Текст книги "Лед тронулся, тренер! Но что делать со стояком? Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Кончиками пальцев прошёлся по коже у основания черепа, мягко надавливая на точки, которые всегда отзывались у человека особенно глубоким расслаблением. Потом запустил пальцы в её волосы – рыжие, спутанные после тренировки, – и начал медленно, почти невесомо массировать кожу головы.

Это был приём, который я обычно оставлял для самых уставших клиентов.

Ирина замерла, и даже дыхание, кажется, остановилось на секунду, а потом стало совсем ровным, глубоким – как у засыпающего человека.

Когда я убрал руки, она не сразу пошевелилась.

– Всё, – сказал я тихо. – Готово.

Она медленно перевернулась на спину и посмотрела на меня. В её глазах не было того огонька, с которым она врывалась в кабинет. Только усталость и какая-то странная, непривычная задумчивость.

Несколько секунд она просто лежала, глядя в потолок, а потом тихо спросила:

– Мы… не успели, да?

– Сейчас… да. – ответил я, и мой голос прозвучал мягче, чем я планировал, даже с какой-то ноткой сожаления. – Как ты знаешь, у меня следующая клиентка на подходе.

Она вздохнула и села, свесив ноги со стола. Её плечи были опущены, волосы растрепались, и в этой позе не было ни капли той дерзкой уверенности, с которой она обычно покидала кабинет.

– Ладно, – сказала она, и в её голосе прозвучала покорность. – Но вечером я зайду. И тогда мы наверстаем всё, что пропустили. Договорились?

– Договорились, – кивнул я.

Она спрыгнула со стола и начала одеваться. Футболка, штаны, кроссовки – всё быстро, привычными движениями. Уже у двери она обернулась и улыбнулась – уже не так ярко, как обычно, но всё равно тепло.

– Спасибо за массаж, – сказала она, и в её голосе прозвучала искренность, которая бывает только тогда, когда человек слишком устал, чтобы играть. – Реально помогло. И за слова… тоже спасибо.

– Не за что, – ответил я.

Она вдруг шагнула обратно, быстро, почти невесомо чмокнула меня в щёку и, прежде чем я успел что-то сказать, выскользнула за дверь.

Я остался один, глядя на закрытую дверь и чувствуя странную смесь облегчения и вины. Облегчения – потому что я действительно не хотел, чтобы Татьяна что-то заподозрила. Вины – потому что Ирина, при всём её бешеном темпераменте, была искренней. Она ничего не требовала, кроме взаимности.

А я… я просто не мог ей её дать. По крайней мере, не в той мере, в какой она заслуживала.

Ладно, Орлов, хватит рефлексировать. Впереди ещё Софья.

Глава 13

Отложенное удовольствие

Я быстро подготовился к следующей клиентке. Свежая простыня, чистое полотенце, массажное масло.

Мятное убрал подальше – его резкий запах и так всё ещё витал в воздухе, цепляясь за шторы и обивку стула, – и достал лаванду.

Софье явно нужно было расслабление после того, что я видел в спортзале, а не излишняя бодрость. Ей нужен был покой. Хотя бы на полчаса. Хотя бы в этих четырёх стенах.

Спустя несколько минут, как раз в тот момент, пока я поправлял флаконы на полке, чтобы они стояли идеально этикетками вперед, в дверь тихо постучали – не требовательно, как Ирина, не коротко и сухо, как Алиса, а именно тихо, почти извиняющееся.

Софья вошла и остановилась на пороге, будто спрашивая разрешения.

Она была в своей обычной спортивной одежде – футболка, шорты, – но двигалась иначе, чем обычно. Медленнее. Тяжелее. Словно каждый шаг давался ей с усилием.

Я кивнул, приглашая внутрь, и она едва заметно улыбнулась в ответ – той самой улыбкой, которая раньше была как солнечный лучик, а теперь выглядела выцветшей, будто кто-то насильно убавил яркость.

Она сняла футболку и шорты, оставшись в простом светлом белье – никаких кружев, никаких вызовов. Обычная Софья. Но даже в этой обычности было что-то… надломленное. Она легла на стол, положив голову на скрещенные руки, и замерла в ожидании.

