Текст книги "Белый царь (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20

Три дня мы выбирались из гор. Три дня ада, когда люди падали и не вставали, когда раненые бредили и умирали прямо на носилках, когда кони срывались в пропасть, увлекая за собой гружёные тюки с трофейным оружием.

Рогова несли на специально сделанных волокушах. Подполковник держался молодцом – молчал, только зубы скрипели, когда волокуши подпрыгивали на камнях. Его солдаты шли рядом, готовые в любую минуту прикрыть командира.

Луков вёл бойцов в арьергарде. Штабс-капитан за эти дни осунулся, почернел, но глаз не смыкал. Токеах с оставшимися индейцами шёл впереди, разведывая дорогу. Потеряв больше половины своих людей, индеец стал ещё молчаливее, ещё страшнее. В его глазах застыла такая пустота, что я отводил взгляд.

На третий день, когда показалась наша долина, люди закричали. Кричали, плакали, смеялись – всё сразу. Я стоял на краю обрыва и смотрел вниз, на Русскую Гавань. Крошечная, деревянная, с дымящими трубами – и такая родная, что горло перехватило.

– Дома, – сказал Луков, подходя.

– Дома, – ответил я.

Мы спустились в долину к вечеру. Ворота распахнулись, люди высыпали навстречу. Женщины искали мужей, дети – отцов. Крики радости смешались с плачем, и в этом гаме тонули даже голоса командиров, пытавшихся построить отряд.

Я прошёл сквозь толпу, не останавливаясь. Не мог. Потому что знал: стоит мне остановиться – и я упаду. А падать нельзя. Командирам не положено.

Обручев ждал в доме. Инженер осунулся, почернел за эти дни, но глаза горели тем особенным огнём, какой бывает у людей, нашедших клад.

– Золото, – сказал он вместо приветствия. – Жила. Настоящая. Я заложил три шурфа, все дали образцы. Если бить шахтой – фунт в день минимум.

Я посмотрел на него. Золото. Ради него мы дрались, умирали, теряли людей. Ради этого жёлтого металла, который теперь лежал в земле и ждал, когда его достанут.

– Хорошо, – сказал я. – Завтра начнём. Пришли специалистов из Горного департамента, пусть смотрят. И охрану усиль. Вдвое. Чтобы ни одна мышь не смогла проскочить.

Обручев кивнул и вышел. Я сел за стол, уронил голову на руки. Мысли путались, перед глазами стояли лица убитых. Много лиц, погибших с того момента, как мы высадились на этот берег. Они отдали свои жизни, и мне нужно было сделать так, чтобы всё это было не зря.

В дверь постучали. Финн вошёл, не дожидаясь ответа. Ирландец выглядел не лучше меня – осунувшийся, грязный, с диким блеском в глазах.

– Я пойду за ним, – сказал он без предисловий. – За Чёрным Волком. Один.

– Зачем?

– Он помогал англичанам, а значит, должен умереть.

– Зимой в горах не выжить.

– Я выживал в Ирландии, когда англичане жгли наши дома, когда забирали всю нашу еду, люди голодали, я видел смерть простых детей, родных, друзей, которых они вешали на деревьях. Выживу и там, но Волка достану. Раз он спутался с саксами, то должен ответить за это.

– А если не вернёшься?

– Значит, не судьба. – Он усмехнулся. – Но я вернусь. С его головой.

Я молчал долго. Потом встал, подошёл к оружейной пирамиде, снял одно из трофейных ружей – английское, с оптическим прицелом, из тех, что мы взяли в лагере. Протянул Финну.

– Держи. Оно тебе нужнее.

Финн взял ружьё, покрутил в руках, присвистнул.

– Хорошая вещь. Дальнобойная. Спасибо.

– Возвращайся живым. И привези мне его голову. Если не получится – хотя бы подтверждение, что он сдох.

Финн кивнул и вышел. Я снова сел за стол. За окном темнело, зажигались огни в домах, пахло дымом и свежим хлебом. Жизнь продолжалась. Война – тоже.

Через три дня Финн ушёл в горы. Один. С ружьём, ножом и запасом сухарей на месяц. Луков предлагал дать проводников, но ирландец отказался.

