Текст книги "Белый царь (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 13

Утро вдарило в окна гостиницы «Лондон» холодным, невыспавшимся светом. Я сидел за столом, уставившись в одну точку на карте Калифорнии, развёрнутой поверх вчерашних записок. Письмо Лукова лежало под рукой. Каждое слово въелось в память: пожар, исчезновение, чужие в лесу. Крот работал. И работал быстро.

Стук в дверь прозвучал резко, по-деловому. Я сунул письмо во внутренний карман сюртука, наброшенного поверх рубахи.

– Войдите.

На пороге стоял человек в добротном купеческом платье, но с выправкой, не имеющей к торговле никакого отношения. Лет сорока, широк в плечах, лицо грубое, обветренное, глаза цепкие. Сразу видно – из приказчиков, но не простых, а тех, что ездят с деньгами и решают вопросы без лишних слов.

– Господин Рыбин? – Голос низкий, без заискивания. – Я от Демидовых. Пётр Игнатьевич Кожевников, приказчик. Велено передать, что господа заводчики согласны на ваши условия. Пятнадцать процентов, завод в колонии, мастера. Но говорить будут не здесь. Просят пожаловать к ним на подворье сегодня к полудню. Всё обсудить окончательно.

Я усмехнулся про себя. Вчера Демидов с купчинами тянули кота за хвост, требовали подумать, а сегодня прислали человека с готовым ответом. Значит, за ночь случилось что-то, что заставило их поторопиться. Возможно, пронюхали, что император принял меня благосклонно. Возможно, сами сделали запросы и убедились, что за мной не просто авантюра, а реальная сила. Как бы там ни было, игра пошла быстрее.

– Передайте, что буду ровно в полдень.

Кожевников кивнул и исчез за дверью так же бесшумно, как появился.

Я откинулся на стуле. Итак, уральские заводчики в деле. Демидовы, Любимовы, Агафуровы – это не просто деньги. Это влияние, которое в Петербурге весит больше, чем иные титулы. У них свои люди в Горном департаменте, в Военном министерстве, даже в Сенате. Если они войдут в мою «партию», если увидят в колонии не просто экзотический проект, а долгосрочную выгоду – они продавят любое решение. Им нужен рынок сбыта в обход Европы. Мне нужна их мощь, чтобы прикрыть тылы здесь, пока я воюю там.

Но одно дело – договориться с заводчиками. Другое – заставить их работать на моих условиях. Пятнадцать процентов – это серьёзно. Это значит, что они будут иметь голос в совете колонии. Это значит, что рано или поздно они попытаются перетянуть одеяло на себя, поставить своего человека, начать диктовать цены.

Я подошёл к окну. Невский уже шумел утренней суетой – кареты, разносчики, чиновники, спешащие в присутствия. Где-то там, в этом муравейнике, прятался крот. Кто-то, кому я доверял, кто-то из своих, сливал информацию Рогову или кому-то ещё. Рогов сказал, что его донесения – проверка лояльности от военного министерства. Возможно. Но анонимка предупреждала: «Он шпионит не для вас, а против вас». Кому верить?

Ответа не было. Был только холодный расчёт: никому не верить. Проверять каждого. Действовать на опережение.

Я взглянул на часы. До полудня оставалось три часа. Нужно было успеть заехать к отцу, взять у него рекомендательные письма к тем людям в Горном департаменте, с кем он вёл дела. И ещё – заскочить в книжную лавку на Садовой, где, по слухам, собирались молодые офицеры, увлекавшиеся политикой. Оттуда тянулись нити к тайным обществам. К тем самым, о которых я знал из учебников истории. К тем, кто скоро выйдет на Сенатскую площадь. Я знал их имена. Знал даты. Знал, чем всё кончится. И это был мой главный козырь, который пора наконец разыграть.

Подворье Демидовых на Малой Морской оказалось двухэтажным особняком с ампирными колоннами и чугунными воротами, за которыми угадывался мощёный двор. Швейцар в зелёной ливрее проводил меня на второй этаж, в зал, отделанный тёмным дубом и малахитом.

За длинным столом сидели трое. Те же, что и вчера на Английской набережной: старик Демидов, купчина с золотой цепью, Любимов, как выяснилось, и интендант в отставке, назвавшийся Агафуровым. Но теперь к ним добавились двое новых: молодой человек в штатском, с лицом, похожим на хорька, и офицер в мундире Горного корпуса с нашивками подполковника.

