Текст книги "Белый царь (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14

Зимний дворец встречал меня во второй раз с той же давящей роскошью. Те же лакеи в ливреях, те же бесшумные шаги по паркету, те же портреты императоров в золочёных рамах, провожающие меня цепкими глазами. Но теперь я шёл иначе. Не просителем, не выскочкой из дикой страны, а человеком, который держал в руках не только судьбу своей колонии, но и нечто большее.

В приёмной было пусто. Только адъютант за столом да маятник часов, отсчитывающий секунды с монотонностью приговора. Аракчеев ждал у окна, заложив руки за спину. При моём появлении он даже не обернулся, только бросил через плечо:

– Государь вас ждёт. Идите. И помните, Рыбин: лишнего не болтайте. Его Величество и так под грузом.

Я кивнул, хотя он не видел. Адъютант распахнул дверь.

Кабинет императора тонул в полумраке. Шторы были задёрнуты, горели лишь свечи на столе да редкие канделябры. Александр Павлович сидел в кресле, устало откинув голову на высокую спинку. Перед ним лежали бумаги – мои карты, мои отчёты, мои образцы. И поверх всего – тот самый конверт с именами, который я передал через Аракчеева.

– Садитесь, Рыбин, – голос императора звучал глухо, с хрипотцой. – Чай будете?

– Благодарю, не откажусь.

Александр сделал знак адъютанту. Тот бесшумно исчез и через минуту вернулся с подносом. Две чашки, фарфор, серебряные ложки. Император отхлебнул, поморщился, отставил чашку.

– Ваш список, – он тронул пальцем конверт. – Я приказал установить наблюдение. Пока молчат, но люди Аракчеева уже нашли кое-что. У Пестеля изъяли бумаги. Крамольные. Ваш донос… – он сделал паузу, – подтверждается.

Я молчал, давая ему выговориться.

– Откуда вы знали? – Александр поднял на меня глаза. В них не было гнева, только тяжёлая, выматывающая усталость. – Не говорите, что не можете сказать. Говорите правду.

– Я не могу сказать, Ваше Величество, – ответил я твёрдо. – Но я могу предложить кое-что другое. Не просто информацию, а решение.

Император усмехнулся уголком рта:

– Решение? Спасти империю от заговора? Вы, Рыбин, много на себя берёте.

– Я беру ровно столько, сколько могу унести. – Я достал из внутреннего кармана сложенные вчетверо листы. – Здесь, Ваше Величество, не донос. Здесь проект. Бизнес-план и военно-политическая доктрина для русских владений на Тихом океане.

Я развернул бумаги поверх его стола, сдвинув в сторону конверт с именами. Александр склонился, вглядываясь в цифры, схемы, пометки на полях.

– «Тихоокеанская компания», – прочёл он вслух. – Паритет государства и частного капитала. Распределение прибыли… Процент отчислений в казну… Военный протекторат… – Он поднял взгляд. – Вы это серьёзно?

– Вполне, Ваше Величество. Русская Гавань – не просто промысловый пост. Это плацдарм. Но плацдарм, который требует системного подхода. Сейчас мы выживаем за счёт инициативы и случая. Но если империя хочет закрепиться на Тихом океане всерьёз, нужна структура. – Я водил пальцем по бумагам, объясняя. – Государство даёт статус, военную защиту, дипломатическое прикрытие. Частный капитал – деньги, технологии, людей. Компания получает монополию на пушнину, золото, лес и железо в регионе. Казне – твёрдый процент с каждой операции. Акционерам – прибыль. Колонии – развитие.

– А вам что? – перебил император. – Вы остаётесь наёмным управляющим?

– Я остаюсь Правителем поселений, Ваше Величество. С правом заключать договоры от имени короны, назначать чиновников и командовать гарнизоном. Моя доля – десять процентов акций компании и право первого голоса в совете директоров.

Александр откинулся на спинку кресла, долго смотрел на меня. В глазах его что-то менялось – усталость уступала место расчёту.

– А если я откажу? Если скажу: слишком много чести для частного лица?

– Тогда, Ваше Величество, я вернусь в Калифорнию и буду делать то же самое, но без империи. И через пять лет англичане или американцы выкинут меня оттуда, потому что одной инициативы мало, когда у противника флот и армия. А через десять лет они будут стоять у границ Аляски. И спрашивать разрешения на вход в Тихий океан будет уже не у нас.

