Текст книги "Белый царь (СИ)"

Автор книги: Илья Городчиков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Инстинкт заставил отшатнуться в дверной проём одного из кабинетов. В руках – последний пистоль. Один заряженный ствол. Патроны кончились, пороховница пуста. За дверью слышался тяжёлый топот, тяжкое дыхание, победные выкрики. Они знали, что я здесь. Сейчас они войдут.

Мыслей не было. Была только липкая, всепоглощающая пустота поражения. Я взвёл курок, прицелился в центр дверного проёма. Хотя бы одного забрать с собой. Хотя бы…

В этот момент раздался пронзительный, нечеловеческий крик – не с этажа, а откуда-то снаружи. Я узнал его, понимая, что это один из казаков Черкашина, которого я потерял из виду ещё в начале боя за город. В его голосе прозвучало нечто, заставившее даже напирающих головорезов замереть на секунду.

Механически, почти не надеясь, я рванулся к запылённому окну кабинета, разбитому ещё в начале перестрелки. Упёрся руками в подоконник, выглянул.

И замер.

По главной улице, ведущей к площади, шла рота солдат. Не ополченцев, не колониальных сборников. Солдат. Строем. В тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах, в киверах, с ружьями наперевес. Шли не спеша, чётко, развернувшись в линию. Блестели штыки. Над их стройными рядами развевался флаг. Не наш, колониальный, и не даже не испанский. Бело-сине-красный. Русский.

Они шли, и с их приближением улицы словно вымирали. Головорезы Мартинеса, только что бесновавшиеся на площади, застывали в нерешительности, разворачивались, начинали метаться. Первые выстрелы грянули со стороны новой силы – не беспорядочные, а точные, залповые. Люди в белых повязках падали, как подкошенные.

Рота работала просто прекрасно, вне всяких замечаний. Отлично экипированная, филигранно обученная, выкованная в горниле войны. Никогда бы не мог представить, что крепкая военная машина России окажется здесь так быстро. Казалось бы, немногим больше сотни человек, но они были здесь и били врага.

Я стоял, вцепившись в подоконник, и не понимал. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это не были люди из Русской Гавани. Наша форма была другой, смешанной, наш строй – хоть и дисциплинированный, но не этот, вымуштрованный до автоматизма. Эти солдаты были сшиты по одной мерке, выточены, как детали одного механизма. И они были здесь. В сердце Калифорнии. Под имперским флагом.

Внизу, у входа в здание суда, началась паника. Штурмовики, поняв, что оказались между молотом и наковальней, бросились врассыпную. Некоторые пытались стрелять в приближающуюся роту, но те лишь перестроились, отсекая фланги, и продолжали методично продвигаться, стреляя и коля штыками.

Я не мог отвести взгляда. Не мог осмыслить. Только стоял, обливаясь холодным потом, с пустым пистолем в онемевшей руке, и смотрел, смотрел, пытаясь поймать хоть какую-то мысль в этом водовороте полного, абсолютного непонимания.

– Какого чёрта…

Глава 10

Я стоял у разбитого окна, пальцы впились в подоконник, пока рота в чёрно-зелёных мундирах доколачивала последних головорезов Мартинеса на площади. Разум отказывался верить. Регулярные части. Здесь. Сейчас. Пустой пистоль в моей руке вдруг показался смешной игрушкой. Сдавленный стон Черкашина за спиной вернул меня в действительность.

– Все, кто может держаться на ногах, – за мной! – рявкнул я, отталкиваясь от стены. – На площадь!

Я выскочил из здания, едва не споткнувшись о тело одного из головорезов Мартинеса. Воздух на площади был густым от дыма и пороховой гари, но теперь его разрезали чёткие, отрывистые команды на чистом русском языке. Солдаты в тёмно-зелёных мундирах уже контролировали периметр, строя пленных в колонну. Их движения были выверенными, автоматическими – я такого уровня дисциплины не видел со времён учебников по истории наполеоновских войн.

