Текст книги "Белый царь (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Он подошёл ближе, остановился в двух шагах. От него пахло табаком, кожей и ещё чем-то неуловимо казённым, как от всех этих канцелярий.

– Я скажу просто. Вы либо опора, либо обуза. Обузу мы скинем. – Слово «мы» прозвучало как приговор, вынесенный не одним человеком, а всей империей. – Быстро и без жалости. Обуза нам не нужна. Опоре дадим ход. Докажите, что ваша колония – не песочный замок, который рассыплется от первого британского фрегата. Докажите, что вы нужны империи, а не империя вам. Что от вас есть польза, а не только головная боль. Я помню несколько ваших мелких изобретений, но уж будем честны – ваше предприятие в Америке принесло очень много головной боли нашей стране. Признаться честно, я никак не ожидал такого ошеломительного эффекта, когда даровал вам помощь.

Пауза повисла, как лезвие гильотины, готовое сорваться.

– Государь примет вас через три дня. В Зимнем. В десять утра. Будьте готовы отвечать на вопросы жёстко, прямо и без соплей. Без вот этого вот, – он передёрнул плечом, – «мы бедные, помогите». Государь не любит нытья. Он любит дело. А вы, судя по всему, дело делать умеете.

Аракчеев двинулся к двери, но у порога обернулся. Его серые глаза впились в меня, и в них впервые мелькнуло что-то человеческое – то ли предупреждение, то ли намёк.

– И ещё. Донесения из вашей колонии идут не только вам и не только в РАК. Кое-кто шлёт их напрямую, особым каналом. Имена мне пока неизвестны, но почерк узнаваем. Имейте в виду. Будьте осторожны, Рыбин. В Петербурге даже стены имеют уши.

Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре. В номере стало тихо, только дождь барабанил по стёклам да гудела в печной трубе осенняя столичная тоска, смешанная с сыростью и гарью от бесчисленных печей. Я сидел, не двигаясь, переваривая услышанное. Карт-бланш и предупреждение. В одном флаконе. И кто-то в колонии, кому я доверял, водит пером, выводя строчки доносов. Но нужно было навестить отца, хотя бы его, пока было немного времени.

Старший Рыбин встретил сына в кабинете. Старый купец сильно сдал за три года – морщины глубже, руки дрожат, кожа на лице пожелтела, как старый пергамент, но взгляд всё тот же, цепкий, оценивающий, рентгеновский. Обнялись сухо, по-мужски, похлопали по спине.

– Садись, рассказывай. – Отец кивнул на кресло у камина, где весело потрескивали дрова. Сам опустился в своё, любимое, с высокой спинкой и резными подлокотниками, за долгие годы принявшее форму его тела. – Вижу, не пропал. И даже вроде не отощал. Загорел, правда, как дикарь. И одет… ну да ладно, здесь переоденешься.

Я кратко, без прикрас, опуская лишь самое сокровенное, изложил всё: схватки с испанцами, захват форта, бой с английской эскадрой, союз с индейцами, поездку в Лос-Анджелес, гибель Черкашина, ранение Виссенто, появление роты Рогова и его самого. Говорил ровно: факты, цифры, имена. Отец слушал молча, только пальцы поглаживали резной подлокотник да глаза становились всё внимательнее.

– Рогов, говоришь? – переспросил он, когда я закончил. – Фамилия знакомая. Очень знакомая. Был такой майор в гвардии, лет пять назад. В Семёновском полку, кажется. Скандальная история с ревизией полковых сумм. Недостача, расписки, тёмные дела. Замяли, потому что за ним кто-то стоял, повыше, но осадок остался. Его тогда тихо перевели куда-то подальше, а теперь вон он где всплыл – в Калифорнии, с ротой. Ты с ним ухо востро держи. Такие люди просто так свои ошибки не прощают и просто так не служат. У них всегда есть план.

Он потянулся к столу, взял понюшку табаку из серебряной табакерки, чихнул в платок, вытер губы.