Тишина повисла такая густая, что слышно было, как потрескивают свечи. Александр барабанил пальцами по столу, и каждый удар отдавался в висках.

– Дерзко, – сказал он наконец. – Но здраво. Я подумаю.

– Ваше Величество, время не ждёт. Каждый месяц промедления стоит мне людей и ресурсов. Англичане уже оправились от потери трёх кораблей. Их агенты рыщут по побережью. Мексиканцы колеблются. Американцы… – я выдержал паузу, – американцы уже примеряются к Калифорнии. У них есть доктрина Монро. Они считают весь континент своей вотчиной.

Император усмехнулся – на этот раз жёстко, по-военному.

– Доктрина Монро? Пусть попробуют сунуться. У нас тоже есть доктрина. Русская.

Он встал, подошёл к окну, отдёрнул штору. За стеклом – серая Нева, моросящий дождь, шпиль Петропавловки вдали.

– Хорошо, Рыбин. Я подпишу указ. Но с одним условием.

– С каким, Ваше Величество?

– Вы становитесь моим человеком. Не Аракчеева, не РАК, не заводчиков. Моим. Если понадобится – выступите против них. Если понадобится – пожертвуете выгодой ради интересов империи. Согласны?

Я встретил его взгляд. В глазах императора не было угрозы. В них была усталость и какая-то обречённая решимость человека, который привык нести непосильный груз.

– Согласен, Ваше Величество.

Александр кивнул и вернулся к столу. Взял перо, макнул в чернильницу, размашисто написал внизу моего проекта: «Быть по сему. Александр».

– Завтра получите бумаги у Аракчеева. Чин надворного советника, статус Правителя Российско-Американских поселений в Калифорнии. Военный протекторат – рота Рогова остаётся, плюс ещё две роты с ближайшим рейсом. Корабли – «Стойкий» и ещё два фрегата из Кронштадта пойдут с вами. Специалистов дадут из Горного департамента и Академии наук. Деньги – из казны, но с возвратом через Компанию.

Я слушал и запоминал. Цифры, сроки, имена. Всё, что он говорил, ложилось в голову чёткими блоками.

– И ещё, Рыбин, – император поднял на меня глаза. – Список декабристов… Если подтвердится, если заговор реален… Я этого не забуду. Вы спасли не только империю. Вы спасли меня. Лично.

Я поклонился.

– Служу Отечеству, Ваше Величество.

– Ступайте.

Я вышел из кабинета, и в приёмной Аракчеев встретил меня взглядом, в котором читалось нечто новое. Не презрение, не настороженность, а что-то вроде уважения.

– Поздравляю, господин Правитель, – сухо сказал он. – Завтра в десять утра жду в канцелярии. Будем оформлять.

Он протянул руку. Я пожал. Ладонь у него была сухая, жёсткая, как наждак.

Следующие три дня прошли в бешеном ритме. Канцелярия Аракчеева, Горный департамент, Адмиралтейство, Министерство иностранных дел. Бумаги, подписи, печати, списки, инструкции. Я подписывал, согласовывал, спорил, убеждал. Люди в мундирах и штатском смотрели на меня по-разному: кто с любопытством, кто с завистью, кто с плохо скрытой враждебностью.

Но указ императора работал как отмычка. Двери открывались. Возражения стихали. Ресурсы выделялись, как по часам. Я лишь каждый раз удивлялся тому, насколько сильно слово правителя меняло действие на местах, учитывая извечную бюрократизацию нашей страны.

В Горном департаменте меня уже ждали. Подполковник Воронцов, с которым мы встречались раньше, провёл в кабинет директора. Там сидели трое: седой старик с лицом, похожим на печёное яблоко, и двое молодых – оба в мундирах, с горящими глазами.

– Господин Рыбин, – представил Воронцов. – Директор департамента, тайный советник Канкрин.

Старик кивнул, не вставая. Взгляд цепкий, оценивающий.

– Наслышан. Император приказал выделить вам лучших. Вот, – он указал на молодых, – штабс-капитан Семёнов, геолог. Работал на Алтае, знает рудное дело. Поручик Белов, горный инженер. Строил домны на Урале. Поедут с вами.

