Текст книги "Лед тронулся, тренер! Но что делать со стояком? Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Некрасов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Но тут в голове стрельнула отрезвляющая мысль.

Чёрт… нельзя же! Я же хотел сделать иначе. Быстро и без этого всего. Просто довести её до оргазма – и всё. Иначе она не отстанет. А если и я захочу получить сладенького, то мы тут застрянем надолго, и кто-нибудь обязательно нас спалит.

Я резко отодвинул голову и поймал её взгляд.

Ирина замерла, часто дыша, а затем я медленно, не прерывая зрительного контакта, поднёс два пальца к губам. Облизал их – влажно, демонстративно – и увидел, как расширяются её зрачки, и как приоткрываются губы в немом предвкушении. Затем я снова впился в её губы поцелуем, и одновременно с этим моя рука скользнула вниз. Пальцы проникли под резинку спортивных штанов, затем под трусики – и я почувствовал, насколько она горячая. И, чёрт возьми, насколько она там мокрая.

Ну ни фига себе! – пронеслось в голове, пока пальцы скользили по влажным складочкам. – Мог и не увлажнять, тут и без того Ниагара.

Я не торопился. Провёл подушечками пальцев по всей длине её щели – медленно, едва касаясь, – и Ирина вздрогнула, закусив губу. Затем обвёл клитор по кругу – раз, другой, третий, – чувствуя, как он набухает и пульсирует под моими пальцами.

Она застонала, и я тут же заглушил этот стон новым поцелуем. Её бёдра подались навстречу, и в следующий миг она уже откровенно тёрлась о мою ладонь, будто пытаясь самостоятельно насадиться на мои пальцы, но я всё ещё медлил. Снова провёл пальцами вниз, к самому входу, собрал влагу и размазал её по складочкам – вверх-вниз, вверх-вниз, – заставляя Ирину дрожать и страстно всхлипывать от удовольствия в мой рот.

– Лёш… – выдохнула она, отрываясь от поцелуя. – Ну пожалуйста…

Я посмотрел на неё. Глаза затуманены, губы приоткрыты, щёки пылают. Она была на грани – и я это видел. И, сжалившись, наконец позволил среднему пальцу скользнуть внутрь. Ирина застонала – на этот раз громче, – и её бёдра подались навстречу, а пальцы вцепились в мои плечи с такой силой, что на коже наверняка останутся следы.

– Ммм… – её стон был приглушён моими губами, когда я снова поцеловал её, но достаточно громким, чтобы я напрягся и прислушался к тишине коридора.

Никого, – мелькнула мысль. – Пока никого.

Я усилил нажим. Большой палец нашёл клитор и начал выписывать круги – медленно, в том самом ритме, который, как я уже знал, сводил её с ума. Ирина дышала всё чаще, её бёдра двигались навстречу моей руке, а из горла вырывались тихие, сдавленные стоны.

– Тише, – прошептал я прямо в её приоткрытые губы, продолжая работать пальцами. – Услышат.

– П-плевать… – выдохнула она, но тут же закусила губу, сдерживая очередной стон.

Мои пальцы скользили внутри неё – горячей, тесной, истекающей соками. Влажные звуки разносились по пустому коридору, смешиваясь с нашим общим, рваным дыханием. Я чувствовал, как её мышцы начинают мелко подрагивать, как бёдра прижимаются ко мне всё сильнее, и понимал, что совсем скоро она взорвётся оргазмом.

«Дружок» в штанах уже болезненно упирался в ширинку, требуя внимания, но я игнорировал его. Сейчас была её очередь. Я хотел видеть, как она кончит. Хотел чувствовать, как её тело содрогается в экстазе из-за моих пальцев.

Я всё ускорялся и ускорялся, и теперь я буквально долбил её пальцами – глубоко, резко, безжалостно, – и с каждым толчком её тело вздрагивало, а из горла вырывались всё более громкие стоны. Ладонь билась о клитор, пальцы входили на всю длину и выходили почти полностью, чтобы через секунду снова вонзиться в эту горячую, истекающую соками дырку.