К группе офицеров у фонтана меня провёл молодой унтер-офицер, щегольски отсалютовавший. В центре стоял мужчина лет сорока, с жёстким, обветренным лицом и пронзительными серыми глазами, в которых читался холодный расчёт. Его подполковничьи эполеты и безупречная выправка выделяли его даже на фоне остальных.

– Павел Олегович Рыбин, – отрекомендовался я, всё ещё чувствуя онемение в руках от недавней схватки. Мышцы болели от такого непривычного боя, но делать было нечего. Нужно было отдохнуть, правда, судьба явственно показывала, что отдыха мне не видать, как своего затылка.

– Подполковник Рогов, Вячеслав Алексеевич, – последовал чёткий, как удар клинка, ответ. Он не протянул руки, слегка кивнув. – Третий Томский пехотный полк. По высочайшему повелению.

Мой мозг, уже перегруженный адреналином и неожиданным спасением, лихорадочно работал. Регулярная часть так далеко от имперских центров? Подполковник, командир роты? Это нарушало все уставы. Правда, уставами легко могли пренебречь ввиду необычных геополитических позиций. Видимо, наш случай сочли весьма и весьма нестандартным.

– Ваше появление более чем своевременно, господин подполковник, – сказал я, тщательно подбирая слова. – Но позвольте уточнить: Русская Гавань – частная колония, действующая по договору с РАК и с личной санкции графа Аракчеева. Мы не входим в юрисдикцию короны на правах военного поста.

Рогов усмехнулся, но в его глазах не появилось ни капли теплоты.

– Осведомлены. Ситуация пересмотрена. Ваши успехи против испанцев и уничтожение английской эскадры не остались незамеченными в Петербурге. Вопрос американских колоний получил новый оборот. Моя рота – первый эшелон. За нами последуют другие. Но для окончательного решения государю требуется личный доклад от вас. Ваше присутствие в столице необходимо и как можно быстрее.

От его слов внутри всё похолодело. Петербург. Именно туда я стремился, но не так скоро и точно не в таких обстоятельствах. Ирония судьбы: я добивался внимания империи, а теперь оно настигло меня в самый неподходящий момент, когда здесь, в Лос-Анджелесе, всё висело на волоске.

Однако внутри меня ликование сложно было сдержать. Я точно смог переломить историю. Империя прислала пусть одну роту, но это регуляры, имеющие опыт, понимание и готовность воевать. Значит, есть шанс на то, что империя сможет отменить будущие договоры.

– Как вы успели? – не удержался я от вопроса, окидывая взглядом его бравых солдат. – Путь из Кронштадта занимает месяцы.

– Фрегат «Стойкий» ждёт в вашей бухте, – парировал Рогов. – Мы шли с попутным грузом для Аляски. В Ново-Архангельске получили дополнительные инструкции и изменили курс. Сочтите это стечением обстоятельств и волей Его Величества. Корабль готов к обратному пути в течение недели. Он доставит вас в Петербург.

Мысли метались. Форт-Росс, едва державшийся, моя колония, оставшаяся на Лукова и Обручева, этот разгромленный, но не сломленный город, смерть Черкашина, раненый Виссенто… Бросить всё сейчас – значило пустить под откос все достигнутые договорённости и стратегические планы.

– Благодарю за оказанную помощь, господин подполковник, – сказал я, переводя дух и собираясь с мыслями. – Но отбытие в столицу придётся отложить. Здесь необходимо навести порядок. У меня погибли люди, союзник тяжело ранен, город на грани хаоса. Если мы сейчас уйдём, всё, ради чего мы шли на переговоры, рухнет. Мартинес разгромлен, но его сторонники ещё остались. Нужно закрепить результат.

Рогов изучающе посмотрел на меня, потом медленно обвёл взглядом площадь, заваленную телами и обломками. Его лицо оставалось невозмутимым.

– У вас есть сутки. Мои солдаты помогут восстановить контроль. Но через двадцать четыре часа мы выступаем к побережью. Государь не любит промедлений. Боюсь, что и в ваших интересах сделать всё так, чтобы государь быстрее принял ваш доклад.