Я пожал руки обоим. Семёнов – худой, с въедливым взглядом и вечно нахмуренными бровями. Белов – коренастый, с мозолистыми ладонями и спокойной уверенностью мастера.

– Снаряжение получите на месте, – сказал я. – Ещё нужны агрономы, рудознатцы, лекари. Есть такие?

Канкрин хмыкнул:

– Агрономов дадим из Вольного экономического общества. Рудознатцев – из наших, обкатанных. Лекарей – из Медико-хирургической академии. Всего – двадцать три человека. Список у Воронцова. Следующим рейсом пойдут колонисты, семьи крестьян и рабочий люд. Список пока утверждается, и плавание тоже не из лёгких, но вы и без меня должны это прекрасно понимать. В общем-то, наша работа здесь только начинается.

Я кивнул. Двадцать три специалиста. Плюс две роты солдат, плюс матросы, плюс припасы. Это уже не колония – это маленькая армия.

– Когда выезжаем? – спросил Семёнов.

– Через пять дней. Фрегат «Стойкий» и ещё два судна ждут в Кронштадте. Грузите оборудование, инструменты, книги. Всё, что нужно для работы и жизни. Там, в Калифорнии, этого не достать.

– Понял, – Семёнов коротко кивнул. – Будем готовы.

Из Горного департамента я поехал на Английскую набережную. Особняк Демидовых встретил меня той же роскошью, но теперь меня ждали не в парадном зале, а в кабинете на втором этаже. За столом сидел сам старик Демидов, рядом с ним – Любимов и Агафуров. И ещё один, незнакомый – сухой, с лицом, похожим на хорька, в дорогом сюртуке.

– Господин Рыбин, – Демидов указал на стул. – Садитесь. Слышали, император вас обласкал. Поздравляю.

– Благодарю.

– Но дело есть дело, – вмешался Любимов. – Мы согласны на ваши условия. Пятнадцать процентов, завод в колонии, мастера. Но теперь, когда у вас статус и казна в доле, разговор иной.

Я насторожился:

– Какой именно?

– Мы хотим не просто долю, – подал голос незнакомец. – Мы хотим место в совете компании. Право вето на решения, касающиеся сбыта металла. И эксклюзив на поставки оборудования для горных работ.

Я посмотрел на Демидова. Тот молчал, но в глазах читалось: «Это наши условия, принимай или уходи».

– У компании будет совет, – ответил я медленно. – В него войдут представители казны, заводчиков и мои люди. Право вето – слишком много. Это парализует управление. Предлагаю другое: вы получаете блокирующий пакет по вопросам металлургии и горного дела. То есть без вашего согласия не принимается ни одно решение, касающееся этой сферы. Но в остальном – большинство голосов.

Незнакомец переглянулся с Демидовым. Тот чуть заметно кивнул.

– Идёт, – сказал незнакомец. – Но с условием: наш человек в колонии будет постоянно. Не как гость, а как член администрации. С правом доступа ко всем документам.

– Согласен, – кивнул я. – Но только по горной части. Оборона, внешняя политика, внутренние дела – не его ума дело.

– Договорились.

Мы пожали руки. Демидов достал из ящика стола графин с коньяком, разлил по рюмкам.

– За удачу, господа. И за золото.

Мы выпили. Коньяк обжёг горло, разлился теплом в груди.

– Кстати, о золоте, – сказал я, ставя рюмку. – Есть новости из колонии. Пожар на лесопилке, исчезновение человека. Кто-то мутит воду.

Любимов нахмурился:

– Англичане?

– Возможно. Или свои. Я ищу крота, но на расстоянии тысяч вёрст делать это несколько проблематично.

– Если нужна помощь в столице – обращайтесь, – неожиданно предложил Агафуров. – У нас люди везде. И в городовых, и в жандармах, и в МИДе. Найдём, если кто из здешних против вас работает.

– Спасибо. Пока держу удар сам. Но имейте в виду: если что-то узнаете – сообщайте немедленно.

– Будет сделано, – кивнул Агафуров.

На четвёртый день, когда все бумаги были подписаны, а грузы уже грузили в Кронштадте, я занялся последним, но не менее важным делом. Мне нужен был человек в Петербурге. Тот, кто будет вести дела здесь, пока я воюю там. Юрист, дипломат, делец – в одном лице.