– Господин Рыбин, – Демидов указал на стул во главе стола. – Прошу. Мы тут посовещались и решили: ваше предложение принимаем. Пятнадцать процентов, завод в колонии, мастера. Но с условием.

Я сел, не спеша положил на стол карту колонии и мешочек с образцами руды.

– С каким?

– Завод должен строиться не на частные деньги, а на паях с казной, – вмешался подполковник из Горного корпуса. Голос у него был скрипучий, как несмазанная телега. – Мы даём специалистов, инженеров, чертежи. Вы – землю и рабочую силу. Демидовы и компания – капитал и оборудование. Готовый продукт идёт тремя потоками: казне по фиксированным ценам, нам по себестоимости, вам на свободную продажу. Такой расклад устроит и императора, и нас.

Я переварил информацию. Хитро. Очень хитро. Государство получает контроль над стратегическим производством, заводчики – гарантированный сбыт и доступ к дешёвому сырью, а я – легитимность и защиту от посягательств. И при этом все друг друга страхуют: никто не сможет перетянуть одеяло, потому что каждый будет держать другого за горло.

– Устраивает, – кивнул я. – Но есть ещё одно условие.

– Какое? – Демидов прищурился.

– В колонии неспокойно. Англичане мутят воду, индейцы шалят, американцы лезут. Мне нужна не только экономическая поддержка, но и политическая. Вы входите в мою «партию» в столице. Лоббируете интересы колонии в Сенате, в Министерстве иностранных дел, в Военном министерстве. Продавливаете решения, которые мне нужны. Взамен – я обеспечиваю вам приоритет в поставках и защиту ваших людей на месте.

В комнате повисла тишина. Любимов крякнул, Агафуров забарабанил пальцами по столу. Молодой человек с лицом хорька подался вперёд, впился в меня взглядом.

– А не много ли вы на себя берёте, господин Рыбин? – спросил он тонким, скользким голосом. – Лоббировать интересы частной колонии… Это пахнет изменой. Нас могут обвинить в создании теневого правительства.

– Могут, – спокойно ответил я. – Если узнают. Но вы же не собираетесь афишировать свои связи? У вас есть люди в Горном департаменте, в Военном министерстве. Они будут продвигать решения, выгодные для развития горной промышленности в целом. А то, что эти решения совпадают с интересами моей колонии… кто ж будет проверять?

Демидов усмехнулся, и в этой усмешке впервые мелькнуло уважение.

– А вы, батенька, не промах. Ладно. По рукам. Но учтите: если ваша колония рухнет, мы понесём убытки. И тогда разговор будет коротким. Мы отзовём своих людей, и вы останетесь один на один с англичанами и американцами. Деньги назад не получите, но и помощи больше не ждите.

– Договорились.

Мы пожали руки. Кожевников, стоявший у двери, молча кивнул и исчез. Через минуту в зал внесли графины с вином и закуски. Офицер из Горного корпуса подошёл ко мне, протянул визитку.

– Подполковник Воронцов, – представился он. – Завтра в десять утра жду вас в Горном департаменте. Обсудим детали экспедиции. У нас есть толковые инженеры, которые готовы ехать хоть завтра. Но им нужны гарантии безопасности.

– Гарантии будут. Я сам их поведу.

Воронцов удивлённо поднял бровь, но промолчал.

Из особняка Демидовых я вышел в четвёртом часу. Голова гудела от выпитого вина и переговоров, но мысль работала чётко. Первый этап пройден. Заводчики в деле. Теперь нужно было закрепить успех в Горном департаменте и, что важнее, – решить вопрос с тайными обществами.

Я направился на Садовую. Книжная лавка, о которой говорил отец, ютилась в подвале старого дома, между мясной лавкой и мастерской сапожника. Вывеска гласила: «Библиотека для чтения В. А. Плавильщикова». Внутри пахло сыростью, табаком и старой бумагой. За прилавком дремал старик в очках.

Я прошёл вглубь, делая вид, что разглядываю корешки. В задней комнате слышались голоса – молодые, горячие. Кто-то спорил о конституции, кто-то цитировал Руссо. Знакомые речи. Я слышал их в другой жизни, на других собраниях, в другом времени.

– Вам что-то конкретное, сударь? – Старик за прилавком открыл глаза, уставился на меня поверх очков.

– Я ищу книги по военной истории, – громко сказал я, чтобы меня услышали в задней комнате. – Особенно про кампании в Америке.