– Чем меньше народу, тем меньше шума, – сказал он на прощание. – Я вернусь. Ждите.

Мы ждали. День, два, неделю. Колония жила своей жизнью, продолжая существовать так, словно ничего и не произошло. Лесопилка стучала и шуршала с утра до ночи, перерабатывая стволы в доски для новых домов. Кузница звенела беспрерывно – Гаврила гнал лемеха, топоры, наконечники для индейских стрел. Индейцы из племён, признавших нашу власть, приходили с дарами – шкурами, рыбой, сушёным мясом. Мексиканцы слали письма из Лос-Анджелеса – Виссенто благодарил за помощь, обещал прислать людей для совместной разработки золота.

Рогов поправлялся. Уже сидел в кровати, требовал докладов, ругался на лекарей, не дававших вставать. Марков лечил раненых, считал потери, хоронил мёртвых. Сорок семь могил выросло на кладбище за церковью. Сорок семь крестов.

А я ждал. Смотрел на восток, на горы, откуда не приходил Финн.

На десятый день в дверь постучал Луков. Лицо у него было странное – не то радостное, не то испуганное.

– Там это… – Он мотнул головой на дверь. – Финн вернулся.

Я выскочил на крыльцо. Финн стоял посреди двора, обросший, грязный, с дикими глазами. Одежда висела лохмотьями, лицо заросло щетиной до самых глаз. В руках он держал мешок. Обычный холщовый мешок, какие носят припасы.

– Принимай гостинец, – сказал он и бросил мешок к моим ногам.

Мешок глухо стукнулся о землю, и из него что-то выкатилось. Круглое, тёмное, с рыжими волосами.

Голова индейца, старая и покрытая шрамами, смотрела на меня пустыми глазницами.

Я стоял над ней долго. Минуту, две, может, больше. Смотрел в это лицо, которое ненавидел так сильно, что, казалось, сама земля должна была гореть под ним. Мёртвый Чёрный Волк не был страшен. Только жалок. Обычный мертвец с остекленевшими глазами и отвисшей челюстью.

– Как? – спросил я наконец.

– Выследил в горах. – Финн сплюнул под ноги. – Они разбили лагерь у большого озера, думали перезимовать. Я три дня лежал в снегу, ждал, пока он отойдёт по нужде. Сто шагов, чистое небо, ни ветерка. Одним выстрелом.

Я поднял голову, посмотрел на ирландца. Он стоял, покачиваясь от усталости, но в глазах горел тот особый огонь, какой бывает у людей, выполнивших клятву.

– Спасибо, Финн. Ты спас нас всех.

– Я отомстил.

Я велел накормить его, отправить в баню, дать выспаться. А сам приказал закопать голову за оградой кладбища, в яме, без креста, без имени. Пусть лежит в земле. Никто не придёт молиться на эту могилу.

Вечером я стоял на стене и смотрел на запад, где за горизонтом угадывался океан. Там, за водой, ждали новые враги. Англичане, потерявшие эскадру и отряд инструкторов. Американцы, которым не давали покоя наши земли. Мексиканцы, вечно колеблющиеся, готовые предать при первой выгоде.

Но сегодня врагов стало меньше на одного. Самого опасного. Самого хитрого. Самого живучего.

Луков поднялся на стену, встал рядом, закурил трубку. Дым поплыл над частоколом, смешиваясь с вечерним туманом.

– Думаешь, теперь заживём?

– Нет, – ответил я. – Теперь только начинается. Томпсон был солдатом, но за ним стояли другие. Корабли, пушки, армия. Они придут. Вопрос только – когда.

– И что будем делать?

– Готовиться. – Я повернулся к нему. – Ковать пушки, лить ядра, растить хлеб, копить золото. Укреплять стены, учить людей, договариваться с соседями. И ждать. А когда придут – встретить. По-русски.

– По-русски – это как?

– Это значит: не отступать. Не сдаваться. Драться до последнего патрона, а если патроны кончатся – топорами, ножами, кулаками. Потому что эта земля теперь наша. Мы её отвоевали, мы её кровью полили. И никто – ни англичане, ни американцы, ни сам дьявол – не заставит нас уйти.

Луков усмехнулся, кивнул и ушёл в темноту.