Он отдал несколько коротких приказов адъютанту. Солдаты стали разбиваться на группы: одни продолжили конвоирование пленных, другие направились патрулировать улицы, третьи приступили к организации перевязочного пункта. Чёткость и скорость были впечатляющими.

Я кивнул и, не теряя времени, направился к зданию суда. Внутри царила мрачная картина. Тела наших и вражеских бойцов лежали вперемешку. Воздух пропитался запахом крови и пороха. Марков, мой врач, уже был тут, перевязывая раненого мексиканца. Его лицо было сосредоточенным.

– Черкашин? – спросил я, боясь услышать ответ.

– Жив, но едва, – сквозь зубы процедил Марков, не отрываясь от работы. – Пуля задела лёгкое, вторая осыпала лицо. Вытащил что мог, но нужен покой и уход, которых здесь нет. Виссенто тоже в тяжёлом состоянии, но его удалось стабилизировать. Думаю, если здесь есть доктор, то он справится с мексиканцем.

Я сжал кулаки. Потери были болезненными. Приказал организовать носилки и начать эвакуацию раненых в наиболее уцелевшие дома, которые можно было использовать как лазареты. Одновременно отправил уцелевших казаков и индейцев на соединение с патрулями Рогова для зачистки очагов сопротивления.

К вечеру ситуация начала стабилизироваться. Солдаты Рогова работали как швейцарский механизм: они быстро установили блокпосты на основных улицах, разоружили оставшихся сторонников Мартинеса и помогли горожанам начать разбор завалов. Авторитет подполковника, подкреплённый штыками его бойцов, действовал безотказно.

Я нашёл Рогова у захваченной фальконетки, которую его люди уже осматривали.

– Город под контролем, – доложил я. – Но нужна временная администрация. Виссенто не может управлять.

– Назначьте своего человека, – холодно ответил подполковник. – У меня нет мандата на гражданское управление. Моя задача – обеспечить порядок и вашу доставку на корабль.

Пришлось действовать самостоятельно. Я собрал уцелевших сторонников Виссенто и наиболее уважаемых горожан. Кратко объяснил ситуацию: их лидер жив, но временно неспособен править. Предложил создать временный совет из трёх человек, который будет управлять городом до его выздоровления или новых выборов. Солдаты Российской империи обеспечат безопасность и не допустят междоусобиц. Условие было одно: немедленное признание договора с Русской Гаванью и продолжение курса Виссенто на сотрудничество. Увидев за моей спиной безупречный строй солдат Рогова, что не потеряли убитыми ни одного бойца, собравшиеся быстро согласились.

Поздно ночью, когда основные пожары были потушены и караулы расставлены, я наконец позволил себе короткую передышку. Сидя на ступенях уцелевшего дома, я мысленно составлял список дел перед отплытием. Нужно было написать подробные инструкции для Лукова и Обручева, уладить вопросы с только что созданным советом Лос-Анджелеса, обеспечить транспортировку наиболее ценных трофеев и, главное, стабилизировать состояние раненых для возможной перевозки.

Рогов, появившийся рядом, нарушил мои размышления.

– К восходу выступаем. Ваши люди готовы?

– Будут готовы, – ответил я, поднимаясь. Внутри клубилась смесь чувств: горечь от потерь, тревога за будущее колонии, давящее понимание, что теперь моя судьба и судьба Русской Гавани решаются не только здесь, в Калифорнии, но и в кабинетах далёкого Петербурга. И первым шагом на этом новом пути станет дорога домой – к берегу, где ждал корабль, способный изменить всё.

Когда показались знакомые холмы и частокол нашей колонии, внутри всё сжалось. Вид поселения с подошедшими регулярными частями был одновременно обнадёживающим и тревожным. На валах, рядом с нашими ополченцами в разношёрстной одежде, уже стояли часовые в тёмно-зелёных мундирах. Андреевский флаг на мачте теперь развевался рядом с имперским штандартом.

Ворота открылись, и нас встретила натянутая тишина. Обычная сутолока строительства и работы замерла. Люди стояли группами, молча наблюдая за входящими стройными рядами солдат. Первыми ко мне бросились Обручев и Луков. Лицо инженера выражало откровенное потрясение, бывший штабс-капитан был бледен, его глаза судорожно бегали от меня к фигуре Рогова.