– А новости у нас такие. – Отец понизил голос, хотя в комнате никого, кроме нас, не было. – Англичане через своего посла давят на МИД. Требуют объяснений по поводу «пиратских действий русских подданных в Калифорнии». Формулировка, сам понимаешь, для отвода глаз, чтобы казус белли создать, если что. Наши пока отбрёхиваются: дескать, частная инициатива, корона не в курсе, это вольные промышленники, мы за них не отвечаем. Но после твоих побед, после трёх сожжённых кораблей этот номер уже не пройдёт. Лондон не успокоится.

Он помолчал, глядя на огонь, где поленья прогорали, рассыпаясь углями.

– Испанцы тоже протестуют. Формально. Но у них там, в метрополии, такое творится, что не до Калифорнии. Французы молчат, выжидают, прощупывают почву через третьих лиц. А вот американские купцы… – Отец хитро прищурился, в его глазах мелькнул знакомый коммерческий блеск. – Уже третьего дня ко мне захаживал один из Новой Англии, мистер Томпсон. Тёзка твоего утопленника, но совсем другой, настоящий делец. Прощупывал почву: какие товары, по каким ценам, можно ли торговать напрямую, минуя Компанию. Я ушёл от ответа, сослался на твоё отсутствие, но осадок остался. Они, сын, шевелятся. Чуют выгоду. Им нужны и лес, и железо, и пушнина, и, прости господи, это твоё золото. А тут такие перспективы.

Я слушал, и картина складывалась. Информация текла не только из колонии в Петербург, но и обратно, и в разные стороны. И в этом потоке кто-то явно мутил воду, пытаясь поймать рыбку в мутной воде.

– Кто именно шлёт донесения, батюшка? Есть имя, хоть какая-то зацепка? – Я подался вперёд, впился взглядом в отца.

Отец развёл руками, покачал головой.

– Имени нет. Но слухи ползут, Павел. Я навёл справки через своих людей. Кто-то из твоего ближнего круга, это точно. Кто-то, кому ты доверяешь, кто имеет доступ к документам, к планам, к переписке. Кто-то, кто знает о золоте, о картах, о договорах с индейцами. Кто-то, кто мог передать информацию Рогову ещё до его отплытия из Ново-Архангельска. Подумай сам. Перебери всех. Луков? Обручев? Марков? Токеах? Отец Пётр? Кто из них мог? И главное – зачем? Деньги? Обида? Идейные соображения? Или кто-то из них давно работает на Компанию, на англичан, на кого-то ещё?

Я молчал, перебирая в памяти лица, голоса, поступки. Каждый из них был проверен в деле, в бою, в лишениях. Каждый делил со мной хлеб и опасность. И каждый мог оказаться предателем. Мысль эта была хуже любой пули.

– Будь осторожен, сын, – тихо сказал отец, кладя сухую, тёплую ладонь на мою руку. – Здесь, в столице, каждый второй – стукач, каждый третий – шпион, а каждый первый готов продать родного отца за лишнюю копейку или за благосклонность начальства. Империя большая, врагов много, а друзей… друзей всегда мало. Держись. И готовься к докладу. Это твой главный бой сейчас. Всё остальное – потом.

Три дня пролетели в беготне по канцеляриям, в бесконечных уточнениях, в подготовке доклада, в бессонных ночах. Я почти не спал, правил цифры, сверял карты, писал тезисы, переписывал их снова, заучивал наизусть, репетировал перед зеркалом в прокуренном номере. Образцы золота и руды лежали на столе, карты висели на стене, приколотые булавками. Я должен был быть готов ко всему. К любым вопросам, к любым провокациям, к любым ловушкам.

Вечером накануне аудиенции, вернувшись в гостиницу после очередной бесплодной встречи в РАК, где меня кормили завтраками и обещаниями, я нашёл под дверью конверт. Обычный, из простой бумаги, без обратного адреса, запечатанный дешёвым сургучом с неразборчивым оттиском. Надписано от руки, торопливым, прыгающим почерком: «Господину Рыбину, лично в руки. Весьма срочно».

Я оглядел коридор – пусто, только тускло горит свеча в подсвечнике да пахнет щами из кухмистерской этажом ниже. Взрезал конверт, развернул листок. Почерк был торопливым, нервным, буквы прыгали, строчки ползли вниз.