А я остался стоять на стене, глядя, как зажигаются звёзды. Внизу, в городе, стучали топоры – плотники достраивали новые дома. Звенели молоты в кузнице – ночная смена работала не покладая рук. Перекликались часовые на башнях, считая время до смены караулов.

Жизнь шла своим чередом. И это было главное. Мы выжили. Мы победили. Мы стали сильнее. И теперь никто не посмеет бросить нам вызов, не подумав дважды, не взвесив все риски, не вспомнив о том, что случилось с теми, кто уже пробовал воевать с нами.

Три английских корабля на дне бухты. Сотни шошонских воинов, разбежавшихся по горам без вождей. И голова Чёрного Волка, зарытая за оградой кладбища, как предупреждение всем, кто придёт следом.

Я спустился со стены и пошёл в дом. Завтра будет новый день. Завтра начнётся новая работа. А сегодня можно было позволить себе минуту тишины.

Но тишина не приходила. В ушах продолжали звенеть звуки боя, и избавиться от них не было ни малейшей возможности. Слишком много крови. Я думал, что смогу колонизировать берег без большой крови, но получалось совершенно иначе.

Я сел за стол, достал карту, разложил перед собой. Хребет, перевалы, долины. Восточные склоны, где ещё могли прятаться остатки враждебных племён. Южные дороги, по которым могла прийти мексиканская армия. Западный берег, где в любой момент могли показаться английские паруса.

Я подвинул лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Начал писать – отчёт для Петербурга, для императора, для тех, кто ждал от нас вестей. Коротко, сухо, только факты. Уничтожен лагерь шошонов. Ликвидированы английские инструкторы. Потери – сорок семь человек. Трофеи – четыреста ружей, боеприпасы, карты.

Запечатал письмо сургучом, поставил печать. Утром отправлю с оказией в Форт-Росс, а оттуда – в Петербург. Пусть знают. Пусть все знают. Русская Гавань стоит. И будет стоять.

Вышел на крыльцо. Ночь была тёмной, безлунной, только звёзды горели над головой. Где-то в горах выли койоты, перекликаясь с собаками в городе. Ветер нёс запах дыма и свежего дерева.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как напряжение последних недель начинает отпускать. Нет, не уходить – просто отступать, давая место новой усталости. Но сейчас можно было позволить себе эту минуту.

Вернулся в дом и лёг, не раздеваясь. Пистолет, как всегда, под подушкой. Сабля – в изголовье. Спал чутко, просыпаясь от каждого шороха.

И во сне мне снился мёртвый Томпсон. Он смотрел на меня пустыми глазницами и улыбался. Улыбался той самой кривой усмешкой, какой он улыбался, когда лодка уносила его от моих пуль.

– Ты убил меня, русский медведь, – говорила голова. – Но мой рапорт уже в Лондоне. Весь флот знает о твоей бухте. Они придут. Обязательно придут.

Я проснулся в холодном поту. За окном серел рассвет. Пора было вставать. С трудом поднялся, тело словно одеревенело, стало твёрдым и чужим.

Город просыпался. Стучали топоры, звенели молоты, перекликались люди. Жизнь шла своим чередом. И это было главное.

Я посмотрел на восток, где за хребтом ещё могли прятаться остатки враждебных племён. На юг, где ждал Лос-Анджелес с его вечными интригами. На запад, откуда в любой момент могли показаться паруса.

– Приходите, – сказал я тихо. – Мы готовы.

И пошёл будить людей. Работы было очень много.

Всё постепенно возвращалось на круги своя. Поселение вело свою жизнь более чем спокойно, постепенно обстраивалось и готовилось к дальнейшему расширению территории. Благодаря богатой земле, способной прокормить множество людей всё той же картошкой, мы могли не беспокоиться о продовольственной безопасности, наращивая число рабочих рук. Здесь не должен был повториться массовый голод, которого я боялся едва не больше, чем масштабной войны с теми же американцами. Тяжело было представлять, как будут голодать взрослые и особенно дети.

Без притока новых людей наше расширение было слишком сильно ограничено, а потому я с нетерпением дожидался того момента, когда в самой гавани появятся новые корабли с простыми крестьянскими семьями, благо наша земля была освобождена от страшного давления крепостного права.