Отец рекомендовал надворного советника в отставке, Петра Ивановича Шишкова. Пятидесяти лет, служил в Коллегии иностранных дел, потом в Сенате, вышел в отставку по болезни. Жил скромно, в двухэтажном доме на Васильевском, с женой и двумя дочерьми. Принимал гостей редко, но для меня сделал исключение.

Шишков оказался сухопарым стариком с умными, чуть навыкате глазами и руками, перепачканными чернилами. В его кабинете пахло табаком и старыми книгами. На стенах – карты, на столе – кипы бумаг.

– Слышал о вас, господин Рыбин, – сказал он, усаживая меня в кресло. – Весь Петербург только и говорит, что о калифорнийском чуде. Вы сильно взбудоражили столичную общественность. Слухов о вас становится всё больше. Чем обязан?

Я изложил суть: нужен представитель в столице. Юрист, который будет оформлять сделки, дипломат, который будет общаться с министерствами, делец, который будет искать инвесторов. Полномочия – широкие, но в рамках инструкций. Оплата – по результатам плюс твёрдый оклад.

Шишков слушал, не перебивая, только пальцами по столу барабанил. Когда я закончил, он долго молчал, потом усмехнулся:

– А вы, батенька, либо гений, либо авантюрист. Но мне всё равно. Скучно здесь, понимаете? Скучно. А у вас – дело. Я согласен.

– Без рекомендаций?

– Рекомендации у меня есть. Ваш батюшка – старый знакомый. И бумаги ваши я видел. Толково составлено. Для авантюриста слишком системно. Значит, гений.

Он засмеялся, и я невольно улыбнулся в ответ.

– Тогда договорились. Завтра получите доверенность и инструкции. И будьте осторожны – здесь, в столице, каждый второй готов продать.

– Я знаю, – Шишков кивнул. – Сам таких видал. Не волнуйтесь, господин Правитель. Не подведу.

На прощальном ужине, который устроил отец в своём доме на Васильевском, собрались немногие. Сам он, семейные, Шишков, два старых купца из отцовских знакомых, да ещё один гость – рекомендованный Шишковым американец, мистер Джон Стивенс, негоциант из Бостона.

Стивенс оказался высоким, сухощавым мужчиной лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами, и цепкими голубыми глазами. Одет просто, но добротно, без европейской вычурности. Говорил по-русски с сильным акцентом, но бегло – видно, долго жил в России.

– Господин Рыбин, – сказал он, поднимая бокал. – За вашу Калифорнию. Слышал, вы там крепко обосновались.

– Спасибо, мистер Стивенс. Слухи иногда преувеличены.

– Не в этот раз, – усмехнулся американец. – Я видел карты, которые вы привезли. Английские. Такие просто так не достаются. И золото видел. В ювелирной лавке на Невском. Ваше?

– Возможно.

Стивенс отпил вина, поставил бокал на стол.

– Я к вам с делом, господин Рыбин. Без обиняков. Америка растёт. Каждый год тысячи людей уходят на Запад. Им нужны земли, нужны ресурсы, нужен выход к Тихому океану. Калифорния – естественная цель. Вопрос не в том, будут ли там американцы. Вопрос в том, когда.

Я слушал молча, давая ему выговориться.

– У нас есть доктрина Монро, – продолжал Стивенс. – Весь Западный континент – зона интересов США. Европейские державы не должны создавать здесь новые колонии. Русская Гавань… она попадает под это определение.

– Мы не новая колония, – ответил я спокойно. – Мы – старый форпост. Основан частными лицами, признан императором, защищён договорами. И потом, мистер Стивенс, доктрина Монро – это ваша доктрина. Мы её не подписывали.

Стивенс усмехнулся:

– Доктрины не подписывают. Их либо принимают, либо воюют. Я не угрожаю, господин Рыбин. Я спрашиваю: готовы ли русские стрелять по американским гражданам, если те пойдут на Запад по божественному предначертанию?

В комнате повисла тишина. Отец замер с бокалом в руке. Шишков нахмурился. Два старых купца переглянулись.

Я выдержал паузу, потом ответил:

– Мы не стреляем первыми, мистер Стивенс. Но если наши границы нарушат, если на наших людей нападут – будем стрелять. И не промахнёмся. Три английских корабля на дне бухты – тому подтверждение. Если хотите копнуть землю, то найдёте кости испанцев, которые решились выступить против нас.