«Не верьте Рогову. Он шпионит не для вас, а против вас. Его донесения уже в столице, в руках людей, которые желают вам зла. Спросите, кто покрывал его в деле о растрате в Семёновском полку. Ответят – не ищите далеко. Имя вам скажут, если копнёте. Он здесь не один. Будьте осторожны. Доброжелатель».

Я перечитал записку трижды. Вчитывался в каждое слово, в каждый росчерк пера, пытаясь угадать руку, понять стиль, найти хоть какую-то зацепку. Потом медленно, аккуратно скомкал её, поднёс к свече и держал, пока огонь не лизнул пальцы, пока бумага не почернела, не скорчилась и не рассыпалась пеплом. Пепел упал на пол, смешался с пылью и окурками.

Подошёл к окну, отдёрнул занавеску. На Невском зажигались фонари, тусклые масляные огоньки в моросящем дожде. В мокрой мостовой отражался свет, дрожал и расплывался, как лица в моей памяти. Где-то там, в Зимнем, завтра решалась судьба моей колонии, моих людей, моего дела. Где-то там, в канцеляриях, лежали донесения Рогова, перечёркивающие всё, что я строил, поливающие грязью мои победы, выставляющие меня авантюристом и выскочкой.

Кто-то в моём ближнем круге. Кто-то, кому я доверял, с кем делил последний сухарь и последний глоток воды. Кто-то, кто смотрел мне в глаза, клялся в верности и при этом выводил строчки доносов, подписывая приговор моему делу.

Я закрыл глаза, перебирая лица: Луков – штабс-капитан, прошедший со мной огонь и воду, бившийся плечом к плечу, Обручев – инженер, строивший колонию с нуля, чертивший каждый брус, Марков – лекарь, спасавший раненых, знавший все слабые места поселения, Токеах – индеец, принявший крещение, приведший своё племя под мою руку, отец Пётр – священник, крестивший язычников и собиравший вокруг церкви паству, даже Финн – ирландец, спасённый в лесу, знавший пути на восток, даже Виссенто – мексиканец, за чью свободу и власть я дрался в Лос-Анджелесе.

Кто из них мог? И главное – зачем? Ради денег? Ради власти? Ради места под солнцем в этой огромной, холодной империи?

Ответа не было. Был только холодный, расчётливый страх, от которого не спасал ни жар печки, ни толстое сукно сюртука, ни даже отцовское благословение. Страх не за себя – за дело. За людей, оставшихся там, за океаном, которые верили мне, которые надеялись на меня.

Завтра я войду к императору. Завтра я буду держать ответ за всё. И завтра же начнётся охота на крота. Охота, в которой нельзя ошибиться, потому что цена ошибки – всё.

Глава 12

Зимний дворец давил. Не стены – они были высоки, но в Калифорнии я привык к просторам, где горизонт упирается в океан. Здесь горизонт упирался в паркет, позолоту и спины лакеев, скользящих бесшумно, как тени. Меня вели через анфилады, и каждый шаг отдавался эхом, будто я шёл ко дну.

Приёмная императора оказалась неожиданно тесной. Человек десять в мундирах и штатском ожидали, делая вид, что не разглядывают меня. Мой кожаный камзол, сшитый в колонии, выглядел здесь чужеродно, как топор на бальном столике. Я поймал на себе несколько взглядов – оценивающих, холодных, скользких. Адъютант в синем мундире, сверкнув аксельбантами, отворил дверь.

– Государь примет вас, господин Рыбин.

Кабинет был огромен. Высокие окна выходили на Неву, серую под низким небом. Портреты в золочёных рамах, стопки карт на столе, горы бумаг. Александр Павлович стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на реку. Я замер у порога, выжидая.

– Подойдите, Рыбин.

Голос ровный, без эмоций. Я шагнул вперёд, остановился в трёх шагах от императора. Он повернулся. Вблизи лицо его оказалось усталым, с мелкими морщинами у глаз, которых не было на парадных портретах. Но взгляд – светлый, внимательный, цепкий. Таким взглядом смотрят не на подданного, а на карту перед атакой.