– Как ты? – спросил я, наливая лавандовое масло в ладони и растирая его, чтобы согреть.

– Нормально, – ответила она.

Я замер на секунду, не успев опустить ладони на её плечи. «Нормально». Одно слово. Слишком быстрое. Слишком нейтральное.

Так говорят, когда не хотят врать, но и правду сказать не могут. Я слишком хорошо знал эту интонацию – сам пользовался ею постоянно. И вот теперь она звучала из уст Софьи – единственного человека в этом здании, от которого я вроде бы ожидал чего угодно, но только не этого.

Что с тобой, Софья? – задался я вопросом. – Ты же всегда была… другой. Открытой. Тёплой. Той, с кем можно просто болтать о пустяках и не думать о подтексте. А теперь ты отвечаешь мне «нормально» – и я слышу в этом слове целую вселенную невысказанного.

Всё еще держал ладони над её плечами, я на секунду прикрыл глаза и постарался выровнять дыхание.

Сейчас с ней нельзя работать по-простому. – решил я. – С ней нужно иначе. Осторожнее. Как с тонким стеклом, которое дало трещину, но ещё не рассыпалось.

Встряхнув головой и прогнав лишние мысли, я наконец опустил ладони, начав медленно разминать мышцы плеч. Они были напряжены, но без деревянных зажимов. Просто в тонусе. Софья при этом лежала практически неподвижно, однако в этой неподвижности было что-то вымученное, будто она заставляла себя расслабиться, приказывала своему телу подчиниться моим рукам.

Я чувствовал это кончиками пальцев – лёгкое сопротивление, которое не имело ничего общего с физическим напряжением. Оно шло откуда-то изнутри, из того самого места, где прячутся слова, которые не можешь произнести вслух.

– Точно всё в порядке? – спросил я, переходя к пояснице.

Пауза, и она ответила:

– Точно.

Я едва заметно пожал плечами и перешёл к ногам.

Икры были мягкими, бёдра – расслабленными. Никаких проблем, никаких зажимов. Физически она была в идеальной форме – даже лучше, чем я ожидал после её рассеянного катания на льду. Но когда я коснулся левой голени, она чуть напряглась – едва заметно, на долю секунды, но я почувствовал. Будто она отдёрнулась не от боли, а от прикосновения. Будто мои пальцы задели что-то, что она прятала глубоко внутри.

– Соф…? – начал я, собираясь повторить свой вопрос, но она тут же перебила.

– Да, просто… – она замолчала, и я услышал, как она сглатывает. – Просто мыслей много.

Я остановился и посмотрел на неё внимательно.

Она лежала лицом вниз, и я не видел её выражения, но её плечи были приподняты чуть выше, чем обычно. Пальцы, подложенные под голову, сжались в кулаки. В этом жесте было столько подавленного напряжения, что у меня внутри всё перевернулось.

– Софь, – сказал я тихо, – … мы ведь договаривались. Ты помнишь?

Она замерла. Абсолютно. Даже дыхание остановилось на секунду – я буквально чувствовал это ладонями, всё ещё лежащими на её голени. Потом она медленно перевернулась на спину и прикрыла глаза.

– Можно не сейчас, Лёш? – прошептала она. – Позже. Ладно?

Я смотрел на неё – на бледное лицо, на ресницы, которые чуть подрагивали, на губы, сжатые в тонкую линию, – и чувствовал, как внутри нарастает холодный, липкий страх. Это было не просто «не хочу говорить». Это было «не могу». И от этого «не могу» веяло чем-то таким, что мне отчаянно не нравилось. Чем-то большим, чем простая усталость или плохое настроение. Чем-то, что она носила в себе уже несколько дней – а может, и гораздо дольше, – и что теперь начало просачиваться наружу.

– Ладно, – ответил я, хотя внутри всё сжималось от тревоги. – Расскажешь, когда будешь готова.

Она кивнула, не открывая глаз, и я продолжил массаж. Уже молча. Уже просто выполняя свою работу – плечи, шея, лёгкий массаж головы.