Стивенс смотрел на меня долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулся – открыто, по-американски широко.

– Хороший ответ. Честный. Я это ценю. Значит, будем искать другие пути. Торговля, например. Ваша колония производит железо, лес, пушнину. Мы покупаем. Вы получаете доллары, мы – товар. Мирная торговля выгоднее войны, верно?

– Верно, – согласился я. – Торговля – всегда лучше. Но с одним условием: никаких претензий на наши земли. Никаких «божественных предначертаний». Границы священны.

– Договорились, – Стивенс протянул руку. – Я буду в Бостоне через три месяца. Если надумаете – шлите письмо. Найдём общий язык.

Я пожал его руку. Ладонь у него была твёрдая, сухая, как у человека, привыкшего к рукопожатиям, решающим судьбы.

За ужином больше не говорили о политике. Стивенс рассказывал о Бостоне, о тамошних нравах, о торговле с Китаем. Я слушал вполуха, но запоминал каждую деталь. Американец пригодится. Такой, как он, – мост между мирами. Но мост, который может стать и минным полем.

Поздно ночью, когда гости разошлись, отец позвал меня в кабинет. Мы сидели в креслах у камина, пили чай, молчали. Потом старый купец сказал:

– Сын, ты много добился. Больше, чем я мог мечтать. Но запомни одно: здесь, в Петербурге, у тебя теперь не только друзья. У тебя враги. Завистники. Люди, которые будут ждать твоего провала. Будь осторожен.

– Знаю, батюшка.

– И ещё, – он помолчал, глядя на огонь. – Тот список… декабристы… Если всё подтвердится, если их возьмут… Ты станешь для одних героем, для других – предателем. Готов к этому?

– Готов. Я не предаю своих. Те, кто идут на Сенатскую площадь, – не мои. Они хотят разрушить империю. А империя – это мы. Ты, я, колония, миллионы людей, которые живут по её законам. Если империя рухнет, начнётся хаос. И в этом хаосе Калифорнию сожрут за год.

Отец кивнул:

– Разумно. Холодно, но разумно. Ладно, иди. Завтра тебе в Кронштадт.

Я встал, обнял отца. Он был сухим, лёгким, как осенний лист, но в объятиях его чувствовалась та же стальная сила, что и в молодости.

– Береги себя, сын.

– И ты, отец.

Я вышел в ночь. Над Невой висел туман, фонари горели тускло, сыро. Где-то вдали прозвонил колокол. Четыре утра. Через пять часов – отъезд.

В гостинице меня ждал конверт. Без обратного адреса, с императорской печатью. Я взрезал сургуч, развернул листок. Всего несколько строк, написанных знакомым почерком:

«Рыбин. Подтверждаю: наблюдение за указанными лицами дало результаты. Готовьтесь к отплытию. Ваше дело в Петербурге сделано. Теперь делайте его там. Александр».

Я сжёг письмо над свечой, пепел растёр пальцами. Всё правильно. Император дал добро. Теперь моя очередь.

На рассвете я был в Кронштадте. Фрегат «Стойкий» стоял у причала, готовый к отплытию. Рядом – два других судна, гружённые людьми, припасами, оборудованием. На пирсе суетились матросы, офицеры, чиновники. Кричали чайки, пахло морем и смолой.

Рогов встретил меня у трапа. Подполковник был в парадном мундире, при всех регалиях.

– Господин Правитель, – отдал он честь. – Команда готова. Грузы на месте. Ждём только вас.

– Сколько людей?

– Две роты пехоты, сто двадцать штыков. Плюс матросы, плюс специалисты – всего двести тридцать семь человек. Припасов на полгода, пороха – на два боя. Орудия – шесть пушек для усиления береговых батарей.

Я кивнул. Цифры впечатляли. Колония вырастала в разы.

– Идём на всех парусах, – сказал я. – Ветер попутный?

– Так точно. Через два месяца будем на месте.

– Хорошо. Поднимайтесь.

Я шагнул на трап, поднялся на палубу. Матросы замерли во фрунт, офицеры отдали честь. Я прошёл к корме, встал у поручня.

Внизу, на пирсе, толпились провожающие. Чиновники, купцы, любопытные. Среди них я увидел Шишкова. Старик поднял руку, помахал. Я кивнул в ответ.