– Слышал о вас много. От Аракчеева, от отца вашего, от Рогова. Теперь хочу услышать от вас. Говорите коротко. Время терпит, но я не люблю долгих речей.

Я кивнул, собираясь с мыслями. Всё, что репетировал ночами, вдруг сжалось в пружину.

– Ваше Величество, у нас в Калифорнии сложилась ситуация, которую можно обернуть в пользу Империи. Русская Гавань – не просто промысловый пост. Это плацдарм. Контроль над заливом Бодега и прилегающими территориями позволяет нам угрожать английским коммуникациям с Тихим океаном. Оттуда – прямая дорога к их колониям в Канаде и на островах. При этом мы сами неуязвимы: берег укреплён, фарватер знаем только мы, индейские племена приведены к присяге.

Александр молчал, только пальцы чуть шевельнулись, будто перебирали невидимые чётки.

– Кроме того, – я сделал шаг к столу, развернул принесённую карту поверх бумаг, – у нас есть ресурсы. Железная руда. Уголь. Золото.

Император склонил голову, всматриваясь в отметки на карте.

– Золото? – переспросил он без удивления, скорее проверяя.

– Да. Мы намыли за три недели два фунта. Примитивными лотками, Ваше Величество. С механизацией, с настоящей разведкой объёмы вырастут многократно. Это не россыпи, это жилы. Я привёз образцы. И карты, которые мы взяли с английского корабля.

– С того самого, что вы утопили?

– Так точно.

Александр усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

– Лондон рвёт и мечет. Ноты, протесты, требования выдать вас как пирата. МИД отбивается, но долго не продержится. – Он прошёлся вдоль стола, остановился напротив. – Что вы предлагаете, Рыбин? Не что мы имеем, а что делать дальше?

– Ваше Величество, нужно закрепить присутствие официально. Сейчас мы – частная инициатива. Это наше преимущество в малом, но слабость в большом. Англичане могут надавить, и Петербург отмахнётся, скажет: «Не наши, вольные промышленники». Но если колония получит статус, если там встанет гарнизон, если пойдут корабли с грузами и людьми – это уже casus belli. А войны с Британией никто не хочет. Но и уступать им всю Калифорнию нельзя. Там золото, лес, пушнина. Там выход на Тихий океан, который через двадцать лет станет важнее Атлантики.

Император слушал, не перебивая, но я видел – каждое слово ложится в систему, которую он выстраивал в голове.

– Значит, вы предлагаете балансировать. Дразнить англичан, но не давать повода к войне. Укрепляться, но не слишком вызывающе. Торговать с американцами, но не допускать их внутрь. Дружить с мексиканцами, но не признавать их власть полностью. Так?

– Именно, Ваше Величество. Русская Гавань должна стать форпостом, который будет слишком дорого брать штурмом, но и слишком заметным, чтобы его можно было проигнорировать. Мы – заноза в теле Британии. А занозу, если не можешь вытащить, терпят.

– Или сжигают калёным железом, – тихо добавил император. – Вы готовы к такому повороту?

– Мы уже пережили одну атаку. Переживём и другую. Но без поддержки метрополии нам не выстоять против полноценной эскадры, которую англичане точно пришлют к нам в порт. С поддержкой – выстоим. И принесём прибыль, которая сможет десятикратно окупить все вложения.

Александр подошёл к столу, взял мешочек с золотым песком, который я выложил, повертел в руках.

– Сколько вы просите?

– Не прошу, Ваше Величество. Предлагаю сделку. Империя даёт нам статус, военный протекторат, право заключать договоры от имени короны и льготы на торговлю. Взамен мы отчисляем в казну двадцать процентов от всей золотодобычи и пятину от всех торговых операций. Плюс – вся пушнина идёт через казну по фиксированным ценам. Это не нагрузка на бюджет, это доход. Через три года колония выйдет на самоокупаемость, через пять – начнёт приносить чистую прибыль.