– Давай, – прошептал я прямо в её приоткрытые губы. – … кончай.

Ирина задышала чаще, её бёдра задвигались навстречу моей руке в каком-то бешеном ритме, а из горла начали вырываться тихие, сдавленные хрипы. И вот в один из таких хрипов она вдруг резко выгнулась дугой, её ногти впились в мои плечи, и она громко и дико застонала. Я тут же снова впился в её губы поцелуем и почувствовал, как её тело содрогается в оргазме.

Мышцы пульсировали вокруг моих пальцев – часто, ритмично, жадно, – а она всё стонала и стонала в мой рот, пока её бёдра продолжали тереться о мою ладонь. Я чувствовал, как волна за волной прокатывается по её телу. Как её спина всё сильнее выгибается дугой, а она вжимается в меня грудью. Как пальцы на моих плечах то сжимаются до боли, то разжимаются, будто она теряет контроль над собственным телом.

Её киска неистово пульсировала вокруг моих пальцев, выжимая из себя последние соки. Казалось, Ирина всё никак не могла остановиться, словно её бёдра уже двигались сами по себе, в каком-то древнем, животном ритме, который был сильнее её. А затем, когда я уже думал, что всё закончилось, она вдруг подалась вперёд и впилась в мои губы.

Это был уже никакой не поцелуй – это было какое-то дикое, голодное нападение, будто она хотела сожрать меня. Её язык стремительно ворвался в мой рот с такой неистовой, почти пугающей жадностью, что я на секунду опешил. Она кусала, облизывала и терзала мои губы с каким-то нечеловеческим исступлением, издавая при этом тихие, гортанные вздохи, больше похожие на рычание.

А потом, в момент, когда я уже начал приходить в себя, она вдруг замедлилась. Её язык – всё ещё горячий, всё ещё дрожащий от возбуждения – медленно, почти нежно провёл по моим губам, собирая остатки нашего общего вкуса. На секунду мне показалось, что буря утихла. Но это была лишь передышка перед новым шквалом. Потому что в следующее мгновение она подалась вперёд и прикусила мою губу.

Сильно. До резкой, пронзительной боли.

– Ай! – я тут же дёрнулся и остановил ласки рукой. – Ты-ы… чего⁈

Но Ирина, кажется, этого всего даже не заметила. Она всё ещё тяжело дышала, привалившись спиной к стене, и продолжала ластиться киской о мою ладонь – уже сама, уже медленно и лениво, будто не желая отпускать последние отголоски оргазма. Её глаза были закрыты, на лице застыло выражение абсолютного, ничем не замутнённого блаженства.

Я улыбнулся, глядя на неё, и так и не осмелился убрать руку или что-то сказать, прерывать её в таком состоянии казалось непростительным и бесчеловечным поступком.

Ирина продолжала так делать еще с минуту, как вдруг она снова вздрогнула. Её тело пронзила короткая, но мощная судорога – отголосок только что пережитого оргазма. Она тихо вскрикнула и прижалась ко мне сильнее, а затем её глаза медленно открылись, и она посмотрела на меня пьяным, затуманенным взглядом.

– Умх… ох… Лёш… – выдохнула она. – Как же я сильно… – её взгляд скользнул вниз, и она замерла. Я проследил за ним и увидел то же, что и она: её штанишки были мокрыми. Не просто влажными, а мокрыми насквозь, с тёмным пятном, расползающимся по ткани. – Блин! – она прикусила губу, и в её голосе прозвучала смесь досады и смущения. – Чёрт, нужно быстро переодеться!

Она огляделась, заметила свою спортивную сумку, брошенную у стены, и быстро присела на корточки. Расстегнула молнию и начала копаться внутри. Я стоял рядом, продолжая прислушиваться к звукам в коридоре.

Всё ещё никого.

