Текст книги "Белый царь (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Приезжайте с миром, – сказал он, пожимая мне руку. – Теперь вы здесь свои.

– Торгуйте честно, – ответил я. – И не давайте воли доносчикам.

Он усмехнулся и кивнул. Мы двинулись на север, вдоль знакомых троп, по которым ходили уже трижды. Отряд растянулся по узкой долине, всадники ехали шагом, лошади устали после недели в седле. Я думал о договоре, о золоте, о том, как теперь изменится жизнь колонии. Пятнадцать процентов мексиканцам – это много, но это плата за спокойствие. Зато теперь у нас есть легальный статус, признанный соседями. Англичанам будет сложнее давить на Мехико, требуя выдать «пиратов».

Мы ехали уже третий час, когда впереди показались знакомые холмы, за которыми лежала наша долина. Ещё день – и мы будем дома.

Первым насторожился Токеах. Индеец, шедший в голове отряда, вдруг остановил лошадь и замер, прислушиваясь. Я поднял руку, останавливая колонну.

– Что там?

– Запах, – коротко ответил он. – Плохой запах.

Мы двинулись дальше, но теперь медленно, держа руки на оружии. Запах становился сильнее с каждым шагом – сладковатый, тошнотворный, знакомый каждому, кто нюхал порох и кровь.

Запах смерти.

Они лежали за поворотом тропы, в небольшой ложбине, где мы обычно останавливались на привал. Семь человек. Все – американцы из того самого каравана, который мы пропустили к океану. Мужчины, женщины, двое детей.

Все мёртвые.

Я спрыгнул с коня, подошёл ближе. Тела уже начали разлагаться на жаре, лица почернели, глаза выклевали птицы. Но следы пыток были видны даже сквозь смерть. Связанные руки, перерезанные глотки, содранная кожа на головах.

Скальпы.

Сокол выругался, перекрестился. Кто-то из казаков отвернулся, не в силах смотреть. Рогов, бледный как полотно, сжал зубы так, что желваки заходили под кожей.

Я обошёл место побоища, считая, запоминая. Фургоны сожжены, вещи разграблены, оружие исчезло. Трупы лежали кругом – их явно пытали, прежде чем убить. Допрашивали.

Посередине, воткнутое в землю, торчало копьё. Древко было расписано чёрными и красными полосами, а на навершии болталось ожерелье из скальпов. Семь штук – по числу убитых.

– Шошоны, – тихо сказал Токеах, подходя ближе. – Их метка. Воины Чёрного Волка.

– Откуда знаешь?

– Я видел такие в горах. Они оставляют это, когда хотят сказать: земля наша, чужие не ходят.

Я смотрел на копьё, на скальпы, на мёртвые тела. Американцы, которых я пропустил. Которым дал проводников. Которых, по сути, отправил на смерть, потому что не знал, что за хребтом уже ждут.

– Почему они не тронули наших? – спросил Рогов. – Финн с индейцами где?

– Финн ушёл с ними только до побережья, – ответил я. – Он должен был вернуться другой тропой. Может, успел. А может…

Я не договорил. Вариант, что Финн тоже мёртв, висел в воздухе, но никто не решался произнести его вслух.

– Хоронить будем? – спросил Сокол.

– Некогда. – Я оглянулся на своих людей. – Заберём документы, если остались, и всё, что может пригодиться. Тела… оставим. Шошоны должны знать, что мы их видели.

– Зачем? – Рогов нахмурился.

– Затем, что это вызов. Они не просто убили – они оставили знак. Хотят, чтобы мы пришли. – Я посмотрел на горы, на восток, где за перевалами лежала земля Чёрного Волка. – И мы придём. Но не сейчас.

Мы собрали всё, что можно было забрать: несколько уцелевших сумок, обгоревшие бумаги, пару колёс, которые ещё могли пригодиться в кузне. Токеах снял копьё, осмотрел, покачал головой.

– Это предупреждение, – сказал он. – Они говорят: не ходите за хребет. Там наша охота.

– А мы пойдём, – ответил я. – Но сначала похороним своих. И подготовимся.

Я в последний раз оглядел место побоища. Семь могил, которые мы не выкопали. Семь душ, которые ушли в никуда, потому что я не угадал, не предусмотрел, не успел.

– В седла, – скомандовал я. – Уходим.

Отряд тронулся, оставляя за спиной запах смерти и торчащее из земли копьё с ожерельем из скальпов. Я ехал последним, сжимая поводья так, что кости хрустели.