Голоса за дверью стихли. Через минуту оттуда вышел молодой человек в расстёгнутом мундире Семёновского полка. Лицо бледное, глаза горят, на губах – нервная улыбка.

– Интересуетесь Америкой? – спросил он, разглядывая меня с любопытством. – А я слышал, вы оттуда недавно прибыли. Из самой Калифорнии. Правда, что вы там с англичанами воевали?

Я усмехнулся. Слухи бежали впереди меня.

– Правда. Три корабля потопили.

Молодой человек присвистнул. Из задней комнаты выглянули ещё двое – тоже офицеры, тоже молодые, тоже с горящими глазами.

– Прошу вас, присоединяйтесь, – сказал первый, отступая в сторону. – У нас тут небольшой… литературный кружок. Обсуждаем новости из Европы и Америки. Будет интересно услышать очевидца.

Я шагнул в комнату. Тесно, накурено, на столе – графин с водкой, тарелка с огурцами, стопка книг и листовок. Лица молодые, возбуждённые. Чувствуется в них та особенная порода, что рвётся в бой, не нюхав пороха. Будущие декабристы. Те, кто через два года выйдет на площадь. Те, кого повесят, сошлют в Сибирь, сгноят в рудниках.

Я знал их имена. Знал, кто выживет, кто умрёт, кто станет героем для следующих поколений. И знал, что могу использовать это знание как таран, способный проломить любую стену в Зимнем дворце.

– Садитесь, рассказывайте, – пододвинули мне стул.

Я сел, налил себе водки, выпил залпом. Закусил огурцом. В голове загудело, неприятно, пусть напиток оказался не самого плохого качества.

– Что рассказывать? Воевали. С испанцами, с англичанами. Индейцев крестили, золото мыли, железо плавили. Обычное дело на фронтире.

– А правда, что вы там республику учредили? – спросил один из офицеров, щуплый блондин с пенсне на носу.

– Не республику. Вольный город. С выборным советом и своими законами. Но под рукой императора. Мы не отделяемся, мы расширяем империю.

– Империю! – фыркнул блондин. – Да эта империя – тюрьма народов. Крепостное право, цензура, палочная дисциплина. Вы там, в своей Калифорнии, создали то, о чём мы здесь только мечтаем. Свободное общество, где люди сами решают свою судьбу. А вы говорите – империя.

Я внимательно посмотрел на него. Рылеев? Нет, лицо незнакомое, но говор – явно из идеологов.

– Свобода свободой, – ответил я, – а без порядка – хаос. У нас в Калифорнии законы жёсткие. За кражу – руку отрубают. За убийство – вешают. И никаких собраний с критикой властей. Потому что если каждый начнёт думать, что он умнее всех, колония развалится за месяц.

– Это тирания! – вскинулся блондин.

– Это выживание, – отрезал я. – На фронтире другие правила. Там не до конституций, когда каждую ночь ждёшь нападения индейцев или английского десанта. Там ценят людей, которые умеют работать и воевать, а не болтать.

В комнате повисла напряжённая тишина. Молодые офицеры переглядывались. Я чувствовал, что перегнул палку, но это было частью плана. Мне нужно было, чтобы они запомнили меня. Чтобы кто-то из них передал наверх: «Рыбин – свой, он против царизма, он за республику». Или наоборот: «Рыбин – опасный реакционер». Неважно. Главное, чтобы ниточка потянулась.

– А вы, я вижу, человек дела, а не слов, – примирительно сказал первый офицер, тот, что в расстёгнутом мундире. – Это редкость в наше время. Давайте лучше выпьем за ваши успехи. И за то, чтобы в России когда-нибудь тоже наступил порядок, при котором люди могли бы жить, а не выживать.

Мы выпили. Разговор перетёк в безопасное русло – обсуждение новостей из Европы, слухов о войне, цен на хлеб. Я слушал вполуха, запоминая лица, имена, связи. Кто с кем дружит, кто кого цитирует, кто на кого смотрит с обожанием. Всё это пригодится.

Когда стемнело, я распрощался. На прощание один из офицеров сунул мне в руку сложенную вчетверо листовку.

– Почитайте на досуге, – шепнул он. – Может, найдёте что-то полезное для своей Калифорнии.

Я вышел на улицу, развернул листовку. Гектографический оттиск, плохая бумага, корявый шрифт. «Русская Правда» П. И. Пестеля. Конституция, республика, отмена крепостного права, разделение властей. То самое, что через два года приведёт их на эшафот.