Очередное утро началось с того, что я стоял на пороге дома, вдыхая полной грудью и держа в руках горячую кружку с чаем. Чайки кричали, город постепенно просыпался, люди то и дело выходили из своих домов, ребятишки уже находились на низком старте, готовые играть во дворах или вовсе по всему поселению.

Но этот мирный пейзаж разорвался от вида бегущего на всех ногах дозорного. Боец нёсся так, словно на кону находилось олимпийское золото по всем дисциплинам, а я уже понимал, что ситуация откровенно плохая.

– Парус на горизонте! Идёт с юго-запада! – выдохнул мужчина, как только достаточно сблизился.

Я вылетел на стену, на ходу застёгивая плащ. Луков уже стоял у дальномерной рейки, вцепившись в подзорную трубу. Лицо его было спокойным, но я знал эту маску – под ней всегда кипела лава.

– Один корабль, – доложил он, не оборачиваясь. – Фрегат. Флаг… американский.

Американский. Не английский, не мексиканский. Американский.

– Вооружение?

– Пушки есть, но закрыты портами. Идёт без боевого разворота. Похоже на посыльное судно.

Я спустился с вала и приказал готовить береговые батареи. Не палить, но зарядить. Людей – в ружьё, но не на стены, а во внутренний двор, чтобы не дразнить гостя раньше времени. Лукову велел выдвинуть индейцев Токеаха в лес, на случай если визит окажется военной хитростью. Тогда местные воины могут совершить эффективный фланговый манёвр, ударить вбок, если случится попытка высадки.

Корабль подошёл к рейду и бросил якорь ровно там же, где когда-то стояли английские вымпелы. Хорошее место. Достаточно далеко для прицельного огня, достаточно близко, чтобы видеть нас без подзорных труб.

От борта отделилась шлюпка. В ней – десять гребцов и четверо в штатском. Ни одного мундира. Ни ружей наперевес. Я выдохнул.

– Принимаем гостей, – сказал я Лукову. – Но на пирсе – казаки в полной парадной. И чтоб ни один мускул на лице не дрогнул. Понял?

– Парадная угроза? – усмехнулся штабс-капитан.

– Именно.

Шлюпка ткнулась в сваи пирса. Первым на доски ступил сухой, поджарый мужчина лет пятидесяти, в безупречном сюртуке и с тростью, которой он явно не пользовался для опоры. За ним – трое помощников с портфелями. Ни оружия, ни охраны.

Я шагнул навстречу. Мы встретились ровно посередине пирса, под прицелом двух дюжин пар глаз.

– Господин Рыбин? – Голос у него оказался низким, с раскатистым южным акцентом, но при этом на более чем достойном французском. – Имею честь представиться: Джонатан Уокер, чрезвычайный и полномочный посол Соединённых Штатов Америки. Сейчас я здесь, чтобы говорить с вами. С правителем Русской Гавани.

Я кивнул, жестом приглашая следовать за мной.

– Добро пожаловать в Русскую Гавань, господин посол. Прошу в дом. Надеюсь, вы не против простой пищи? Мы люди небогатые, изысков не держим.

– Я предпочитаю простую пищу, – улыбнулся Уокер. – Она честнее.

В доме, за столом, накрытым для официального приёма, собрались все мои. Луков, Обручев, Марков, отец Пётр. Токеах стоял у двери, скрестив руки на груди, явно готовый в любой момент выхватить оружие. Сейчас, кроме Лукова, он был единственным при оружии. Рогова же не было, тот продолжал восстанавливаться после сражения, но прислал доверенного человека.

Подали чай, хлеб, вяленое мясо. Уокер отпил из кружки, одобрительно кивнул и, не тратя времени на любезности, перешёл к делу.