Впереди ждала колония. Ждало золото. Ждали новые союзники и новые враги. А за хребтом, в горах, Чёрный Волк точил ножи и ждал ответа. Он его получит. Но сначала мы должны быть готовы.

К вечеру следующего дня мы вошли в Русскую Гавань. Люди высыпали на стены, кричали, махали шапками. Они не знали, что мы везём с собой не только победу, но и новую войну.

Луков встретил меня у ворот. Глаза его расширились, когда он увидел моё лицо.

– Что случилось?

– Потом, – отрезал я. – Собирай совет. Через час.

Я прошёл в дом, бросил на стол мешок с договором, сел в кресло и закрыл глаза. Перед глазами стояли семь мёртвых тел, содранные скальпы и чёрно-красное копьё, вонзённое в землю как знак того, что война только начинается.

Час спустя мы сидели за столом. Луков, Обручев, Марков, Рогов, Токеах. Я развернул перед ними договор, дал прочесть. Потом рассказал про американцев.

– Шошоны, – сказал Токеах, когда я закончил. – Чёрный Волк – старый вождь. Он не любит белых. Говорят, его жена и дети погибли от рук испанцев много лет назад. Теперь он воюет со всеми, кто приходит с запада.

– Сколько у него воинов?

– Много. Сотни. Может, тысяча. С ним другие племена, которые тоже потеряли земли. Они собираются за хребтом, ждут.

– Ждут чего?

– Ждут, когда белые перессорятся. Или когда придёт тот, кто поведёт их в бой. – Токеах посмотрел на меня. – Англичане дали им ружья. Мы видели.

– Тогда за дело.

Но прежде чем я принялся говорить, в дом ввалился Финн. Ирландец, будучи весь мокрый и усталый, положил передо мной отчёт и быстро постарался объяснить, где был. По его словам, ему вновь пришлось плутать по окрестным лесам и весям, чтобы сбежать от преследования шошонов. Те гнались за ним днями, но ему наконец удалось спастись, попутно положив несколько краснокожих. Теперь он, наконец, был с нами.

Глава 19

Я подошёл к карте, развернул её так, чтобы видели все. Хребет тянулся вдоль восточной границы чёрной змеёй, перевалы отмечались редкими крестиками – три пути, по которым враг мог войти в долину. Один из них выходил прямо к золотым приискам, где старатели уже вторую неделю мыли песок.

– Сколько их? – спросил я.

Токеах шагнул вперёд. Голос его звучал глухо, будто из-под земли:

– Много. Шошоны, юта, пайюты, даже апачи. Чёрный Волк собрал всех, кто ненавидит белых. Пять сотен воинов, может, больше.

– Англичане?

– Мои люди нашли стоянку в горах. Ящики с ружьями. Лондонские клейма. И следы белых, которые ушли перед самым нашим приходом.

Рогов подался вперёд:

– Сколько инструкторов?

– Десятка два. Учат стрелять залпами, строиться в каре. Индейцы быстро учатся.

Я сжал край стола так, что побелели костяшки. Английские племена. Кто же ещё. Пришёл, гад, прямо под носом, пробрался через горы, поднял племена, вооружил их английскими ружьями. И теперь сидел там, за хребтом, готовя удар.

– Англичане не пойдут на нас открыто. У них флот, у них договоры, у них Лондон за спиной. Но они могут развязать нам руки индейцами. Пока мы будем отбиваться от шошонов, они приведут корабли. Или продавят Мехико. Ждать нельзя.

– Что ты предлагаешь? – Рогов встал, стул с грохотом отлетел к стене.

– Превентивный удар. Идём через хребет, бьём по лагерю, уничтожаем запасы оружия и инструкторов. Индейцы без вождей и без ружей – толпа, а не армия.

Обручев побледнел:

– Сейчас?

– Проводники есть. – Я кивнул на Токеаха. – Снаряжение соберём за сутки. Чёрный Волк не ждёт нас с той стороны. Он думает, мы будем отсиживаться за стенами.

Рогов шагнул ко мне, встал вполоборота, глядя в глаза:

– Это безумие. Половина людей не дойдёт.

– Если не дойдём – здесь через месяц будет пепелище. Выбирай.

Тишина резала, как нож. Первым не выдержал Токеах:

– Мои люди пойдут. Шошоны убили моих родичей.

– Солдаты пойдут. Но если сдохнем в горах – я тебе этого не прощу.