Она постепенно расслаблялась, но в этой расслабленности было что-то беззащитное, почти детское. Будто она перестала сопротивляться не только моим рукам, но и чему-то внутри себя. Чему-то, что грызло её изнутри и чему она наконец позволила выйти наружу – не словами, так хотя бы этим молчаливым, усталым доверием.

Закончив массаж минут через двадцать, я убрал руки и начал вытирать их полотенцем.

Софья полежала немного, словно не решаясь возвращаться в реальность, а затем открыла глаза, перевернулась и села, свесив ноги со стола. Несколько секунд она молча смотрела в пол – так, будто искала там ответы на вопросы, которые ещё не прозвучали и были только в её голове.

Потом медленно подняла голову и встретилась со мной взглядом. Она не говорила. Просто смотрела. И в этом взгляде было всё, чего я не мог расшифровать: и благодарность, и боль, и что-то ещё – что-то хрупкое, о чём она пока не решалась сказать вслух.

– Спасибо, Лёш, – наконец сказала она и улыбнулась – всё той же самой тёплой улыбкой, которая раньше была как лучик солнца, а теперь выглядела почти вымученной.

Она оделась – медленнее, чем обычно, будто каждое движение давалось ей с трудом, – и направилась к двери.

На пороге задержалась, обернулась и тихо, так, что я едва расслышал, повторила: «Позже. Обещаю». И вышла, оставив меня одного в кабинете.

Я стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри вновь нарастает что-то тяжёлое. Что-то назревало. Что-то, о чём она не могла или не хотела говорить.

И это «что-то» беспокоило меня больше, чем все ремни, свечи и кружева вместе взятые. Потому что одно дело – когда тебя хотят, когда тебя соблазняют, когда тебя используют или когда ты сам используешь.

Это понятно. Это всё простая арифметика желания: плюс на минус, взаимность, баланс.

Но когда человек, который тебе дорог, медленно уходит в себя, и ты не знаешь, как его вернуть, – это совсем другая математика. Там нет формул. Нет правил. Есть только ты, она и эта чёртова беспомощность.

Я глубоко вздохнул и принялся убирать простыню.

Руки работали на автомате, а в голове крутилось одно и то же: что бы это ни было, оно не исчезнет само. И однажды – возможно, совсем скоро – ей придётся заговорить. А мне – найти правильные слова в ответ. Если такие вообще существовали.

Закончив с уборкой, я посидел немного на стуле, пытаясь успокоить разум. Но помимо тревог о фигуристках и их проблемах, вскоре в голове закрутилась совсем другая мысль.

«В обед» – та самая фраза, которую Татьяна бросила мне, когда я выходил из машины: «Я бы тоже хотела получить кое-что. Но позже. В обед».

Я посмотрел на часы.

Время было как-раз подходящее для того, чтобы отдать должок за минет. И за всё остальное, что она для меня сделала.

Я поднялся со стула и покинул кабинет, после чего уверенной походкой направился к Татьяне, по пути размышляя: как она будет выглядеть? Всё в том же строгом костюме, с той же идеальной причёской, с той же броней? Или, может быть, броня даст трещину, когда мы останемся одни?

Постучав и услышав короткое «Войдите», я открыл дверь и сделал шаг внутрь.

Татьяна сидела за столом в полном своём облачении, и её поза говорила о совершенном погружении в работу. Бумаги были разложены веером по всему столу, ручка в правой руке, левая придерживала край документа. На лице – предельная сосредоточенность: брови чуть сведены, взгляд острый, цепкий.

Броня была на месте. Полностью. Мне даже показалось, что какой-то невидимый кузнец успел пройтись по ней молотом, закалив броню до стального блеска. Не было ни трещинки. Ни слабого места.

Она подняла голову, и её глаза – холодные, оценивающие – скользнули по мне без тени узнавания. С таким же выражением она, наверное, смотрела на подчиненных, которые приносили документы не вовремя, или на чиновников из федерации, затягивавших сроки.

– Да, Алексей? Что-то случилось? – голос был сухим, деловым. Ни намёка на то, что между нами было что-то, кроме рабочих отношений.