– Отдать швартовы! – разнеслась команда.

Глава 15

Фрегат «Стойкий» входил в бухту Русской Гавани после тяжёлого плавания через множество океанов. Я стоял на полуюте, вцепившись в поручни, и смотрел, как из утренней дымки проступают знакомые очертания. Частокол, над которым лениво тянулся дымок от печей и кузниц. Мачта с нашим трёхцветным флагом. Пирс, на котором уже толпились люди.

Рогов подошёл сзади, встал плечом к плечу.

– Не ожидал, что обрадуются, – сказал он сухо, кивнув на берег. – А они вон как высыпали.

Я молчал, вглядываясь в фигуры на пирсе. Даже с такого расстояния узнавал каждого. Луков – широкая, коренастая фигура, стоит навытяжку, как на параде. Рядом – Обручев, сутулый, в неизменном картузе. Марков в чёрном сюртуке, похожий на ворону. Токеах – поодаль, с десятком своих воинов в куртках с нашивками.

– Команду к спуску шлюпок, – приказал я. – Специалисты пусть готовятся к выгрузке.

– Есть.

Фрегат отдал якорь на рейде. Вода здесь была прозрачной, зеленоватой, совсем не то что балтийская муть. Я смотрел на дно, где сквозь толщу угадывались тёмные пятна – останки английских кораблей. Три скелета на дне бухты. Хорошее напоминание тем, кто решит сунуться без спросу.

Шлюпка ударилась бортом о сваи пирса раньше, чем я успел додумать мысль. Матрос подал руку, я спрыгнул на доски, и тут же меня смяли.

– Павел Олегович! – Луков жал руку так, будто хотел кости перетереть. Глаза его блестели, чего я за ним никогда не замечал. – Живой. Вернулся.

– Осторожнее, Андрей Андреич, – я высвободил ладонь, хлопнул его по плечу. – Не на поле боя.

Обручев подошёл сдержаннее, но я видел, как у него дрожат пальцы. Инженер всегда переживал всё внутри, без внешних проявлений.

– Указ? – спросил он тихо, в упор глядя на меня.

Я вытащил из-за пазухи запечатанный конверт с императорской печатью, помахал им в воздухе.

– Указ. И не только. Принимайте гостей, господа. За мной ещё двести тридцать семь человек и шесть пушек.

Толпа на пирсе ахнула, зашумела. Кто-то засвистел, кто-то заулюлюкал. Обручев схватился за голову, Луков расплылся в улыбке, которую я у него видел от силы раза три за всё время.

– Двести… – Луков поперхнулся. – Это ж сколько кормить?

– А ты считай не ртами, а штыками, – усмехнулся я. – Разберёмся.

Из толпы вынырнул Марков, протиснулся локтями, схватил меня за рукав.

– Здоров ли? Раны? Болел ли в дороге? – засыпал вопросами, щупая лоб.

– Жив, здоров, не болел, – отбивался я. – Ты лучше специалистов осмотри, когда сойдут. Двадцать три человека. Геологи, инженеры, агрономы, врачи. Всех разместить, накормить, баню им организовать. Люди с дороги, понимать надо.

Марков кивнул и тут же умчался, на ходу раздавая указания подбежавшим ополченцам.

Токеах подошёл бесшумно, как всегда. Индеец остановился в двух шагах, скрестил руки на груди. Лицо его, высеченное из красноватого камня, оставалось непроницаемым, но в глазах я читал вопрос.

– Белый Царь дал нам огонь и железо?

– Дал, – ответил я. – И не только. Скоро сами увидите.

Токеах кивнул и отошёл к своим, бросив несколько гортанных фраз. Индейцы зашевелились, заулыбались, чего я за ними тоже не часто наблюдал.

Следующий час прошёл в суматохе выгрузки. Шлюпки сновали между фрегатом и берегом, доставляя ящики, тюки, бочки. Солдаты Рогова строились на берегу, офицеры сверяли списки. Мои люди, ополченцы и казаки, глазели на регулярные части с плохо скрываемым любопытством и некоторой опаской.