– Договорились. Сможешь пустить мне пулю в голову прямо на месте, не дожидаясь, пока путешествие приберёт меня к своим рукам.

Двое суток колония жила в лихорадочной спешке. Снаряжение собирали по всему городу: тёплые куртки из оленьих шкур, валенки, запас сухарей и вяленого мяса, спирт для растираний. Марков гонял людей в баню, мазал ноги жиром, проверял каждого – тех, у кого находил простуду или слабость, отсеивал без жалости. Обручев ночами не спал, перебирал припасы, считал патроны, раскладывал по вьюкам порох и пули.

Отряд собрали в сто двадцать человек. Бо́льшая часть состояла из индейцев, ведомых Токеахом. Чуть меньше сорока человек происходили из солдат или поселенцев, вызвавшихся выступить в поход вместе с остальными. Ещё десяток состоял из мексиканцев, отправленных Виссенто в знак дружественных намерений и как часть стратегического партнёрства. Я сразу же пожалел о том, что не догадался запросить из России пару отделений из кавказских частей. Их опыт сражений в горах сейчас точно стал бы не лишним.

Я обошёл строй перед выступлением. Сто двадцать человек смотрели на меня. Усталые, сосредоточенные, готовые. Никто не роптал, хотя каждый понимал: идём в горы, откуда не все вернутся.

Финн и Матвей вернулись на рассвете третьего дня. Оба – злые, мокрые от пота, с почерневшими от мороза лицами. Финн спрыгнул с лошади, едва не упав – ноги не держали после трёх суток в горах. Матвей молча протянул мне кусок коры с выжженными углём знаками.

– Там, – прохрипел Финн, хватая кружку с водой. – Там их сотни. Пятьсот, может, больше. Лагерь в долине за перевалом, у слияния рек. Ружья есть, новые, ящики нераспечатанные. И белые с ними.

– Старые знакомые?

– Нет. Другие. Англичане, но не в форме. Охотники, инструктора. Человек десять-пятнадцать. Учат их строиться, стрелять залпами.

Матвей развернул кусок бересты, показал схему лагеря – вигвамы, костры, стоянки лошадей, отдельно – большая палатка, обнесённая частоколом. Штаб. Там, где держали оружие и где ночевали белые.

Я смотрел на схему и видел не просто лагерь. Я видел армию, которая через неделю, максимум две, пойдёт через перевал. Пойдёт к золоту, к колонии, к моим людям.

– Отдыхайте, – сказал я. – Завтра выступаем.

Переход через хребет начался на рассвете четвёртого дня. Тропа, которую показал Токеах, оказалась звериной – узкая, каменистая, местами заваленная снегом. Лошадей оставили внизу, груз тащили на себе. Сто двадцать человек растянулись цепочкой, и каждый шаг давался с боем.

Первые три часа шли молча, только дыхание вырывалось белыми клубами да хрустел под ногами наст. Потом начались подъёмы. Тропа поползла вверх, камни стали скользкими от ледяной корки, люди хватались друг за друга, передавали груз из рук в руки. Индейцы шли первыми, прощупывая дорогу длинными шестами, – там, где шест проваливался, тропа кончалась, приходилось обходить.

К вечеру первого дня мы поднялись выше границы леса. Воздух стал разреженным, холод пробирал до костей, несмотря на меха и куртки. Разбили лагерь в расщелине, где не так дуло. Костры жгли маленькие, экономили топливо – сухих веток здесь почти не было, только снег и камень.

Рогов подошёл ко мне, когда я сидел у костра, перебирая патроны. Сел рядом на камень, долго молчал, глядя на огонь.

– Половина людей кашляет. Завтра будет хуже.

– Знаю.

– Если продержимся ещё день – выйдем к перевалу. Если нет…

– Если нет, они будут здесь через неделю. – Я поднял голову, встретил его взгляд. – И тогда мы уже не отобьёмся.

Он хотел что-то сказать, но только махнул рукой и ушёл к своим.

Ночью спали вповалку, грея друг друга. Снаружи выла метель, снег забивался в щели между камнями, люди ворочались, кашляли, но никто не жаловался вслух. Только когда кто-то начинал дрожать слишком сильно, сосед подгребал ближе, накрывал полой куртки, давал глоток спирта из фляги.