Я сунул листовку в карман. Теперь у меня был не просто козырь. У меня был пропуск к императору, который стоит дороже любого золота.

В гостиницу я вернулся заполночь. В номере было холодно, печь не топили. Я засветил свечу, сел за стол, разложил перед собой листовку Пестеля и карту Калифорнии.

Мысли метались. С одной стороны – заводчики, инженеры, золото, договоры с мексиканцами. С другой – пожары, убийства, предательство, чужие в лесу. С третьей – тайные общества, которые рванут, как пороховая бочка, и унесут с собой тысячи жизней. Да, бесполезно, но вспыхнут настолько ярко, что многое сможет измениться.

Я знал, что должен сделать. Должен был предупредить императора. Не из любви к монархии, а из холодного расчёта. Если декабристы выступят, если начнётся смута, империи будет не до Калифорнии. Англичане и американцы сожрут колонию в два счёта, пока в Петербурге будут делить власть. Мне нужна стабильность. Мне нужен сильный центр, который прикроет мне спину, пока я воюю на фронтире.

Но просто прийти и сказать: «Ваше Величество, через два года будет восстание» – значит выставить себя сумасшедшим или провокатором. Нужны доказательства. Нужны имена, даты, явки. Всё то, что я помнил из учебников истории. Но как объяснить, откуда я это знаю?

Я подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Внизу, на Невском, горели фонари, мела позёмка. Где-то там, в темноте, затаился враг. Крот. Предатель. Или друг, который пытается меня предупредить.

Ответа не было. Был только холодный, расчётливый страх. И решимость идти до конца.

Я вернулся к столу, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Начал писать быстро, без помарок, перечисляя имена: Пестель, Рылеев, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский. Даты: четырнадцатое декабря одна тысяча восемьсот двадцать пятого года. Место: Сенатская площадь. План: отречение императора, введение конституции, установление республики. Дальнейший план: нет.

Я писал и понимал, что подписываю им смертный приговор. Но выбора не было. Война на фронтире не прощает сантиментов. Здесь побеждает тот, кто умеет жертвовать пешками ради победы в генеральном сражении.

Закончив, я перечитал написанное, сложил лист в конверт, запечатал сургучом. Надписал: «Его Императорскому Величеству, лично в руки». Спрятал конверт во внутренний карман сюртука.

Пора было наносить второй удар.

Утром я поднялся затемно. Холодный душ, крепкий чай, сухой завтрак. В десять – встреча в Горном департаменте с Воронцовым. В полдень – визит к Аракчееву. Вечером – доклад императору.

Я надел новый сюртук, сшитый по петербургской моде у лучшего портного на Невском. В зеркале отражался не тот оборванный охотник, что три недели назад сошёл с фрегата в Кронштадте, а уверенный в себе делец, готовый к переговорам на любом уровне. Но глаза остались прежними – холодными, цепкими, чужими.

В Горном департаменте меня ждали. Воронцов провёл в кабинет директора, представил двум инженерам – оба молодые, толковые, с горящими глазами. Один – геолог, изучавший Урал и Алтай. Второй – горный мастер, строивший домны на заводах Демидова.

– Мы готовы ехать хоть завтра, – сказал геолог по фамилии Семёнов. – Но нам нужны гарантии, что в случае конфликта нас не бросят.

– Гарантии будут, – ответил я. – Император подписал указ о протекторате. В колонии стоит регулярный гарнизон. Кроме того, я лично отвечаю за вашу безопасность. Если кто-то из вас погибнет, его семья получит пенсию из казны колонии и компенсацию от заводчиков. Всё оформлено бумагами.

Семёнов переглянулся с мастером, кивнул.

– Тогда мы согласны. Когда выезжаем?

– Через неделю. Фрегат «Стойкий» ждёт в Кронштадте. За это время получите все инструкции, карты, снаряжение. За нами последуют иные корабли.

Мы пожали руки. Воронцов, довольный, похлопал меня по плечу.

– А вы быстро работаете. Я думал, неделями будете уговаривать.

– Время не ждёт, – ответил я. – Каждый день промедления стоит мне людей и денег.

Из Горного департамента я вышел в половине двенадцатого. До встречи с Аракчеевым оставался час. Я зашёл в кондитерскую на Невском, выпил кофе, съел пирожное. Вкус показался приторным, чужим. После калифорнийского хлеба, пахнущего дымом и потом, эта столичная сладость казалась фальшивкой.