– Павел Олегович, что происходит? – выдохнул Обручев, едва дожидаясь, пока я слезу с коня. – Корабль… солдаты…

– Позже, Григорий Васильевич, – отрезал я, снимая перчатки. – Соберите Совет в моём доме через час. Луков, как обстановка?

– Напряжённая, – сквозь зубы процедил Андрей Андреевич, кивая в сторону казарм, где уже размещались солдаты Рогова. – Твои «гости» прибыли сутки назад. Ведут себя смирно, но… – Он понизил голос. – Рогов уже запрашивал планы укреплений и списки личного состава. И он не один. С ним ещё двое штабных, глазастые, всё осматривают, всё записывают. Я уже собрал индейцев Токеаха в полной готовности на северном участке. Скажи слово – и мы…

– Никаких действий, – жёстко прервал я его. – Это приказ. Сейчас любая провокация сыграет против нас. Весь гарнизон – в казармы, кроме дежурных смен. Индейцев – распустить по домам, пусть занимаются обычными делами. Но чтобы Токеах был начеку.

Луков хотел что-то возразить, но, встретив мой взгляд, лишь резко кивнул и ушёл, отдавая тихие распоряжения подошедшим казакам.

Час спустя в моём доме за столом собрался Совет. Отец Пётр, Марков, Обручев, Луков. Все они смотрели на меня, ожидая объяснений. Я изложил суть кратко: внимание Петербурга, приказ о личном докладе, неизбежность отъезда. Рассказал о бое в Лос-Анджелесе и о гибели Черкашина. В комнате повисло тяжёлое молчание.

– Значит, империя решила взять всё под свой контроль, – первым нарушил тишину Луков. Его пальцы нервно барабанили по столу. – Эта рота – лишь первый отряд. Рогов попытается сместить тебя, поставить своего коменданта. У него для этого все полномочия.

– Его прямые полномочия – обеспечить мою доставку в Петербург и поддержание порядка до решения государя, – парировал я. – Он не станет рисковать открытым конфликтом, если мы не дадим повода. Поэтому наша задача – не накалять обстановку. Совет продолжает работать. Все гражданские и хозяйственные вопросы – за вами. Луков – отвечает за оборону и взаимодействие с нашими индейскими союзниками. Обручев – за строительство, производство и логистику. Марков – за снабжение, медицину и учёт. Отец Пётр – за отношения с крещёными племенами. Все решения принимаете совместно. Спорные вопросы – большинством голосов.

– А солдаты Рогова? – спросил Марков. – Они будут подчиняться нам?

– Нет. Они подчиняются своему командиру. Но мы можем договариваться. Их задача – не управлять кузницей или мельницей, а обеспечивать безопасность. Используйте это. Попросите их помощи в патрулировании дальних подступов, если нужно. Но чётко обозначьте границы: внутренние дела колонии – наше поле.

– Индейцы видят в них угрозу, – мрачно заметил отец Пётр. – Уже были разговоры о том, что «новые русские» пришли отнимать землю.

– Объясните им, что это не так. Скажите, что это воины Великого Белого Царя, которые пришли укрепить наш союз. Пусть Токеах держит своих молодцов в руках. Никаких стычек. Если возникнет конфликт, то решайте через Петра. Он человек Бога, так что между всеми нами он единственная сила, которая сможет спокойно действовать.

Обручев, до сих пор молчавший, тяжело вздохнул.

– А что с «Волей»? С нашими планами на самостоятельность?

– Они сейчас зависят от исхода моей поездки, – честно ответил я. – Если я смогу убедить Петербург в нашей ценности, колония получит статус и поддержку. Если нет… – Я не стал договаривать. Все и так понимали. – Поэтому ваша работа здесь, пока меня не будет, важна как никогда. Нужно не просто сохранить, а приумножить. Запустить вторую домну, расширить посевы, добавить картошку, укрепить договоры с племенами. Чтобы к моему возвращению у нас были ещё более весомые козыри.