На второй день снег пошёл всерьёз. Крупные хлопья валили с неба сплошной стеной, залепляли глаза, заметали тропу. Токеах шёл первым, то и дело останавливаясь и ощупывая дорогу шестом. За ним – цепочкой люди, вцепившись друг в друга, чтобы не потеряться. Шли медленно, по пояс в снегу, проваливаясь на каждом шагу.

К вечеру мы потеряли первого. Молодой парень, совсем пацан, лет семнадцати, оступился на обледенелом склоне. Рванулся, пытаясь ухватиться за камень, но рука соскользнула, и он полетел вниз. Крика не было – только глухой стук тела о камни, быстро затихший в снежной мгле. Луков перекрестился, велел двигаться дальше. Хоронить было некогда.

Ночью в палатках не спали. Люди сидели, прижавшись друг к другу, жевали сухое мясо, запивая растопленным снегом. Говорили мало – берегли дыхание. Только когда кто-то заходился в приступе кашля, сосед протягивал флягу со спиртом, и кашель стихал, сменяясь тяжёлым, хриплым дыханием.

На третьи сутки утро выдалось ясным. Метель стихла так же внезапно, как началась, и перед нами открылись заснеженные вершины, сверкающие на солнце так, что глазам было больно. Люди щурились, прикрывались ладонями, но шли – упрямо, медленно, через силу.

К полудню начали прослеживаться роптания людей. Сначала отдельные голоса, потом всё громче. Кто-то упал и не вставал, пока его не подняли за шиворот и не впихнули в рот глоток спирта. Кто-то сел прямо в снег и заявил, что дальше не пойдёт, пусть хоть стреляют. Поселенцы уговаривали, солдаты матерились, индейцы молчали, но и в их глазах читалась усталость.

Рогов подошёл ко мне, когда я стоял на пригорке, вглядываясь в даль.

– Всё. Дальше не идём. Половина людей свалится до заката.

– Идём.

– Ты не слышишь? Они не дойдут. Мы не дойдём. Это самоубийство.

Я повернулся к нему. Лицо моё, наверное, было спокойным, только внутри всё горело.

– Посмотри туда. – Я указал вперёд.

Он прищурился, всмотрелся. В просвете между скалами, далеко внизу, зеленела долина. Солнце освещало её так ярко, что казалось, будто там лето. И над долиной поднимался дым. Много дымов. Сотни.

– Лагерь, – выдохнул он.

– Они там. Тепло, сыты, вооружены. И не знают, что мы здесь.

Рогов долго смотрел на дымы, потом перевёл взгляд на своих людей – измученных, обмороженных, еле стоящих на ногах.

– И что мы сделаем? С этими?

– Они воины. – Я взял его за плечо, развернул к отряду. – Смотри. Они прошли. Они здесь.

Люди сгрудились на узком уступе, глядя вниз, на долину. Кто-то крестился, кто-то просто стоял и смотрел, открыв рот. В глазах усталость сменялась чем-то другим – злостью, азартом, жаждой крови.

– Токеах, – позвал я.

Индеец подошёл бесшумно, хотя снег вокруг был по колено.

– Сколько до лагеря?

– К ночи спустимся. Если идти быстро.

– Идём.

Я шагнул вниз по склону, и отряд двинулся за мной. Люди уже не роптали. Они видели цель, и это гнало их вперёд сильнее любой угрозы.

Спуск оказался не легче подъёма. Склон здесь был круче, камни сыпались из-под ног, идти приходилось зигзагами, цепляясь за выступы. Несколько раз срывались, но успевали ухватиться друг за друга. Один из мексиканцев полетел вниз, пролетел метров двадцать и застрял в расщелине. Его вытаскивали всем отрядом, обвязываясь верёвками, и когда подняли – он только мычал сквозь стиснутые зубы, держась за вывихнутую руку.

К сумеркам мы спустились ниже границы снега. Появились кусты, потом деревья – корявые, низкорослые, но живые. Люди валились с ног, но я не давал останавливаться. Только когда стемнело настолько, что идти стало невозможно, разрешил привал.

Костров не жгли – боялись выдать себя. Сидели в темноте, жевали сухое мясо, пили воду из фляг. Никто не разговаривал – только дыхание да редкий кашель нарушали тишину.

Перед рассветом я поднял Токеаха и Финна. Мы ушли в темноту – разведать подходы к лагерю, снять часовых, если получится. Остальные ждали, замерзая в мокрой одежде, прислушиваясь к каждому звуку.

Час. Два. Солнце уже тронуло вершины, когда мы вернулись. На моём рукаве темнело пятно – кровь часового.