Я открыл рот, чтобы ответить, но она вдруг замерла, и затем её взгляд метнулся к настенным часам над моей головой, и выражение её лица изменилось. Не сразу. Сначала разгладилась морщинка между бровей, потом уголки губ дрогнули, и она медленно, почти театрально отложила ручку в сторону. А когда она снова посмотрела на меня, это была уже совсем другая Татьяна.

– А, это ты, – произнесла она, и в её голосе зазвучали те самые радостные нотки – низкие, грудные. Она откинулась на спинку кресла, и её броня мгновенно дала трещину, а на лице появилась легкая улыбка. – Я уж думала, ты не придёшь. Забыл. Или… – она выдержала паузу, сверля меня пожирающим взглядом.

– Я помню, – ответил я, не дав ей закончить. – Конечно, я помню.

– Закрой дверь, – сказала она негромко, и её улыбка стала хищной. – На замок.

Я повернулся, щёлкнул замком, и в кабинете мгновенно воцарилась тишина – та самая, густая и многообещающая, такая, в которой было слышно только её тяжелое предвкушающее дыхание.

А когда я обернулся, Татьяна уже поднималась из-за стола. Она сделала это медленно, вальяжно, ни на секунду не отводя от меня взгляда. Её пальцы скользнули к верхней пуговице пиджака – щелчок, ещё один, – и тёмно-синяя ткань распахнулась, открывая безупречную белую блузку под ней. Затем она не просто сняла пиджак – она сбросила его, как сбрасывают роль или как змея сбрасывает старую кожу, когда та становится слишком тесной.

Пиджак полетел на спинку стула, а Татьяна, обогнув стол, остановилась. Затем она чуть оттолкнулась от пола и уселась на край, после упёрлась ладонями в столешницу по бокам от бёдер. Поза была одновременно расслабленной и царственной – как у королевы, которая только что отпустила всех ухажёров и осталась наедине с фаворитом.

Я тут же подумал, что это её движение – такое простое, такое неожиданное – выглядело до невозможности игриво и даже как-то по-детски. Будто она не строгая начальница, а девчонка, которая только что придумала шалость и теперь смотрит: заметил ли? оценил ли? готов ли подыграть?

И я был более чем готов, поэтому направился к ней, и с каждым новым шагом я всё отчётливее понимал: это была уже совсем другая Татьяна.

Её взгляд скользил по мне – медленно, оценивающе, как в первый раз, когда я вошёл в этот кабинет. Но теперь в нём не было холода. Только ожидание. Только предвкушение. И только та самая искра, которая заставляла моё сердце биться чаще, а «дружка» – просыпаться, даже когда он, казалось, уже ни на что не был способен.

– Знаешь, что мне в тебе нравится? – произнесла она, и её голос стал ниже, интимнее. – Ты никогда не опаздываешь на то, что для меня действительно важно. И сейчас мне важно, чтобы ты сделал мне приятно. Прямо сейчас.

После своих слов она не двинулась с места, но её глаза – те самые, в которых сейчас плескалось что-то хищное и голодное, – выдавали её с головой.

– С удовольствием, – произнес я и сделал последний шаг, остановившись прямо перед ней.

И уже зная, что от меня требуется, я собирался опуститься вниз, но она резко подалась вперёд, взяла моё лицо в ладони и поцеловала. Не нежно, не осторожно – властно, глубоко, со всей той сдерживаемой страстью, которая, казалось, копилась в ней всё утро.

Её язык скользнул в мой рот – требовательно, нагло, – и я ответил тем же, чувствуя, как по телу разливается знакомый жар. Поцелуй был долгим, сочным, с тем самым привкусом власти, который я узнал бы из тысячи. Она не отдавала – она брала.

Потом она резко прервала поцелуй, и её ладонь скользнула с моей щеки на затылок, пальцы слегка сжали волосы, и она надавила – мягко, но настойчиво, направляя меня вниз.

Я сразу понял – пора приступать к делу.

И затем, не дожидаясь, пока я спущусь, она приподнялась – плавно, грациозно – и повернулась ко мне спиной. Её пальцы скользнули к застёжке брюк, опустили молнию, и в следующую секунду тёмная ткань поползла вниз по сочным бёдрам, открывая взгляду бежевые кружевные трусики.