Я отошёл в сторону, поднялся на береговой вал, откуда был виден весь город. Новые постройки, которые я не застал: ещё один амбар у северной стены, длинный сарай для лесопилки – восстановили, значит, крыша новая, доски светлые. Кузница дымит исправно, звон оттуда доносится непрерывный, музыкальный. Значит, конвейер работает. Много дополнительных домов и ещё больше фигур, которых я никогда не знал. Я отсутствовал слишком долго, но оставленные люди смогли справиться.

Луков поднялся следом, встал рядом.

– Рассказывай, – велел я, не оборачиваясь. – Что тут без меня творилось?

– Лесопилку сожгли, как я писал. Поджог чистой воды. – Луков сплюнул под ноги. – Нашли промасленную паклю, следы керосина. Кто – не знаем до сих пор. Но восстановили, Обручев всех плотников бросил. Теперь новая, лучше прежней.

– Финн?

– Не нашли. – Луков помрачнел. – Исчез, как сквозь землю провалился. Индейцы его следы на восточной тропе нашли, а там обрываются. Будто улетел. Или унесли.

Я кивнул. Эту занозу надо будет вытаскивать отдельно.

– Индейцы Большой Реки, – продолжал Луков. – Пригнали ещё шестерых подростков. Просят обучения, языка, ремёсел. Сами пришли, без напоминания. И просьба у них: защитить от шошонов. Те с востока нажимают, воинственные сильно. Мы пока обещали подумать.

– Шошоны? – я нахмурился. – Это которые через хребет?

– Они. Финн про них рассказывал, пока не пропал. Говорил, что племя серьёзное, с ружьями, английскими вроде.

Английские ружья у индейцев за хребтом. Знакомо. Томпсон, сволочь, успел-таки нагадить перед смертью.

– Ладно. – Я оторвался от созерцания. – Зови Обручева и Маркова. Совет через час в моём доме. Всё обсудим.

– А эти? – Луков кивнул в сторону солдат Рогова.

– Эти теперь свои. Смирись.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Час спустя мы сидели за столом в моём кабинете. Те же лица, что и перед отъездом, только Черкашина не хватало – лежал в лазарете, шёл на поправку, но медленно. Лицо ему изуродовало знатно, Марков сказал, что до конца не восстановится, но жить будет.

Я разложил перед ними бумаги. Указ императора, схему новой компании, списки специалистов.

– Читайте вслух, – предложил я, откинувшись на спинку стула. – Чтобы все слышали.

Луков взял указ, пробежал глазами, крякнул.

– «Правитель Российско-Американских поселений в Калифорнии», – прочёл он вслух. – «Надворный советник». Это какой чин?

– Восьмой класс, – подсказал Обручев. – Подполковнику соответствует.

Луков присвистнул.

– Ничего себе скакнул. А мы?

– А вы – мои заместители. – Я развёл руками. – Штатов пока нет, но будут. Всё по делу.

Обручев взял схему компании, долго изучал, шевелил губами.

– Паритет государства и частного капитала, – пробормотал он. – Казне – процент, заводчикам – доля, нам – развитие. Хитро. Кто авторы?

– Я. И император. В соавторстве.

Марков хмыкнул, но промолчал.

– Специалисты, – я перешёл к делу. – Двадцать три человека. Инженеры, геологи, агрономы, лекари. Разместить по домам, но не в обиду нашим. Пусть привыкают, людей не чуждаются. Кормить с общего котла, но без излишеств. И готовьтесь к новому прибытию. Нам кормить ещё несколько сотен человек переселенцев.

– А если зазнаются? – спросил Луков.

– Объяснишь, что здесь все равны. Кроме меня. – Я усмехнулся. – Им работать, а не командовать. За этим следи.

Луков кивнул.

– Теперь об индейцах. – Я посмотрел на Токеаха, который сидел в углу на лавке, молча слушая разговор. – Шестеро подростков от Большой Реки. Учить языку, ремёслам, обращению с оружием. Через год – вернуть в племя. Это наши глаза и уши на востоке.

Токеах кивнул.

– Шошоны, – продолжил я. – Что знаем?

– Мало, – ответил Луков. – Финн говорил, что они кочуют за хребтом, воинственные, с другими племенами не дружат. Ружья у них есть, это точно. Откуда – неясно.

– Ясно, – перебил я. – Англичане. Или американцы. Но те и те – нам вообще не друзья.

Я встал, подошёл к карте на стене. Провёл пальцем по хребту, отметил перевалы.