– Господин Рыбин, я буду краток. Моя миссия – не торговое соглашение и не обмен любезностями. Я здесь, чтобы изложить позицию правительства Соединённых Штатов относительно вашего поселения. – Он сделал паузу, прокашлялся, давая мне осознать весомость следующих слов. – Соединённые Штаты, следуя доктрине президента Монро, рассматривают Западное полушарие как зону своих стратегических интересов. Любая новая колонизация европейскими державами на Американском континенте будет рассматриваться как недружественный акт. Русская Гавань… – он посмотрел на меня в упор, – является такой колонизацией. Формально она частная, но за её спиной стоит Российская империя. Мы не можем этого допустить. У вас есть два выбора, господин Рыбин. Первый – вы сворачиваете поселение, грузите людей на корабли и уходите на север, в пределы русских владений на Аляске. Мы гарантируем безопасный проход и неприкосновенность имущества. Второй – вы остаётесь, но признаёте протекторат Соединённых Штатов. Ваше поселение становится американским, с правом самоуправления, но под юрисдикцией США. В этом случае мы гарантируем защиту от любых посягательств извне, включая английские.

– Господин посол, – сказал я ровно, – позвольте напомнить, что Русская Гавань основана на землях, которые никогда не принадлежали Соединённым Штатам. Эти земли были открыты русскими мореплавателями ещё в прошлом веке. Мы имеем договоры с Испанией, чьи права были переданы Мексике. Мы имеем договоры с индейскими племенами, признающими нашу власть. Мы имеем указ императора, дающий нам официальный статус. На каком основании вы требуете от нас уйти?

Уокер усмехнулся. Усмешка вышла не злой, скорее усталой.

– На основании силы, господин Рыбин. Доктрина Монро – не юридический документ. Это политическое заявление. И за этим заявлением стоят пушки. Много пушек.

Он подал знак одному из помощников. Тот раскрыл портфель, извлёк сложенную карту и развернул её на столе.

– Вот русские поселения на Аляске. Вот границы Орегона, которые мы оспариваем у англичан. А вот, – его палец ткнул в точку на побережье, – ваша Гавань. Она находится ровно там, где через десять лет пройдёт граница американской экспансии. Тысячи переселенцев уже идут на запад. Они дойдут до океана. И когда они дойдут, они увидят русский флаг. Что, по-вашему, произойдёт?

Я посмотрел на карту. Красная линия границы, проведённая уверенной рукой, разрезала континент надвое. Наша бухта оказывалась ровно посередине, на линии огня.

– Вы предлагаете мне сдать всё, что мы построили, из-за того, что через десять лет сюда придут переселенцы?

– Я предлагаю вам сделку, – поправил Уокер. – Протекторат США – это не рабство. Это защита. Вы сохраняете самоуправление, свои законы, свои порядки. Меняется только флаг. И гарантии.

– А если я откажусь?

Он пожал плечами.

– Тогда через месяц здесь будет эскадра. Не моя, не наша – англо-американская. Мы не хотим воевать с Россией, господин Рыбин. Но мы не потерпим европейской колонии у своего порога. Если вы не уйдёте добром – вас выбьют силой. И поверьте, Лондон поддержит нас в этом деле. Им тоже не нужна русская база в Калифорнии, а потому они готовы организовать нам всяческое содействие, как логистическое, так и боевое.

Я встал из-за стола. Подошёл к окну, за которым открывался вид на бухту, на стены, на дымящие трубы кузниц. Всё это – моё. Наше. Политое кровью, выстроенное потом, защищённое жизнями людей, которые поверили мне.

– Господин посол, – сказал я, поворачиваясь к нему. – Завтра утром я дам вам ответ. А пока – прошу вас и ваших людей воспользоваться нашим гостеприимством. Мои люди покажут вам город, кузницы, лесопилку. Уверяю, вам будет на что посмотреть.

Уокер поднялся, кивнул.

– Жду с нетерпением, господин Рыбин. Надеюсь, ваш ответ будет благоразумным.

Они ушли. Я остался стоять у окна, глядя, как американцы спускаются к пирсу, садятся в шлюпку и гребут обратно к своему фрегату.

– Что думаешь? – спросил Луков, подходя.

– Думаю, что время выиграть надо. А там – посмотрим.

Наутро я приказал построить гарнизон на плацу перед воротами. Всех. Казаков, солдат Рогова, ополченцев, индейцев Токеаха. Даже пушкарей вывел из батарей, оставив у орудий только минимальные расчёты.

Американцы пришли в назначенный час. Уокер, его помощники, двое офицеров в штатском, которые, как я подозревал, были военными наблюдателями. Я встретил их у ворот и жестом пригласил следовать за мной.