Затем она перешагнула через брюки, оставив их лежать на полу, и, расставив ноги пошире, чуть прогнулась в пояснице, опираясь ладонями о край стола. Трусики натянулись на соблазнительных ягодицах, подчёркивая каждый изгиб, каждую ложбинку, и в этом жесте было столько откровенной, неприкрытой женской власти, что у меня перехватило дыхание.

Она бросила на меня взгляд через плечо – губы приоткрыты, глаза горят – и низко, интимно произнесла:

– Приступай…

Я быстро опустился на колени позади неё, и она ещё чуть раздвинула бёдра в приглашающем жесте. Мои ладони легли на её ягодицы, и я, не теряя времени, подцепил указательными пальцами резинку её трусиков и медленно, почти ритуально потянул их вниз.

Ткань скользнула по бёдрам, открывая взгляду то, что уже было влажным и горячим, и я на секунду замер, просто наслаждаясь этим столь соблазнительным видом.

В голове промелькнула мысль, что этот контраст между строгостью блузки, всё ещё идеально сидящей на её плечах, и полной, откровенной наготой ниже пояса был почти невыносимым. Будто кто-то специально выставил напоказ самую суть этой женщины: власть и похоть, дисциплину и страсть, холод и пламя.

И всё это в одном теле. В одной позе. Прямо передо мной.

Я сглотнул.

Желание доставить ей удовольствие внутри меня неустанно нарастало – горячее, почти животное, требовательное. Оно пульсировало где-то внизу живота, смешиваясь с моим собственным возбуждением, и просило немедленных действий: схватить, впиться и вылизать всё, до чего дотянусь.

Но я сдержал его, потому что спешить сейчас было бы преступлением. Она, конечно, ждала – её дыхание участилось, пальцы сильнее вцепились в край стола, – но я решил, что имею полное право сначала немного её помучить.

В конце концов, она сама учила меня, что ожидание – тоже часть игры, – подумал я. – Так что пусть теперь побудет на моём месте.

Мысль была эгоистичной, но столь сладкой, что я тут же наклонился и прижался губами к внутренней стороне её бедра – чуть выше колена, где кожа была особенно нежной.

Татьяна вздрогнула, и я, сдерживая улыбку, провёл языком вверх, к самой границе, где начиналась ягодица, чувствуя, как под моими губами пробегает мелкая дрожь. Затем переместился выше, к самой ягодице, и поцеловал упругую плоть – сначала легко, почти невесомо, потом с лёгким нажимом, даже чуть прикусил кожу зубами.

Она тут же застонала – низко, гортанно, и этот стон был полон нетерпения.

– Не тяни… – выдохнула она, и в её голосе послышалась та самая командирская нотка, которая обычно заставляла меня подчиняться мгновенно.

Я ухмыльнулся и только после этого приник губами к её влажным и нежным складочкам сзади. Мой язык скользнул по всей длине её щели, собирая влагу, и Татьяна застонала – теперь уже с облегчением и нарастающим удовольствием, – подаваясь назад, навстречу моему лицу.

В этой позе всё ощущалось иначе: глубже, интимнее, почти животно. Я чувствовал её вкус, её жар, её дрожь – и знал её тело уже достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в указаниях.

Еще раз пройдясь языком прямо по её сладенькой дырочке, я подался вперёд и уперся носом прямо в её истекающую соками киску. Запах мгновенно ударил в голову – пряный, возбуждающий, её личный, – и я на секунду замер, просто вдыхая его. Затем высунул язык и потянулся дальше, туда, где от неистового желания пульсировал тугой клитор. Кончик языка коснулся его, и Татьяна тут же вздрогнула и радостно застонала, снова подаваясь назад.

Но это было только начало.

Уже в следующую секунду я начал полизывать эту маленькую спелую вишенку короткими, быстрыми движениями, чувствуя, как она дрожит под моими губами.

Мои ладони всё это время сжимали её сочные ягодицы, наслаждаясь упругостью и теплом. Затем я раздвинул их шире, открывая себе доступ ко всей её влажной, пульсирующей щели, и вернулся языком к самому входу – горячему, истекающему соком.