– Можно идти, – сказал я.

Я поднялся, оглядел отряд. Сто двадцать человек смотрели на меня. Измученные, обмороженные, но живые. Готовые.

– Рогов, твои люди заходят справа, бьют по палаткам с ружьями. Луков – слева, с казаками. Токеах – в центр, к штабу. Я – за англичанами. Вопросы?

Вопросов не было.

– Тогда с Богом.

Отряд растворился в предрассветном тумане, и через минуту на том месте, где они стояли, не осталось никого – только примятая трава да тёмные пятна там, где люди грели землю телами.

Я шёл последним, сжимая в руке пистоль. Впереди, в долине, уже просыпался враг. Враг, который не знал, что смерть уже идёт к нему по склону.

Рассвет застал лагерь врасплох. Первые выстрелы грянули, когда солнце только тронуло верхушки вигвамов. Переселенцы, ведомые приказами Лукова, ударили с левого фланга, заходя со стороны реки. Солдаты Рогова – справа, цепью, методично выцеливая каждую фигуру, выбегавшую из палаток. Индейцы Токеаха пошли в центр, беззвучно, как тени, с ножами и томагавками.

Я прорывался к штабу. Большая палатка, обнесённая частоколом, стояла на пригорке. Там должны были быть англичане. Там должна была быть голова нашего главного врага.

Пули свистели над головой, вжикали в траву, выбивали щепки из деревьев. Кто-то бежал навстречу – индеец с ружьём наперевес, – я выстрелил почти в упор, не целясь, и индеец рухнул, подмяв под себя винтовку. Рядом упал поселенец – пуля вошла точно в лицо, и крови было так много, что я поскользнулся на ней, едва не упав.

Лагерь превратился в ад. Крики раненых смешались с выстрелами, ржанием лошадей, треском ломаемых палаток. Горело несколько вигвамов, дым стлался по земле, ел глаза, не давал дышать. Индейцы метались между костров, не понимая, откуда нападают, – кто-то хватал ружья и стрелял наугад, кто-то бежал к реке, срывая с себя одежду, чтобы легче плыть.

Я добежал до частокола. Калитка была открыта – видимо, кто-то выскочил в суматохе. Я ворвался внутрь, держа перед собой пистоль.

В палатке было пусто. Только на столе валялись карты, окурки сигар, пустые бутылки. На полу – брошенные ящики с патронами, несколько ружей в козлах, окровавленные тряпки. Кто-то здесь перевязывал раненых совсем недавно.

– Лежать! – заорал я, но ответом был только грохот боя снаружи.

Я выскочил обратно. Справа, у реки, группа англичан в гражданском пыталась организовать оборону. Человек шесть, с ружьями, залегли за опрокинутой телегой, отстреливались от наших. Я рванул туда, перепрыгивая через тела, не разбирая дороги.

Один из англичан обернулся на топот. Мы выстрелили почти одновременно. Пуля англичанина прошла над ухом, срезав прядь волос. Моя пуля попала точно в горло – англичанин захрипел, схватился за шею и повалился на землю, заливая кровью сухую траву.

Остальные бросились врассыпную. Казаки гнались за ними, стреляя на скаку. Я не останавливался – я искал, нюхал воздух, стараясь обнаружить кровь.

Красный мундир мелькнул у самой воды, где река делала поворот, скрывая беглеца от глаз. Англичанин, почему-то я сразу принял его за главу местных инструкторов, бежал к лошадям – несколько животных, привязанных к кустам, бились в испуге, рвали поводья. Он почти добежал, когда я выстрелил. Пуля ударила в дерево рядом, выбив кору. Сакс дёрнулся, но не остановился – вскочил на первую попавшуюся лошадь, рванул поводья и погнал её в воду.

Я бросился следом. Река здесь была быстрой, но неглубокой – вода доходила лошади до брюха. Враг уходил к противоположному берегу, где лес подступал почти к самой воде. Ещё минута – и он скроется в чаще.

Я выстрелил второй раз. Пуля попала в лошадь – животное взвизгнуло, рухнуло на колени, скидывая седока. «Красный мундир» упал в воду, забарахтался, пытаясь встать. Я уже был рядом – пересёк реку в три прыжка, схватил его за воротник и выволок на берег.

Англичанин смотрел на меня снизу вверх. Лицо его было в грязи и крови – рассёк бровь при падении. Глаза горели бешенством, но в них уже не было надежды.

