедшую огонь, воду и нью-йоркские бордели, и в который раз подумал, что лучшего управляющего для моего сумасшедшего хозяйства мне не сыскать во всём Лос-Анджелесе.

– Полли, – сказал я искренне, – что бы я без тебя делал.

– Пропал бы, – невозмутимо ответила она. – Иди, переоденься с дороги. Ужин через час.