Потом я напряг язык, сделал его твёрдым и втолкнул внутрь. Затем вытащил и повторил. Я делал это глубоко и ритмично почти так же, как трахал бы её членом – только сейчас это был мой язык.

Татьяна внутри была горячей, тесной и невероятно влажной. Её стоны становились громче, откровеннее, и она уже не сдерживалась – просто отдавалась ощущениям, вжимаясь ягодицами в моё лицо, пока её пальцы впивались в край стола.

Я вдавливал пальцы в её упругие ягодицы, фиксируя её на месте и не давая отстраниться, пока мой язык продолжал врываться в неё – глубоко, ритмично, с той самой животной жадностью, которую она сама во мне разбудила.

Прошла минута, затем другая, а я всё активно чередовал свои куни-техники, пока не почувствовал, как она приближается к оргазму. Я понял это по тому, как её дыхание стало рваным, как мышцы на бёдрах начали мелко подрагивать, и как стоны превратились в одно сплошное, сбивчивое «да-да-да». Я тут же удвоил усилия: язык работал глубоко и быстро, а мои ладони сжимали её ягодицы с такой силой, что на коже наверняка останутся следы.

И когда она наконец сорвалась и начала кончать, благо успела прикрыть свой рот ладонью, иначе бы её оргазм был слишком громким, слишком мощным и слишком протяжным вскриком, который прокатился бы по всему кабинету. А сейчас она стонала в руку, глухо, сдавленно, пока её тело содрогалось в сладких судорогах, а мышцы пульсировали вокруг моего языка.

Я продолжал ласкать её – медленно, нежно, продлевая удовольствие, пока последняя волна не отпустила её и она не ослабла, тяжело дыша и продолжая опираться о стол. Затем я начал подниматься. Медленно. Не торопясь. Позволяя губам скользить по её разгорячённой коже – сначала по внутренней стороне бедра, всё ещё влажной и дрожащей, потом выше, к ягодице, оставляя на ней лёгкий, почти невесомый поцелуй.

Она вздрогнула, и дыхание снова сбилось на секунду.

Когда я выпрямился, прижался к её спине, обнял, и мои ладони легли на её грудь, всё ещё прикрытую тонкой тканью блузки. Соски были твёрдыми, острыми – я почувствовал их даже через ткань. Затем скользнул губами по её шее – туда, где бился пульс, где пахло её духами и потом, где она была особенно беззащитной.

Татьяна откинула голову мне на плечо и на несколько секунд просто замерла, позволяя мне держать её. Потом она медленно развернулась ко мне, и я увидел, как её лицо раскраснелось, причёска чуть растрепалась, а на губах играла та самая сытая, довольная улыбка, которую я видел уже не раз. Но сегодня в ней было что-то ещё. Что-то более… глубокое.

Спустя мгновение этой эйфории, она развернулась и подалась вперёд, после чего поцеловала меня – легко, почти невесомо, просто коснувшись губ.

– Спасибо, – прошептала она. – Мне это было нужно.

– Всегда рад, – ответил я, и это была чистая правда.

Она улыбнулась шире и, наклонившись, подхватила с пола свои брюки. Натянула их быстрым, привычным движением, затем поправила блузку и надела пиджак. Я наблюдал за тем, как она возвращает себе свой привычный облик – броня вставала на место, пластина за пластиной.

Но теперь-то я знал, что под ней.

– Всё, можешь идти отдыхать, – сказала она, поправляя причёску перед зеркалом на стене. – Мне сейчас нужно будет уехать. Но потом, если и ты захочешь… то и я рада буду сделать тебе хорошо.

Я кивнул и сказал: «Я уже хочу». Она улыбнулась и прошептала: «Позже». И когда я уже собирался развернуться, услышал:

– Да, кстати, – произнесла она, всё ещё тяжело дыша, и потянулась к ящику стола, затем вытащила из него небольшой конверт и протянула мне. – Держи. Твоя зарплата. – я взял конверт. – Здесь семнадцать тысяч, – добавила она, глядя мне прямо в глаза. – И, если что, – она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени, – … это никак не связано с тем, что только что было.