Император молчал долго. Секунды тянулись, как резина. Я слышал, как гудит в трубах отопления, как за окном кричат чайки, как где-то далеко хлопнула дверь.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я подпишу указ. Но предупреждаю: за вами будут следить. Рогов оставлен не просто так. Он – глаза и уши военного министерства. Если ваша колония превратится в частное государство, если вы начнёте играть в собственную политику – вас сотрут в порошок. И не надейтесь на отца и Аракчеева. Они вас не прикроют, если дело дойдёт до измены.

– Я понимаю, Ваше Величество.

– Сомневаюсь. Но время покажет. Ступайте. Документы получите у Аракчеева.

Я поклонился и вышел. В коридоре ноги слегка подкашивались, но я держал спину прямо. Первый раунд выигран, не разгромно, но уже хорошо.

Едва я переступил порог приёмной, обрадованный разговором с императором, как ситуация моментально переменилась. Тут же появилось несколько мужчин, лица которых я не знал, как бы ни пытался вспомнить страницы учебников.

– Господин Рыбин! – Полный мужчина в штатском, с лицом, похожим на сдобную булку, перегородил дорогу. – Позвольте представиться: статский советник Верещагин. Не уделите ли минуту?

Рядом уже материализовался второй – сухой, военный, с нашивками интендантской службы. И третий – в партикулярном платье, но с выправкой, выдающей гвардейца.

Я оказался в кольце. Вопросы сыпались со всех сторон:

– Каковы реальные объёмы пушнины?

– Сколько индейцев под ружьём?

– Правда ли, что вы наладили выплавку чугуна?

– Кто инвесторы? Чей капитал?

– Англичане, говорят, требуют вашей выдачи – как реагируете?

Я молчал, переводя взгляд с одного на другого. Верещагин, поняв, что лобовой атакой не взять, понизил голос:

– Мы, знаете ли, представляем интересы вполне серьёзных людей. Компания готова рассмотреть вопрос о финансировании вашего предприятия. Но, сами понимаете, без доли участия… э-э… не в одних же деньгах счастье, верно? Акции, голоса в совете, преференции…

– Пять процентов, – отрезал я, глядя ему в глаза. – И только после того, как император подпишет устав. Все условия – в письменном виде, через нотариуса. И без права передачи акций третьим лицам без моего согласия.

Верещагин поперхнулся. Военный хмыкнул:

– Дерзко. Но по делу. А мы? – он кивнул на свои нашивки. – Интендантство заинтересовано в поставках меди и селитры. У вас там, говорят, залежи?

– Есть разведданные. Нужна экспедиция. Если оплатите – отправим.

– Оплатим, если результаты подтвердятся. Пришлём своего человека.

– Только с моего разрешения и под мою ответственность.

Военный осклабился:

– А вы, я погляжу, шутить не любите.

– Я люблю юмор, но только когда в меня не направлен ствол английской пушки. Это, знаете ли, не очень хорошо вписывается в мои рамки шуток.

Верещагин уже пришёл в себя, достал из кармана визитку – плотный картон с золотым тиснением.

– Завтра в два, особняк на Английской набережной. Приходите. Поговорим серьёзно. Без свидетелей.

Я взял карточку, кивнул и, не прощаясь, двинулся к выходу. Спиной чувствовал взгляды – оценивающие, цепкие, хищные. Началось.

Вечером того же дня я сидел в кабинете отца. Старый купец слушал мой рассказ, поглаживая бороду.

– Пять процентов Верещагину? – переспросил он. – Маловато. Обидятся. А Верещагин – это не просто Верещагин. За ним стоят уральские заводчики. Демидовы, Любимовы, Агафуровы. Они хотят сбывать железо через твою Калифорнию в обход европейских пошлин. Прямая торговля с Америкой и Китаем – это золотая жила. Пять процентов им – как пятак нищему.

– А что предлагаешь?

– Предложи им пятнадцать, но с условием: они строят в колонии свой завод. Передельный. Чугун из руды, сталь из чугуна. И отправляют туда мастеров. Тогда ты получаешь не просто деньги, а производство. А заводчики – контроль над качеством и сбытом. Это партнёрство, а не дань.