Мы вышли на плац, где застыли ровные шеренги. Луков командовал казаками – лава, готовая в любой момент рассыпаться и атаковать. Поручик Зверев, заместитель Рогова, выстроил солдат в каре, с ружьями наперевес. Индейцы Токеаха стояли отдельно, в своей дикой красоте – раскрашенные, с томагавками и ружьями, глядящие на чужаков с холодным презрением.

– Прошу, господин посол, – сказал я. – Посмотрите, кого вы хотите выселить с этой земли.

Я подал знак, и Луков начал смотр. Казаки прошли лавой – стремительно, с дикими криками, останавливаясь по команде и давая залп холостыми. Солдаты продемонстрировали перестроения, залповую стрельбу, штыковой бой. Индейцы показали искусство ведения боя в рассыпном строю, стрельбу из-за укрытий, метание томагавков.

Уокер смотрел внимательно. Его лицо оставалось непроницаемым, но я заметил, как один из его офицеров побледнел, когда индейцы на бегу поразили несколько мишеней, изображавших всадников.

Когда смотр закончился, посол повернулся ко мне. В его глазах не было страха. Только холодный расчёт.

– Впечатляет, господин Рыбин. У вас хорошо обученные люди. Но вы забываете одно: они – на земле, а мы – на море. Ваши стены не выстоят против корабельной артиллерии, а ваши люди не доплывут до наших кораблей. Мы сильны в любом случае, а у вас не хватит средств для того, чтобы суметь нас уничтожить. Или вы научились делать так, чтобы ваши люди могли отрастить крылья?

– Чего не умею, того не умею. – согласился я. – Но и десант высадить просто так вы не сможете. Бухта простреливается нами вдоль и поперёк, фарватер знаем только мы. А на берегу вас встретят не только пули.

Уокер усмехнулся.

– Вы хороший переговорщик, господин Рыбин. Жаль, что мы по разные стороны баррикад. Но мой ответ остаётся прежним: либо протекторат, либо война. Выбирайте.

– Я уже выбрал, – ответил я. – Свой ответ я отправлю в Петербург сегодня же. А пока – прощайте, господин посол. Корабль ждёт вас.

Он кивнул и, не прощаясь, направился к пирсу. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри закипает та самая холодная ярость, что помогала выживать в самых безнадёжных ситуациях.

Американцы ушли. Фрегат поднял паруса и скрылся за горизонтом, оставив после себя только пенные буруны и тяжёлое молчание на стенах.

В тот же день я заперся в кабинете и написал два письма. Первое – императору. Коротко, сухо, по-военному: доктрина Монро, ультиматум, угроза флота. Второе – в Мехико, дону Виссенто, который, судя по известным данным, отправился в столицу для окончательной легитимизации собственного положения. Просил помощи, союза, предупреждал, что следующей целью американцев станут мексиканские земли. И я ведь не врал. Пусть мы откусили серьёзный кусок от Мексики, но это далеко не всё. Американцы, не останавливаемые в развитии, точно придут, чтобы забрать остальное.

Письма ушли с двумя разными гонцами. Одного повёл через горы Финн, второго – Токеах, в сторону крепости Росс. Я не знал, дойдут ли они, но выбора не было. Уокер прекрасно понимал, что они могут смять нас и сделают это при ближайшей же подвернувшейся возможности. В Росс же, после моего сообщения, прибыл быстроходный пароход, как раз таки для срочной посыльной службы.

Следующие две недели колония жила в лихорадочном ожидании. Луков укреплял батареи, ставил новые орудия на флангах, рыл траншеи на берегу. Обручев перевёл кузницу на круглосуточную работу – лили ядра, ковали картечь, чинили ружья. Индейцы Токеаха ушли в горы и вернулись с вестью: шошоны затихли, боятся, но американцы уже шлют к ним гонцов.

– Покупают, – сказал Токеах. – Обещают ружья, если они ударят нам в спину.

– И что те вожди?

– Пока ждут. Смотрят, кто победит.