Следующие два дня прошли в лихорадочной подготовке. Я проверил все цеха, склады, отдал последние распоряжения по ключевым проектам. Встретился с Токеахом и старейшинами ближайших племён, заверив их в неизменности наших договоров. Рогов наблюдал за этой деятельностью со стороны, но не вмешивался. Его солдаты заняли отдельный квартал у восточной стены, организовали свой лагерь и несли караульную службу совместно с нашими людьми. Напряжение постепенно спадало, переходя в состояние настороженного наблюдения.

Накануне отплытия я вызвал к себе Обручева и Лукова для последнего инструктажа. Штабс-капитан принёс свежие карты разведки на восток.

– Финн О’Нил уже готовит группу проводников, – доложил Луков. – Говорит, что к весне сможет провести первый караван через перевалы. Ждёт твоего решения.

– Действуйте. Но осторожно. Без лишнего шума. Торговля с американцами может стать нашим сильным аргументом.

Когда они ушли, я ещё раз проверил документы: отчёты, карты, образцы золота и железной руды. Всё было упаковано в просмолённый кожаный мешок. Мысли пытались цепляться за тысячу мелких деталей, но я жёстко переключал внимание на следующее действие. Эмоции сейчас были роскошью.

На рассвете следующего дня я вышел из дома. Поселение ещё спало, только дымок из труб кузницы и пекарен говорил о начинающемся дне. У причала, в серой предрассветной дымке, стоял фрегат «Стойкий». Его строгие обводы и жерла пушек выглядели чуждо и внушительно на фоне наших лодок и баркасов.

На пирсе меня ждал Рогов в полной парадной форме. Рядом – члены Совета. Обручев молча пожал мне руку, его пальцы были испачканы чернилами – видимо, допоздна готовил какие-то расчёты. Марков сухо пожелал удачи. Отец Пётр благословил коротким, но твёрдым движением. Луков же явно был напряжён, но приказ услышал, и я был уверен, что он будет выполнять поставленный мною приказ. Всё же человек он военный, и так просто это не убрать.

– Обо всём договорились, – тихо сказал я ему, подходя. – Держите связь через Форт-Росс, если что. И помните: сила – в устойчивости. Не давайте повода для конфликта, но и своего не уступайте.

– Вернёшься? – спросил он прямо, глядя мне в глаза.

– Обязательно, – ответил я без тени сомнения. – Это мой дом. Наш дом.

Подполковник Рогов дал знак. Последние ящики с моими вещами и образцами уже грузили на шлюпку. Я бросил последний взгляд на частокол, на дымящиеся трубы, на знакомые силуэты домов и мастерских. Сердце сжалось, но я развернулся и шагнул по сходням в ожидавшую лодку.

Гребцы тронули вёсла. Расстояние между пирсом и шлюпкой начало увеличиваться. Фигуры на берегу становились меньше. Я стоял на корме, не отрывая взгляда, пока не стали неразличимы отдельные люди, а потом и контуры ворот. Только тогда повернулся лицом к морю и к громаде фрегата, на который теперь предстояло подняться.

«Стойкий» встречал меня строгой дисциплиной палубы. Матросы четко выполняли команды, офицеры отдали честь. Меня проводили в каюту, выделенную для важного пассажира. Небольшое помещение с крепким столом, койкой и иллюминатором, в которое уже поставили мой мешок с документами.

Через иллюминатор было видно, как берег, мой берег, медленно начинает отдаляться. Раздалась команда, затопали ноги матросов по палубе, заскрипели снасти. Фрегат начал разворот, ловя ветер.

Я сел за стол, положил руки на столешницу, чувствуя её прохладную твердь. Позади оставалась колония, которую предстояло защищать на другом фронте – в столичных кабинетах. Впереди – долгие месяцы пути, интриг и словесных баталий. Но это была необходимая цена. Цена за будущее, которое теперь зависело не только от топора и ружья, но и от пергамента, печати и умения договориться.

Сквозь деревянный корпус доносился мерный скрип корабельных соединений и шум волн о борт. Дорога начиналась.