Ровно в полдень я был у подъезда дома Аракчеева на Литейном. Особняк серый, мрачный, с зарешёченными окнами. Швейцар в чёрной ливрее провёл в приёмную, где уже сидели трое просителей – военные, судя по выправке, но без мундиров. Ждали молча, глядя в пол.

Меня вызвали через пять минут. Аракчеев сидел за столом, заваленным бумагами. При моём появлении даже не поднял головы, продолжал писать.

– Садитесь, Рыбин. – Голос сухой, как шелест бумаги. – Слушаю.

Я сел, положил на стол конверт с именами декабристов.

– Это, граф, мой доклад императору. Но сначала я хочу, чтобы вы прочли.

Аракчеев поднял голову, впился в меня взглядом. Серые глаза, холодные, как балтийская вода в ноябре. Взял конверт, взрезал, пробежал глазами. Лицо его не дрогнуло, но пальцы чуть сжали бумагу сильнее.

– Откуда это?

– Не могу сказать. Но информация точная. В декабре они выйдут на Сенатскую площадь. Будут требовать конституции и отречения. Если не принять мер, прольётся кровь.

Аракчеев молчал долго. Очень долго. Я слышал, как тикают часы на стене, как где-то в коридоре шаркают шаги.

– Вы понимаете, что если это ложь, я лично отправлю вас в Шлиссельбург? – спросил он наконец. – До конца дней.

– Понимаю.

– И всё равно даёте?

– Да.

Он снова уставился в бумагу. Перечитал список. Постучал пальцем по имени Пестеля.

– Этого я знаю. Горячая голова. Был у меня на замечании. А эти… – Он пробежал по остальным именам. – Молодые, глупые, начитались французских книжек. Но чтобы заговор… Серьёзно?

– Серьёзнее некуда. У них есть план, есть люди, есть связи в армии. Если не пресечь сейчас, то потом будет поздно.

Аракчеев откинулся на спинку стула. Взгляд его стал другим – не ледяным, а задумчивым, почти человеческим.

– Зачем вы это делаете, Рыбин? Вы не из тех, кто любит власть. Вы из тех, кто строит. Зачем вам впутываться в политику?

– Затем, что моя колония не выживет без сильной империи. Если здесь начнётся смута, англичане и американцы сожрут Калифорнию за год. Мне нужна стабильность. А для этого нужно, чтобы император знал, кто его враги.

Аракчеев усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но беззлобной.

– Цинично. И правильно. Ладно. Я передам это государю сегодня же. Вечером вас вызовут. Будьте готовы.

Я встал, поклонился. У двери обернулся.

– Граф, ещё одно. В колонии завёлся крот. Кто-то сливает информацию англичанам. Я не знаю кто, но знаю, что это кто-то из своих. Если у вас есть возможность проверить моих людей через своих агентов…

– Будет сделано. – Аракчеев уже снова писал, не глядя на меня. – Ступайте.

Я вышел. В приёмной просители всё так же сидели, глядя в пол. Никто не поднял головы.

Вечером, когда я уже собирался ложиться, в дверь постучали. Фельдъегерь в синем мундире, при шпаге, протянул конверт с императорской печатью.

«Рыбину. Явиться в Зимний дворец завтра в девять утра. Лично к Его Императорскому Величеству».

Я сунул конверт в карман. За окном шумел дождь, срывая последние листья с деревьев. Где-то там, за Невой, в темноте, ждала колония. Ждали Луков, Обручев, Токеа, раненый Черкашин. Ждал Финн, если он ещё жив. Ждали индейцы, мексиканцы, американцы, англичане.

Завтра я войду к императору во второй раз. И на этот раз ставки будут выше. На кону – не просто статус колонии, а жизни тысяч людей. И моя собственная жизнь – тоже.

Я лёг, не раздеваясь, положив пистолет под подушку. Спал чутко, просыпаясь от каждого шороха. Где-то в доме скрипели половицы, гудел ветер в трубе, шуршали мыши за стеной.

Перед рассветом мне приснился сон. Я стоял на стене Русской Гавани и смотрел на море. В бухту входили корабли. Много кораблей. С английскими флагами. С американскими. С мексиканскими. Они шли строем, как на параде, и никто не стрелял. А на стене, рядом со мной, стоял человек в красном мундире. Джон Томпсон. Он улыбался и показывал пальцем вниз, туда, где горела лесопилка.