Я задумался. Отец мыслил масштабно, как всегда. Торговля железом в обход Европы – это удар по английским посредникам. Если мы наладим прямые поставки в США и Китай, Лондон потеряет не только политическое влияние, но и деньги. А деньги, как известно, правят миром.

– Хорошо. Завтра скажу им.

– Не завтра, – отец поднял палец. – Послезавтра. Завтра ты идёшь к Рогову. Разберись с ним сначала. Потом – к заводчикам. Иначе Рогов ударит тебе в спину, когда будешь договариваться.

– Ты прав.

Подполковник Рогов жил на Фонтанке, в казённой квартире при казармах. Я пришёл без предупреждения, в девять утра, когда он только вернулся с развода. Рогов встретил меня настороженно, но впустил.

Кабинет его был спартанским: стол, стул, койка в углу, карта на стене. Ничего лишнего. Рогов жестом указал на стул, сам остался стоять.

– С чем пожаловали, Рыбин?

Я выложил на стол анонимку.

– Это нашли под моей дверью в гостинице. Знаете, что здесь написано?

Рогов взял листок, пробежал глазами. Лицо его не дрогнуло.

– Знаю.

– И?

– И ничего. Это правда. Я действительно посылал донесения в военное министерство. Но не против вас – о вас. О состоянии колонии, о численности гарнизона, о вооружении, о настроениях индейцев. Мне приказано было это делать ещё до отплытия. Приказ подписан лично Барклаем де Толли.

Барклай де Толли должен был умереть лет этак семь назад, а сейчас до сих пор жив? Выходит, что «Железный маршал» сумел избежать смерти. Доехал до Германии и там вылечился? Если так, то очень хорошо. Не все солдаты его любили, но, так или иначе, он был опытным военачальником, который лишним никогда не станет.

– Проверка лояльности?

– Именно. Вы человек новый, незнакомый. Колония частная, вне контроля. Военные хотят знать, что там происходит. Я – их глаза. Но я никогда не писал доносов, в смысле оговора. Только факты. Можете запросить копии.

Я смотрел на него. Рогов держался уверенно, без тени страха или вины. Либо он отличный актёр, либо говорит правду.

– Почему вы не сказали мне сразу?

– А вы бы поверили? – усмехнулся он. – Сказал бы – вы бы решили, что я шпион. Промолчал – вы всё равно узнали. У меня приказ: подчиняться вам в вопросах развития колонии, но оставаться военным комендантом гарнизона. Я солдат, Рыбин. Я выполняю приказы. Мне плевать на ваши интриги с купцами и на золото. Мне важно, чтобы у России был укреплённый форпост на Тихом океане. И если вы этого хотите – мы по одну сторону баррикад.

Пауза затянулась. Я встал, подошёл к окну. Внизу, на плацу, маршировали солдаты – серые шинели, чёткий шаг.

– Хорошо, – сказал я, поворачиваясь. – Принимаю. Но учтите: если я узнаю, что вы хоть слово передали кому-то помимо военного министерства, если ваши донесения утекут к конкурентам – я вас убью. Лично. И не посмотрю на погоны.

Рогов кивнул:

– Честно. Другого ответа я и не ждал.

Мы пожали руки. Впервые – без напряжения.

Особняк на Английской набережной, куда я направился на следующий день, оказался трёхэтажным дворцом с колоннами и львами у входа. Швейцар в ливрее проводил меня на второй этаж, в кабинет, отделанный дубом и зелёным мрамором. За длинным столом сидели трое.

В центре – сухой старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Демидов, надо полагать. Справа от него – купчина помоложе, с хитрым прищуром и золотой цепью на животе. Слева – военный в отставке, с нашивками интенданта, которого я видел вчера.

– Господин Рыбин, – старик указал на стул. – Садитесь. Водки? Чаю?

– Чаю, если можно. Водка хороша, когда празднуются новые договоры, а сейчас мы от этого ещё далеки.

Демидов кивнул, слуга бесшумно исчез. Я сел, положил на стол карту колонии и мешочек с золотом.

– Сразу к делу, господа. Времени мало.

– Люблю деловых, – хмыкнул купчина с цепью. – Ну, выкладывайте.

Я развернул карту, ткнул пальцем в район восточных предгорий.