Глава 11

Фрегат «Стойкий» входил в Кронштадтскую гавань на двадцать третий день плавания. Осеннее балтийское небо нависало свинцовой плитой, мелкий колючий дождь сек лицо, смешиваясь с солёными брызгами. Я стоял на палубе, вцепившись в мокрый поручень, и смотрел на приближающиеся форты.

Кронштадт встретил меня запахом гнили, сырости и казённой скупости. Серые стены, серые мундиры, серые лица чиновников на пристани. После калифорнийских холмов, пахнущих полынью и свободой, эта казённая геометрия давила, как могильная плита. Крики чаек, смешиваясь с лязгом такелажа и грубыми командами боцманов, рождали какофонию, от которой закладывало уши. Люди на пирсе сновали с той особенной, столичной суетой, что казалась одновременно и деловой, и бессмысленной.

– Господин Рыбин, прошу следовать за мной.

Молодой чиновник в идеально отутюженном сюртуке, с бакенбардами и скучающим выражением лица, смотрел на меня с плохо скрываемым превосходством. Я поймал его взгляд на своей одежде – добротной, но сшитой из американской кожи и индейского сукна, не по здешней моде. Кожаный камзол с медными пуговицами, штаны из грубой ткани, высокие сапоги со стоптанными каблуками. Для Кронштадта – почти дикарство. Медведь из берлоги, верно.

Я молча кивнул, подхватил тяжёлый кожаный мешок с документами, образцами и картами и сошёл на пирс. Ноги, привыкшие к качке, на миг подвели, но я удержал равновесие. Чиновник усмехнулся, не скрывая превосходства.

– Прошу в карету. Господа из компании ожидают вас сегодня же. Времени терять не изволите?

– Не изволю, – сухо ответил я, шагнув к экипажу.

Карета везла меня через город, где листья с редких деревьев давно облетели, где люди кутались в шинели и плащи, где каждый камень казался пропитанным тоской и регламентом. Мелькали особняки с колоннами, казармы, шпиль Адмиралтейства вдалеке, мокрые от дождя вывески лавок. Я сжал зубы. Здесь начиналась другая война. Война, где вместо пуль – бумаги, вместо штыков – интриги, а вместо открытого поля боя – кабинеты с тяжёлыми портьерами и портретами вельмож в золочёных рамах.

Русско-Американская компания размещалась в трёхэтажном особняке на набережной Мойки, выкрашенном в бледно-жёлтый цвет, какой любил ещё покойный император. Медные таблички у входа, швейцар в ливрее, широкая лестница, устланная ковровой дорожкой. В приёмной пахло бумагой, сургучом и застарелым равнодушием. Секретарь, лысеющий мужчина с бакенбардами, даже не поднял головы, когда я назвал себя.

– Подождите-с. Господа заняты. – Он макнул перо в чернильницу и продолжил выводить какие-то казённые строки, не удостоив меня взглядом.

Я сел к окну. Мимо, шурша юбками, прошла дама с ридикюлем, бросив на меня любопытный взгляд. Два купца о чём-то шушукались в углу, то и дело поглядывая на закрытую дверь кабинета. Время тянулось резиной. Скрипели перья секретарей, шуршали бумаги, где-то в глубине здания хлопнула дверь. Я считал удары маятника на стенных часах. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять.

Через час сорок минут, когда я уже начал прикидывать, не уйти ли и не явиться с визитом завтра, секретарь наконец соизволил объявить:

– Проходите. Только недолго, у господ обед.

Кабинет правления оказался просторным, с высоченными потолками, тяжёлыми портьерами из малинового бархата и портретом императора в тяжёлой золочёной раме. Пахло табаком, кожей и ещё чем-то неуловимо казённым. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели трое. Центральный, с брюшком и двойным подбородком, в сюртуке, туго обтягивающем объёмистое тело, даже не предложил мне сесть. Двое других – худой, вертлявый, с бегающими глазками, и старик с пергаментным лицом и скрюченными пальцами, что нервно теребил край стола.