– Конечно, – ответил я, и в голове я понимал, что это правда, но, судя по её виду и глазам, а особенно хитрой довольной улыбке, это будто была приятная, сладкая ложь.

– А теперь иди, – сказала она, возвращаясь к своим бумагам.

Я кивнул и вышел, прижимая конверт к груди.

Семнадцать тысяч… – пролетело в голове. – … моя первая зарплата в «Ледовой Короне». Честно… заработанная.

Я шёл по коридору, машинально постукивая конвертом по ладони, и мысли потекли в практическое русло.

Первым делом – долги. По мелочи набиралось прилично, и теперь, с семнадцатью тысячами в кармане, я наконец мог расплатиться и больше не делать вид, что забыл кошелёк в другой куртке.

Потом – пропитание. Надо бы закупиться нормально и кофе прикупить получше, не тот растворимый порошок, который я по утрам завариваю с чувством, будто пью разведённый асфальт.

О, кстати, о еде: надо бы чего-нибудь перекусить прямо сейчас, пока перерыв.

Желудок напомнил о себе глухим урчанием, ведь с самого утра, кроме завтрака у Татьяны, с которого прошло уже пол рабочего дня, во рту не было ни крошки.

Но где-то на полпути к кабинету я вдруг осознал: голод – это не единственное, что меня сейчас беспокоит. Совсем не единственное. Возбуждение, которое я старательно давил всё то время, пока стоял на коленях перед Татьяной, никуда не делось.

Оно просто затаилось, как зверь в засаде, а теперь снова подняло голову. Член всё ещё был твёрдым – не так откровенно, как минуту назад, но достаточно, чтобы напоминать о себе при каждом шаге.

Тело требовало разрядки. Не еды. Не отдыха. А именно разрядки.

Я сжал конверт в руке и понял: до кабинета я, может, и дойду. Но усидеть там, просто глядя в стену и дожидаясь вечерней встречи с Ириной, будет почти невозможно. Мысли заметались, и я вспомнил о Свете, которая, по её же словам, всегда меня ждала.

Решение было принято моментально, и ноги уже сами несли меня к этой знойной секретарше. Я уже предвкушал, как через минуту окажусь рядом с ней, и всё повторится: её губы, её руки и её тихие стоны.

Я свернул в главный холл, уже представляя, как она поднимет на меня глаза, как улыбается и как снова расстёгивает пару пуговиц блузки, и…

Замер.

У стойки администратора помимо Светы стояли еще трое. Высокий мужик с профессиональной камерой на плече, девушка с планшетом в руках и микрофоном на тонком штативе и… тот самый журналист, который ещё в первую мою неделю приезжал в «Корону» с идеей снять рекламный сюжет.

Млять… – бахнуло в голове. – Походу, моя разрядка… серьезно так откладывается.

Глава 14

Рука помощи

Это же… тот! Как там его… блин? Сергей Низович? – вспомнил я. – Журналист, желающий снять в этих стенах рекламный сюжет. Чёрт, а я ведь, когда он приехал, впал в панику, боясь, что меня заснимут со стояком. И вот он снова здесь.

– … и потом перейдём в зал, – говорил он Свете, которая с абсолютно невозмутимым лицом что-то записывала в ежедневнике. – Свет у вас тут отличный, думаю, будем снимать без дополнительного освещения.

– Без дополнительного? – девушка с планшетом, стоявшая чуть позади оператора, подняла глаза от экрана. Вид у неё был такой, будто она только что услышала, что земля треугольная. – Сергей, ты серьёзно? Отражения ото льда, блики, тени от бортиков – тут даже с допами морока, а без них мы получим брак в половине кадров. И не забывай про баланс белого – тут окна с одной стороны, искусственный свет с другой, без софтбоксов будет полная ерунда.

Низович на секунду замер, переваривая, а потом закивал с таким видом, будто именно это он и имел в виду с самого начала:

– Да-да, конечно, делайте всё, что нужно. Вы здесь главные по картинке, а я – по тексту и сюжету. – он снова повернулся к Свете, на мгновение замер, будто собираясь с мыслями, и продолжил уже совсем другим тоном: – А где Татьяна Викторовна? Надеюсь, она еще не уехала на обед?