– Здесь – железная руда. Содержание металла выше, чем на Урале. Здесь – уголь, пригодный для коксования. Здесь – медные выходы. И здесь, – я указал на притоки Сакраменто, – золото. Мы можем добывать всё это и продавать. Не через Англию, не через Европу. Прямиком в США и Китай. Пошлины – ноль. Конкуренты – только англичане, но их мы выбьем ценой и качеством.

Демидов слушал, не перебивая. Только пальцы чуть поглаживали набалдашник трости.

– Что вы предлагаете?

– Пятнадцать процентов акций будущей компании – вам, господа, в равных долях. Взамен – вы строите в колонии передельный завод. Домны, молоты, прокатные станы. И отправляете туда мастеров – не меньше двадцати семей. Обучаете наших людей. Через год завод должен работать на полную мощность.

– Пятнадцать? – переспросил интендант. – А нам-то что с этого? Мы не заводчики, мы поставщики.

– Вам – эксклюзивный договор на поставку селитры и меди для нужд колонии. Плюс – доля в прибыли от продаж вооружения индейцам. Плюс – право первоочередного выкупа любой добычи, если решите закупать для казны.

Интендант переглянулся с Демидовым. Купчина с цепью почесал затылок:

– А не много ли вы на себя берёте, Рыбин? Пятнадцать процентов – это серьёзно. Но и риски серьёзные. Англичане могут напасть. Индейцы – взбунтоваться. Мексиканцы – передумать.

– Могут. Но пока не напали. Индейцы у меня под рукой, мексиканцы договор подписали, англичане три корабля потеряли. Риски есть всегда. Но без риска нет прибыли.

Демидов усмехнулся:

– Дерзко. И правильно. Ладно. Мы подумаем. Завтра к полудню дадим ответ.

Я встал:

– Завтра в полдень я уезжаю в Кронштадт. Если ответа не будет – сделка теряет силу. Решайте.

Я поклонился и вышел. В спину мне смотрели три пары глаз. Теперь оставалось ждать. В гостиницу я вернулся затемно. В номере пахло сыростью и табаком. На столе, поверх бумаг, лежал конверт. Казённый, с сургучной печатью. Я взрезал его, развернул листок.

Почерк Лукова – торопливый, сбивчивый. Странно, что сообщение так быстро смогли доставить. Не то отправили прямо за мной, не то воспользовались пароходами? Могли ли? Вполне. Раз уж империя обратила на меня внимание, то могли и новые суда отправить, пусть их и мало.

'Павел Олегович, беда. Ночью сгорела лесопилка. Поджог – нашли промасленную паклю и следы керосина. Людей успели вывести, станки погибли. Обручев рвёт на себе волосы.

И второе: исчез Финн О’Нил. Три дня назад ушёл на охоту с двумя индейцами и не вернулся. Индейцы нашли его следы у восточной тропы – там, где он показывал нам путь через перевал. Следы обрываются. Будто улетел.

Почту вскрыли – кто-то перехватил моё письмо к тебе и запечатал обратно. Токеах говорит, что видел чужих в лесу. Англичан или американцев – не разобрал, но чужих.

Жду указаний. Луков'.

Я перечитал трижды. Пальцы сжали бумагу так, что она затрещала. Пожар. Исчезновение. Вскрытая почта. Чужие в лесу. Крот работал. И работал активно.

Я подошёл к окну, отдёрнул занавеску. Внизу, на Невском, горели фонари, катились кареты, спешили прохожие. Где-то там, в темноте, затаился враг. Может быть, в этом же доме. Может быть, рядом.

Ответа от заводчиков я дождусь завтра. А потом – немедленно в Кронштадт. Колония не могла ждать. Финн не мог ждать.

Я сел писать ответ Лукову, хотя и понимал, что ответ будет идти слишком долго для оперативного воздействия. Короткий, жёсткий:

«Усиль охрану. Индейцев Токеаха – в разведку на восточные тропы. Финна искать, живого или мёртвого. Лесопилку восстановить любой ценой – брось на это всех плотников. И найди мне крота. Он среди нас. Он везде».