Ответ из Мехико пришёл через десять дней. Виссенто писал длинно, путано, но суть сводилась к одному: мексиканское правительство не может открыто поддержать нас, боясь спровоцировать конфликт с США. В частном порядке он обещал прислать двести ружей и порох, но солдат – ни одного.

– Трусы, – сплюнул Луков, прочитав письмо. – Продадут нас при первой возможности.

– Не продадут, – ответил я. – Им тоже угрожает доктрина Монро. Но они хотят, чтобы мы первыми приняли удар. Если выстоим – признают нашу власть. Если нет – скажут, что мы были пиратами и сами виноваты. Плевать им на все старые договоры. Они сейчас между молотом и наковальней, так что будут официально открещиваться от любых договорённостей с нами.

Ответ из Охотска пришёл через три недели. Пока что к нам плыл лишь «Стойкий», который Рогов решил встретить самолично, наконец отойдя от полученных ранений. Капитан фрегата, седой как лунь морской волк, вручил мне пакет с императорской печатью. Я вскрыл его прямо на пирсе, под взглядами сотен людей.

Император писал кратко: «Держитесь. Помощь идёт».

Больше ничего.

– Что это значит? – спросил Луков, заглядывая через плечо.

– Это значит, что государь нас не бросил. А остальное – как Бог даст.

Я спрятал письмо во внутренний карман и пошёл готовиться к обороне.

На рассвете двадцать третьего дня с момента отплытия американского посла дозорный на вышке заорал так, что я подскочил в кровати, хватаясь за пистоль.

– Паруса! Множество парусов!

Я вылетел на стену, на ходу вскидывая подзорную трубу. Море на горизонте почернело от кораблей. Они шли строем – ровные линии, вымпелы, пушки, высоченные мачты, за которыми не видно было неба.

– Сколько? – спросил я у Лукова, уже стоявшего с трубой.

– Много, Павел Олегович. Очень много. Два десятка, не меньше. Фрегаты, линейные корабли… – Он помолчал, всматриваясь. – Там и английские, и американские флаги.

Армада. Настоящая армада. Такой флот мог стереть нашу колонию в порошок за один день, не напрягаясь.

Я смотрел, как корабли подходят ближе, занимают позиции на рейде, перекрывая все выходы из бухты. Три десятка вымпелов, не меньше. Английские линейные корабли – тяжёлые, неповоротливые, но с пушками, способными пробить наши стены, как картон. Американские фрегаты – быстрые, манёвренные, готовые к десанту.

– Созывай Совет, – сказал я Лукову. – Немедленно.

Через час мы сидели в моём доме. Луков, Обручев, Марков, Рогов, Токеах, отец Пётр. Лица у всех были мрачные. Даже индеец, обычно невозмутимый, хмурился.

– Говорить буду коротко, – начал я. – Вы всё видели. Флот врага стоит в бухте. Силы неравны настолько, что говорить о победе в открытом бою смешно. Но у нас есть выбор. – Я обвёл их взглядом. – Первое: принимаем бой. Открываем огонь, когда они пойдут на штурм. Бьёмся до последнего. Погибнем все, но умрём с оружием в руках, не сдаваясь. Это славная смерть, но смерть. – Второе: сдаём город. Открываем ворота, опускаем флаг, принимаем их условия. Может, сохраним жизни людей. Может, нас вышлют на Аляску или в Россию. Может, перебьют. Тут уж как повезёт. – Третье: уходим в горы. Ночью, без шума, оставив город пустым. Уходим к индейцам, начинаем партизанскую войну. Будем бить их обозы, резать патрули, жечь склады. Долгая, кровавая война без гарантий. Может, выживем. Может, сдохнем в горах от голода и холода.

Тишина повисла такая, что слышно было, как за окном кричат чайки.

– Что выбираем? – спросил я.

Первым поднялся Рогов. Подполковник был бледен, но в глазах горел старый военный огонь.

– Я солдат. Привык умирать в строю. Если надо – приму бой.

– Я за то, чтобы уйти, – тихо сказал Обручев. – Город можно отстроить заново. Людей не вернёшь.

– А я не уйду, – отрезал Луков. – Здесь каждый камень нашими руками положен. Здесь мои люди полегли, индейцы нам клятву дали, а значит, мы должны остаться на месте и продолжать исполнять свою часть договора. Негоже нам собственные клятвы нарушать.