– Она у себя, – ответила Света с дежурной улыбкой на лице, – сейчас позвоню. Минутку.

Она подняла трубку и начала нажимать на кнопочки телефона, а я так и стоял у входа в холл, как вкопанный, и чувствовал, как возбуждение стремительно сменяется совсем другим чувством. Не паникой, нет. Скорее – острым желанием оказаться где угодно, только не здесь.

Мой стояк, к счастью, уже почти утих, но сама ситуация – съёмочная группа в «Короне» – не сулила ничего хорошего. Я слишком хорошо помнил, чем закончился мой прошлый контакт с прессой: паника, потные ладони и страх предстать в неприглядном виде во время съёмок.

Сегодня подобное чувство тоже было, и пускай уже не пугающее, но точно настораживающее. Можно сказать, чутье, что что-то да пойдёт не так во время съёмок. Всё-таки я не уверен, что, например, Ирина будет себя вести нормально и прилично и не скажет, не подумав, что-нибудь такое, что потом будет во всех новостях.

Лучше бы мне просто не попадаться никому на глаза, – заключил я и уже собрался тихо ретироваться в коридор, но не успел: Низович меня заметил и окликнул.

– О! – он вдруг повернулся и вскинул руку в приветственном жесте. – Алексей, кажется? Подходите, подходите! Вы же массажист? Помню вас по прошлому визиту!

Я на мгновение замер на полпути к спасительному коридору и мысленно застонал, а затем медленно, стараясь сохранять максимально непринуждённый вид, направился к ним.

– Да, он самый, – ответил я нейтрально, чуть повысив голос. – Здравствуйте.

– Рад вас видеть! – Низович просиял. – Мы тут как раз набрасываем план. И нам очень пригодится мнение человека, который работает с девочками… как бы это сказать… на самом телесном уровне.

Я чуть не поперхнулся воздухом.

«На самом телесном уровне»? Ага… знал бы ты, насколько телесном. Нет. Ему точно нельзя об этом знать.

– Взаимно, – выдавил я и, остановившись где-то в метре от них, добавил: – Но не думаю, что смогу помочь… в составлении сюжета, я в таком не разбираюсь.

– Ничего страшного! – Низович улыбнулся широко и открыто, явно не заметив моего внутреннего сопротивления. – Вы нам и не нужны как режиссёр. Просто побудьте консультантом по анатомии и общему впечатлению. К примеру, мы набросаем план, а вы скажете – годится или нет. Выслушать мнение каждого в кадре – это всегда плюс.

Ага, конечно… в плюс, млять.

Я человек, который только что мысленно прикидывал, успеет ли он забежать в подсобку до того, как вы тут всё расставите, и просидеть там до самого конца. Нет, я, конечно, польщён предложением, но лучше бы я сейчас был где-нибудь подальше отсюда. Хотя бы в том же кабинете, за закрытой дверью, но вместо этого я, кажется, становлюсь частью съёмочной группы.

Этого мне ещё не хватало, блин.

– Ну, раз только мнение… – начал я, но Низович уже отвернулся к оператору и что-то обсуждал с ним про точки съёмки.

Света тем временем набрала номер Татьяны, но та, судя по её лицу, не отвечала, а затем дверь кабинета в конце коридора открылась, и вскоре из-за угла вышла Татьяна собственной персоной.

Увидев съёмочную группу, она на секунду замерла, и по её лицу пробежала целая гамма эмоций: удивление, мгновенное узнавание, а затем – та самая гримаса, которая бывает у человека, который только что осознал, что напрочь забыл о важной встрече.

Но уже через долю секунды броня была на месте.

– Сергей! – она шагнула вперёд, и её лицо озарилось дежурной, но искренней на вид улыбкой. – Рада вас видеть! Прошу прощения, что не встретила, закрутилась с бумагами. Вы, конечно, как всегда, пунктуальны.

– Татьяна Викторовна! – Низович расплылся в ответной улыбке. – Ничего страшного, мы только приехали. А Света нас прекрасно встретила, чай, кофе – всё предложили.