– Здравствуй, тварь, – выдохнул я, замахиваясь прикладом.

Удар пришёлся в челюсть. Англичанин отлетел, ударился спиной о дерево и сполз на землю. Я подошёл, пнул его в бок, перевернул на спину. Встал над ним, целясь из пистоля в голову.

– Рано радовался, – прохрипел он сквозь разбитые губы. – Мой рапорт уже в Лондоне. Весь флот знает о вашей бухте. Придут. Обязательно придут.

Я вскинул пистолет и нажал на спуск.

Крик птиц взметнулся над рекой. Англичанин дёрнулся и затих. Красное пятно растеклось по его мундиру, смешиваясь с грязью и водой.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как уходит жизнь из этих наглых, ненавистных глаз. Секунда – и они остекленели, уставившись в небо, которого британец больше не видел.

Где-то за спиной ещё стреляли, кричали, умирали. Бой продолжался. Но для меня сейчас существовало только это – мёртвое тело врага у ног и понимание, что одного из них больше нет.

Я развернулся и пошёл назад, к лагерю, где ещё кипела сеча. Лошадь сакса билась на отмели, пытаясь встать, но пуля перебила ей позвоночник – жить ей оставалось недолго. Я выстрелил в голову, прекращая мучения, и пошёл дальше, перезаряжая пистоль на ходу.

К полудню бой стих. Лагерь был захвачен, разграблен и сожжён. Индейцы, уцелевшие в резне, разбежались по горам, бросив убитых и раненых. Английских инструкторов перебили почти всех – только двоих взяли в плен, да и те были тяжело ранены и вряд ли дожили бы до вечера.

Я сидел на опрокинутой телеге, глядя на догорающие вигвамы. Рядом стоял Луков, перевязывал руку – пуля задела мякоть, крови было много, но кость цела. Рогов лежал в тени дерева, бледный, с пробитым плечом, но в сознании – его солдаты уже несли носилки, готовя к отправке.

– Сколько наших? – спросил я.

– Двадцать семь, – ответил Луков глухо. – И ещё пятнадцать раненых, кто дойдёт сам, кто нет.

– Индейцы Токеаха?

– Восемь. – Луков сплюнул кровью. – Тяжело.

Я молчал. Двадцать семь мёртвых. Лучшие из лучших. Казаки, с которыми прошёл огонь и воду. Солдаты Рогова, поверившие в меня. Индейцы, ставшие братьями.

– Оно того стоило? – спросил Луков.

Я поднял голову, посмотрел на дым, поднимающийся над долиной. Там, где ещё утром был вражеский лагерь, теперь догорали головешки. Пятьсот воинов, готовых идти войной на колонию, разбежались кто куда. Англичане, которые их учили, мертвы.

– Стоило, – ответил я. – Если бы мы не пришли, через месяц здесь были бы их лагеря. Только уже на той стороне хребта.

Луков кивнул, но в глазах его осталась тоска.

– Хоронить будем?

– Здесь. С почестями.

Я встал, подошёл к телу молодого казака. Его нашли у подножия скалы, разбитого, но с лицом, обращённым к небу. Я закрыл ему глаза, поправил сбившуюся рубаху.

– Прости, парень. Не уберег.

Сзади подошёл Токеах. Индеец был весь в крови – своей и чужой, но стоял прямо, только глаза провалились глубоко, как у человека, заглянувшего в бездну.

– Чёрный Волк ушёл, – сказал он. – Увёл своих воинов в горы. Мы не догоним.

– Пусть уходит. Передай ему через пленных: если он ещё раз придёт на эту сторону – я перебью всех. До последнего. Сам помру, но их на фарш пущу.

Токеах кивнул и отошёл. Солнце клонилось к закату, окрашивая долину в багровый. Отряд готовился к обратному пути. Раненых укладывали на носилки, убитых – в общую могилу, которую рыли у подножия холма. Я стоял над ней, когда первые комья земли упали на тела, и в голове моей не было мыслей – только пустота и тяжесть, какую не унести на плечах.

Мы победили. Но цена этой победы была такой, что радости не осталось. Только долг – перед мёртвыми, перед живыми, перед теми, кто остался за хребтом и ждал возвращения.

Я развернулся и пошёл к отряду. Дорога домой начиналась здесь, среди пепла и крови, среди могил тех, кто не вернётся никогда. Но дом ждал. И я должен был привести туда тех, кто ещё мог идти.