– Итак, господин Рыбин. Ваша… э-э… колония, – центральный произнёс это слово с таким отвращением, будто речь шла о выгребной яме. – Мы получили некоторые сведения из Крепости Росс и от господина Кускова. Крайне скудные и, я бы сказал, сомнительные. Что вы можете предъявить в подтверждение ваших… э-э… успехов?

Я не спеша развязал мешок, чувствуя на себе три пары глаз. Достал свёрток карт, развернул их прямо поверх бумаг на столе, сдвинув в сторону стопку отчётов. Чиновник с брюшком дёрнулся, но смолчал, лишь побагровел слегка.

– Это карты западного побережья от залива Бодега до Лос-Анджелеса. – Я провёл пальцем по пергаменту. – Трофейные, английские. С корабля Его Величества «Хартия». Точность – промеры глубин, отмели, источники пресной воды, индейские селения, даже отмечены удобные для высадки участки. Таких карт нет ни в Адмиралтействе, ни у испанцев. Это – стратегическое преимущество.

Второй чиновник, худой и вертлявый, протянул руку, взял край карты, вгляделся. Его бровь поползла вверх, бегающие глазки остановились, расширились.

– Откуда у англичан такие подробные съёмки? Это же… это же недешёво стоит. Экспедиция нужна, люди, инструменты…

– С британского военного корабля «Хартия». – Я выделил голосом название. – Который мы уничтожили вместе с двумя другими в нашей бухте. Экипаж перебит, корабли лежат на дне. Подробности можете запросить у подполковника Рогова, он наблюдал результаты лично.

В комнате повисла тишина. Чиновник с брюшком открыл рот и закрыл, так и не найдя слов. Худой уставился на карты, не в силах оторвать взгляд, водил пальцем по линии побережья, будто прикидывая расстояния. Старик с пергаментным лицом подался вперёд, его глаза, выцветшие, но всё ещё острые, впились в карту.

Я опустил руку в мешок во второй раз. На стол, глухо стукнув, лёг холщовый мешочек с золотом. Я развязал тесёмки и высыпал на зелёное сукно горсть золотого песка. Крупинки, крупные и мелкие, тускло блеснули в свете канделябров, рассыпавшись по бумагам, смешавшись с чернильными пометками.

– Золото. – Мой голос звучал ровно, без хвастовства. – Намыто за три недели на одном из притоков Сакраменто. Восемью работниками, примитивными лотками. Пробу можете проверить у любого ювелира. Это не всё. – Я достал из мешка ещё несколько образцов: куски железной руды, плитку литой меди, уголь. – Там есть железная руда с содержанием металла выше, чем на уральских заводах. Есть уголь, пригодный и для кузниц, и для отопления. Строевой лес – сосна, дуб, красное дерево. И индейские племена, принявшие ясак и крещение. Три рода под полным контролем, ещё пять – в переговорах. Плюс договор с Виссенто де ла Вега, главой Альта-Калифорнии, о признании наших границ и торговых преференциях.

Старик с пергаментным лицом вдруг подался вперёд так резко, что скрипнул стул. Его пальцы, скрюченные подагрой, узловатые, с вздутыми венами, коснулись золотых крупинок. Он покатал несколько на ладони, поднёс к близоруким глазам, понюхал, даже лизнул языком.

– Сколько… сколько вы можете давать в год? – спросил он хрипло, не отрывая взгляда от золота. В его голосе не осталось и тени превосходства, только жадный, цепкий расчёт.

– С текущими мощностями, с одной кузницей и ручной промывкой – до двух пудов. – Я назвал цифру, глядя прямо в глаза старику. – С расширением промысла, с постройкой водяных колёс и механизацией – впятеро больше. И это не считая пушнины, леса, железа и меди. Через год мы сможем давать компании товара на десятки тысяч рублей. При условии, что компания обеспечит нам защиту и статус.

Тишина стала совсем иной. В ней больше не было превосходства, не было насмешки. В ней был расчёт. Тяжёлый, холодный, купеческий.

Чиновник с брюшком прокашлялся, его тон изменился мгновенно, словно по волшебству. Льстивые, деловые нотки проступили в голосе, лицо разгладилось, даже осанка стала иной – почтительной.