– Здесь надо ставить форпост. Не сейчас, но в ближайшее время. Контролировать тропы, предупреждать налёты. Пока хватит разведки. Токеах, нужны твои лучшие следопыты. Пусть идут за хребет, смотрят, слушают. Сколько там шошонов, чем вооружены, кто вожди.

Токеах снова кивнул.

– Сделаем.

– Хорошо. Теперь о главном. – Я вернулся к столу. – Золото. Партия, что работала на ручье, вернулась? Сколько взяли?

– Вернулась, – Обручев достал из-за пазухи засаленный блокнот, полистал. – Два фунта чистыми. Плюс образцы породы. Ещё несколько раз отправляли, так что прилично добыли. Там, похоже, жила, а не россыпь. Если бить шахтой, объёмы вырастут в разы.

– Значит, будем бить. Специалисты из Горного департамента завтра же приступят. Организуй им проводников и охрану.

Обручев кивнул, делая пометки.

– Лесопилка, – я перевёл взгляд на него. – Восстановили. Сколько теперь даёт?

– Вдвое больше прежнего. Водяное колесо усилили, поставили вторую пилу. За день – до сорока досок, если брёвна подвозить без перебоя.

– Подвозить будем. Ещё нужны углежоги, кузнецы, плотники. Мастеров из новоприбывших распределишь сам. Кто куда, смотри по способностям.

– Сделаю.

Мы просидели ещё часа два, разбирая каждую мелочь. Запасы продовольствия, состояние укреплений, настроения среди индейцев, слухи с юга от мексиканцев. Картина вырисовывалась неплохая. Колония не просто выжила – она росла. И теперь у неё был не только негласный статус, но и вполне официальный, с печатью и подписью императора.

Когда совет закончился и все разошлись, я остался один. Подошёл к окну, отдёрнул занавеску. За стеклом темнело, зажигались огни в домах, в кузнице ещё звенели молоты – работала вечерняя смена. Где-то там, в темноте, ждал враг, который уже однажды ударил в спину. Где-то там пропал Финн. Где-то там, за хребтом, собирались воинственные шошоны с английскими ружьями.

Но это было завтра. А сегодня – я вернулся домой.

Утро следующего дня началось с того, что в дверь постучал вестовой.

– Павел Олегович, там это… – парень мялся, переступая с ноги на ногу. – Американцы. Финн с ними, живой!

Я вылетел из дома, на ходу застёгивая сюртук. У ворот, окружённые казаками с карабинами наизготовку, стояла группа людей. Человек пятнадцать, не меньше. Оборванные, грязные, с обожжёнными солнцем лицами, но при оружии. В центре, подняв руки в примирительном жесте, стоял Финн О’Нил. Живой, хоть и худой, как скелет.

– Финн! – рявкнул я, подходя. – Ты какого чёрта пропал?

Ирландец виновато улыбнулся.

– Долгая история, господин Правитель. Можно сказать, заблудился. И не один.

Я перевёл взгляд на американцев. Те смотрели настороженно, но без враждебности. Один, видимо старший, шагнул вперёд. Высокий, жилистый, в кожаной куртке и широкополой шляпе. Говорил по-английски с характерным южным выговором.

– Мистер Рыбин, полагаю? – Он снял шляпу, поклонился. – Джеремия Уилсон, купец из Цинциннати. Мои люди и я имели несчастье заблудиться в горах. Ваш человек, – он кивнул на Финна, – вызвался проводить нас к океану в обмен на защиту. Мы не ищем конфликта, только воду и путь на запад.

Я жестом приказал казакам опустить оружие.

– Заходите. – Я отступил в сторону, пропуская их в ворота. – Поговорим.

Через час мы сидели в моём кабинете. Уилсон и ещё двое его людей – все с жадностью пили чай, ели хлеб с солониной, не стесняясь. Финн сидел в углу, отмокал после бани, которую Марков организовал ему в первую очередь.

– Рассказывайте, – велел я. – Откуда и куда идёте?

Уилсон отставил кружку, вытер усы рукавом.

– Мы из Огайо. Три месяца назад вышли с караваном, двадцать фургонов, сорок три человека. Женщины, дети. Цель – побережье, земли в Калифорнии. Слышали, что здесь можно селиться свободно.