Токеах поднял голову. Индеец посмотрел на меня долгим взглядом.

– Мои воины останутся с тобой. Что решишь – то и будет.

Отец Пётр перекрестился, но промолчал.

Я поднялся, подошёл к окну. В бухте, на рейде, застыли вражеские корабли. Тридцать вымпелов. Пять тысяч матросов и солдат. Сотни пушек.

– Значит, будем решать по обстановке, – сказал я. – Луков, готовь батареи к бою. Обручев – раздай людям патроны, каждому по два комплекта. Рогов – усиль посты на стенах. Токеах – твои индейцы пусть залягут в лесу, на случай если высадят десант. А я пойду говорить с ними.

– Один? – Луков вскочил.

– Один. Если убьют – вы знаете, что делать. Если вернусь… посмотрим.

Я вышел из дома и направился к пирсу. Со стороны флота уже отделилась шлюпка, набитая людьми в мундирах и штатском. Я узнал Уокера. Рядом с ним сидел английский адмирал в расшитом золотом мундире.

Они пристали к берегу. Я стоял на пирсе, не двигаясь, и ждал. Первым сошёл Уокер. За ним – адмирал, потом ещё несколько офицеров.

– Господин Рыбин, – Уокер поклонился с холодной вежливостью. – Я обещал вернуться. И я вернулся. Как видите, не один.

– Вижу, – ответил я. – И что теперь?

Английский адмирал шагнул вперёд. Голос у него был скрипучий, как у старой двери.

– Капитан сэр Генри Хотэм, командующий эскадрой Его Величества в Тихом океане. Господин Рыбин, ваше положение безнадёжно. Тридцать кораблей, пять тысяч солдат. Ваши стены не выдержат и часа бомбардировки. Предлагаю вам сдаться на почётных условиях. Вы и ваши люди сохранят жизнь, оружие и право покинуть эти земли с имуществом. В противном случае…

Он не договорил, но и так было ясно.

Я посмотрел на Уокера, на адмирала, на их офицеров. Потом перевёл взгляд на стены, где застыли мои люди. На кузницу, из которой всё ещё доносился звон молотов. На лесопилку, на новые дома, на частокол, на могилы за церковью.

– Мне нужно время, – сказал я. – Час. Чтобы посоветоваться с людьми.

– Час, – согласился адмирал. – Ровно через час мы ждём ответа. Иначе – открываем огонь. Но мне хотелось бы увидеть наш город целым.

Они сели в шлюпку и отчалили. Я стоял на пирсе, глядя им вслед, и думал о том, что сейчас решается всё.

– Павел Олегович! – донёсся крик со стены.

Я обернулся. По валу бежал казак, размахивая руками. Лицо его было перекошено, но не страхом, а чем-то другим.

– Там! Со стороны моря! За английской эскадрой!

Я рванул обратно, влетел на стену, выхватил трубу у дозорного. Навёл на горизонт, туда, где за мачтами вражеских кораблей ещё клубился утренний туман.

И замер.

Из тумана, медленно и величественно, выходили корабли. Много кораблей. Русские корабли. Андреевские флаги развевались на мачтах, пушки зияли чёрными жерлами, стройные линии фрегатов и линейных кораблей заслоняли горизонт.

– Твою ж… – выдохнул Луков.

Я молчал, не в силах оторваться от зрелища. Две армады замерли друг напротив друга в водах Калифорнии. Английские и американские вымпелы – с одной стороны, русские – с другой. Мир замер на краю пропасти. Сквозь линзы подзорной трубы я видел, как вытягиваются в удивлении лица командиров сводного подразделения английского и американского флотов. Группировка точно не ожидала столь большого русского флота, да и, что уж греха таить, я тоже. Кажется, сюда привели суда всех флотилий страны лишь для того, чтобы защитить колонию на берегах Америки? Нет, вопрос был даже не в выживании колонии, не в жизнях сотен новых и старых слуг колонии. Петербург хотел поставить жирную точку, напомнить, что поздно сбрасывать Россию со счетов, что империя готова выступить в любой момент, напоминая старым «друзьям», что порох не закончился, а сердца не перестали биться в храбром танце.