– Что ж, господин Рыбин, мы, безусловно, рассмотрим ваши… э-э… достижения. Крайне… э-э… впечатляющие достижения. Оставьте материалы. Мы вызовем вас для дальнейших, более детальных переговоров. Возможно, мы сможем прийти к взаимовыгодному соглашению. Компания всегда заинтересована в деятельных и успешных…

– Материалы я оставлю под расписку, – перебил я, не давая ему растекаться мыслью по древу. Я аккуратно, не спеша, сгрёб золото обратно в мешочек, затянул тесёмки. – С полной описью. И явлюсь по вызову. Но предупреждаю сразу, господа: задерживаться в столице я не намерен. Колония не может оставаться без управления долго. Каждый день промедления – это упущенная прибыль и риск для поселения.

Я свернул карты, бережно уложил их в мешок, поклонился сухо, по-военному, и вышел, оставив трёх чиновников переглядываться над опустевшим столом, где на зелёном сукне всё ещё поблескивали несколько золотых крупинок, закатившихся в щель между бумаг.

На следующий день, когда я сидел в дешёвом номере гостиницы «Лондон» на Большой Морской, пытаясь привести записи в порядок и набросать план предстоящего доклада императору, дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял человек в мундире без знаков различия, с лицом, высеченным из гранита – серым, неподвижным, с глубокими морщинами у рта. Он посторонился, пропуская вперёд другого – невысокого, сухопарого, в идеально сидящем тёмно-зелёном сюртуке с единственным орденом на груди. Лицо его, гладко выбритое до синевы, с тонкими сжатыми губами и тяжёлым взглядом серых глаз, было невозможно забыть. Я видел его портреты в журналах и в кабинетах вельмож.

Граф Аракчеев вошёл в номер, как входят в собственный кабинет. Оглядел убогую обстановку – облезлые обои, продавленный диван, пузатый комод с треснувшим мрамором, – перевёл взгляд на меня. В серых глазах не было ни интереса, ни враждебности – только ледяная, выжидающая пустота, от которой веяло могильным холодом.

– Садитесь, Рыбин. – Голос сухой, как шелест бумаги, режущий, без интонаций. – Стоять нечего.

Я опустился на стул у стола. Аракчеев остался стоять, заложив руки за спину, чуть покачиваясь с пятки на носок. Мундир без знаков различия сидел на нём безупречно.

– Государь помнит о вас. – Он сделал паузу, давая словам впитаться в тишину номера, где только дождь барабанил по стёклам да гудело в печной трубе. – Ваши письма дошли через вашего батюшку и меня. Ваши успехи – тоже. Три английских вымпела на дне бухты – это весомо. Даже очень. В Адмиралтействе рвут на себе волосы, в МИДе делают вид, что ничего не произошло, но ноты из Лондона уже получены.

Он прошёлся по комнате, глянул в запотевшее окно на Невский, где под мелким дождём спешили прохожие, катились кареты, мерцали огни фонарей.

– Но помните и вы. Здесь, – он ткнул пальцем в пол, – фаворитов не любят. Их здесь… – он сделал паузу, подбирая слово, – перемалывают. Вас будут топить. РАК? – Аракчеев усмехнулся углом рта, и эта усмешка была страшнее любого окрика. – Это контора, где каждый рубль пахнет потом крепостных и кровью алеутов. Вы со своим частным почином, с этой вашей «Русской Гаванью», где индейцы крестятся, а казаки плавят железо, – вы бельмо на глазу. Они уже строчат доносы. Я читал некоторые. Забавное чтиво, скажу я вам. И про связи с американцами, и про непомерные аппетиты, и про то, что вы метите в царьки. Обычное дело.

Он резко развернулся, впился взглядом в меня. В этом взгляде не было угрозы. В нём был приговор, ещё не вынесенный, но уже готовый.

– Англичане через своих людей в МИДе жмут. Требуют расследования, требуют сатисфакции, требуют вернуть захваченное. Испанцы протестуют нотой, хоть у них там, в метрополии, революция и бардак, а протокол блюдут. Всё как положено. Мир тесен, Рыбин.