Ирина тем временем вытащила из сумки шорты – те самые, в которых она обычно ходила на тренировки, – и, не теряя времени, стянула с себя мокрые штаны. Затем, к моему удивлению, она подцепила большими пальцами резинку трусиков и одним плавным движением стянула и их.

– А трусики обязательно было снимать? – спросил я, глядя, как обнажаются её стройные бёдра.

– Конечно, – она усмехнулась и выпрямилась, держа трусики в руке. – Они же насквозь мокрые.

Она подкинула их мне, и я поймал их на лету. Ткань была тёплой, влажной и… чёрт возьми, она была просто пропитана ею. Я невольно сжал их в кулаке, чувствуя, как между пальцами проступает влага, и в тот же момент уловил запах – её запах, терпкий, возбуждающий, сводящий с ума.

– Да и потом… – её глаза озорно блеснули. – … а как бы я показала тебе это?

Она резко повернулась ко мне спиной, наклонилась и раздвинула ягодицы руками.

Я замер.

Прямо передо мной появились две невероятно аппетитные дырочки. Одна – всё ещё влажная, блестящая от соков, розовая и манящая. Вторая – тугая, аккуратная звёздочка, которая пульсировала в такт её дыханию.

Член отреагировал мгновенно, и я почувствовал, как он упирается в ширинку с такой силой, что, кажется, ещё немного – и молния не выдержит.

Ну капец… вот бы! – пронеслось в голове, и я уже мысленно представил, как вхожу в неё – сначала в одну, потом… – Чёрт, нет… нельзя-я-я-я. Мы же в коридоре. В любую секунду кто-то может зайти или услышать. Тут ведь эти съёмки… И дядя Витя… И Татьяна… И все остальные… Млять, млять, млять!

Ирина, будто прочитав мои мысли – или, скорее, заметив мой остекленевший взгляд и выпирающий бугор на штанах, – усмехнулась и выпрямилась.

Затем она вытащила из сумки пачку влажных салфеток и быстро, деловито вытерлась.

– Так… теперь сухие трусики… – она покопалась в сумке, снова посветив своими дырочками, и извлекла свежую пару – простые спортивные, без кружев и вызовов. Натянула их, затем шорты и снова выпрямилась, пригладила волосы и оглядела себя. – Фух, как новенькая.

Я всё ещё стоял с её мокрыми трусиками в одной руке и с каменным членом в штанах, когда она скользнула ближе и накрыла ладонью мой пах.

– Мммм… какой у тебя там крепкий стояк… – прошептала она, чуть сжимая пальцы.

Я замер, чувствуя, как её горячая ладонь оглаживает напряжённую плоть через ткань джинсов. Она провела языком по губам – медленно, влажно, – и на секунду я подумал, что сейчас она всё-таки сделает это. Опустится на колени. Расстегнёт ширинку. И плевать, где мы.

Но она вдруг вздохнула и убрала руку.

– Прости, Лёш… – её голос был полон искреннего сожаления. – Мне кажется, я уже не смогу помочь тебе. – она снова облизнула губки и тихо добавила: – Не смогу.

Я открыл рот, чтобы ответить, но она вдруг опустила взгляд на трусики в моей руке и улыбнулась – той самой хитрой, дерзкой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.

– Но зато… – она сделала паузу, подмигнула и закончила: – … разрешаю оставить их себе.

Я моргнул, не успев осознать услышанное, а она уже подхватила с пола сумку и, бросив на меня короткий, озорной взгляд, побежала по коридору. Её шаги стихли за поворотом, а я остался стоять на месте, всё ещё сжимая в кулаке влажную ткань.

Прошло несколько секунд, прежде чем я смог выдохнуть и посмотреть на мокрющие трусики.

Млять… – пронеслось в голове. – Это надо спрятать. Но куда? Не в карман же… они такие мокрые, что через минуту на джинсах будет пятно. Чёрт…

Я беспомощно огляделся и затем пробормотал:

– Чёрт… чёрт-чёрт-чёрт!