Я проснулся в холодном поту. За окном серел рассвет. Пора было вставать.

Зимний дворец встретил меня той же давящей роскошью, что и в первый раз. Те же лакеи, те же анфилады, те же портреты в золочёных рамах. Но теперь я шёл не просителем, а человеком, который держит в руках судьбы заговорщиков.

Аракчеев ждал в приёмной. Он был бледен, под глазами залегли тени, но взгляд оставался твёрдым.

– Государь прочёл ваш список, – сказал он тихо, чтобы не слышали адъютанты. – Приказал арестовать троих для начала. Пестеля, Рылеева, Каховского. Остальных – под надзор. Если информация подтвердится, получите орден. Если нет…

Он не договорил. Я и так знал: если нет, меня сотрут в порошок. Но выбора не было.

Дверь кабинета отворилась. Адъютант в синем мундире жестом пригласил войти.

Император стоял у окна, спиной ко мне, как и в прошлый раз. Та же поза, тот же свет, та же невская даль за стеклом.

– Подойдите, Рыбин.

Я шагнул вперёд, остановился в трёх шагах.

– Откуда у вас эти имена? – спросил Александр, не поворачиваясь. Голос его звучал глухо, устало.

– Не могу сказать, Ваше Величество.

– Почему?

– Потому что тогда вы сочтёте меня сумасшедшим. Или шпионом. Просто поверьте: я знаю, что говорю. Они выйдут на Сенатскую площадь, пользуясь вашей смертью. Если не остановить их сейчас, прольётся кровь. Ваша кровь в том числе.

Император медленно повернулся. Лицо его было серым, измождённым, но глаза горели странным, лихорадочным огнём.

– Мою смерть? Что вы задумали?

– К сожалению, я не способен вас вылечить, но могу предупредить. Ваша смерть принесёт много горя, а отдадите вы Богу душу после южной поездки.

– Я могу отправить вас на расстрел хоть сейчас. – Император смотрел на меня так, будто на мне уже сейчас лежала метка мертвеца.

– Вам никто не вправе запретить этого. Но я дал вам предупреждение, а как его использовать – целиком и полностью ваша власть.

– Вы предлагаете мне начать охоту на ведьм? Арестовывать людей без суда, по доносу?

– Я предлагаю вам спасти империю. И свою жизнь.

Александр усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

– Свою жизнь… Вы знаете, Рыбин, я часто думаю о смерти. О том, что будет после. И знаете что? Мне всё равно. Если они хотят меня убить – пусть попробуют. Но империю… империю я не отдам.

Он подошёл к столу, сел в кресло, жестом указал мне на стул напротив.

– Садитесь. И рассказывайте всё. Подробно. С именами, датами, местами. Всё, что знаете.

Я сел. И начал рассказывать. Не всё, конечно. Только то, что можно было объяснить слухами, перехваченными письмами, случайными встречами. Но главное – имена и даты – я назвал точно. Пестель, Рылеев, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский. Тайные общества на юге и на севере. План цареубийства. Выход на Сенатскую площадь.

Александр слушал молча, только пальцы чуть заметно барабанили по столу. Когда я закончил, он долго смотрел в окно, на серую Неву, на моросящий дождь.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я приму меры. Но если это окажется ложью…

– Я знаю, Ваше Величество.

Он кивнул, давая знак, что аудиенция окончена. Я встал, поклонился, направился к двери.

– Рыбин.

Я обернулся.

– Ваша колония получит всё, что просили. Корабли, людей, деньги. Императорский указ будет подписан сегодня. Но помните: отныне вы отвечаете не только за Калифорнию. Вы отвечаете за то, чтобы подобные заговоры не рождались в моей империи. Вы мой человек теперь. Или враг. Третьего не дано. И ещё это.

Государь потянул руку к ящику стола и вытянул оттуда лист. В пару движений сделал подпись и протянул его мне.

– Можете называть себя дворянином, Рыбин.

Я встретил его взгляд, принял бумагу, поблагодарил кивком. В глазах императора не было угрозы. В них была усталость и какая-то обречённая решимость.

– Я понял. Спасибо.

В приёмной Аракчеев ждал, нервно крутя в пальцах табакерку. Увидев меня, он облегчённо выдохнул.

– Жив? Ну и ладно. Идите, Рыбин. Вам теперь многое предстоит.

Я кивнул и, не прощаясь, направился к выходу. За спиной оставался Зимний, император, заговорщики, интриги. Впереди была колония. И война.