Я судорожно соображал, но в голову ничего не приходило. Пока всё-таки не пришло, и я не взял трусики покрепче в руки. Затем я сложил их в несколько раз и принялся скручивать – туго, методично, выжимая лишнюю влагу.

Тоненькая струйка соков полилась вниз, сверкнув в тусклом свете лампы. Затем сорвалось ещё несколько капель, оставив тёмные точки на полу, и я машинально сглотнул, провожая их взглядом.

В голове пронеслась глупая, извращенная мысль подхватить парочку пальцем и попробовать, но я одёрнул себя. Однако через секунду всё же не удержался – поднёс скрученные трусики к лицу и вдохнул. Терпкий, густой, сводящий с ума запах резко ударил в нос, и член, который только-только начал успокаиваться, снова подал признаки жизни.

Млять, Орлов, ты совсем уже… – я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и просто сунул этот мокрый комок поглубже в карман джинсов. – Теперь самое главное – не встретить никого по пути, – пронеслось в голове, и спустя несколько нервных минут я в быстром темпе добрался до двери, и, к моему счастью, в кабинете никого не было.

Вытащил трусики из кармана – они уже успели оставить там небольшое влажное пятно – и принялся искать укрытие.

Шкафчик с маслами? Под полотенца? Под столом? Нет, всё это тупость…

В итоге я просто сунул трусики в самый дальний угол пустого ящика и с облегчением захлопнул его.

Всё. Теперь можно выдохнуть. Но нервяк от всей этой ситуации, конечно, остался. И стояк тоже.

Я просидел в кабинете ещё минут пять, пытаясь унять сердцебиение и привести мысли в порядок. Трусики Ирины были надёжно припрятаны в ящик, стояк постепенно утих, а разум, хоть и с неохотой, возвращался в рабочее русло.

Всё, Орлов, тебе пора возвращаться к работе. Ты, вообще-то, массажист, а не секс-терминатор по вызову. Хотя… судя по последним событиям, одно другому не мешает.

Я усмехнулся, поправил футболку и вышел из кабинета.

Уже закрывая дверь, я бросил последний взгляд на ящик, где покоился мой «трофей».

Главное – не забыть их здесь, – мелькнула мысль. – Не знаю, конечно, что я буду с ними делать, но… думаю, как-нибудь да пригодятся. Не выбрасывать же… столь ценный подарок.

Прикрыв дверь до конца, я развернулся и направился к ледовой арене.

Пора было узнать, что там происходит. А то в коридорах – никого, а тишина стоит такая, будто все просто испарились. Только где-то вдалеке слышался приглушённый гул голосов.

Спустя несколько секунд я поймал себя на мысли, что «Ледовая Корона» сейчас ощущалась иначе. Словно здание само по себе готовилось к чему-то важному.

У входа на арену я заметил Низовича. Он стоял с Леной и оператором и, активно жестикулируя, что-то объяснял про точку съёмки. Рядом с ним, скрестив руки на груди, стояла Татьяна. Она слушала молча, изредка кивая, и выглядела при этом как генерал перед решающей битвой – сосредоточенная, собранная, готовая в любой момент отдать приказ.

Чуть поодаль, у бортика, стояла Елена Захарова. Заметив меня, она едва заметно кивнула – коротко, сдержанно, но в этом жесте была какая-то… теплота. Или мне просто так показалось.

А вот дяди Вити нигде не было. Я обвёл глазами арену, потом холл за стеклянными дверями – пусто.

Видимо, он уже уехал, – решил я. – Ну да, он же говорил, что поедет домой после того, как обсудит детали с журналистами. Обсудил – и поехал. И даже не попрощался. Хотя… может, оно и к лучшему. После нашего разговора мне нужно было время, чтобы переварить всё услышанное. Особенно ту часть, где он намекал на свои «ошибки молодости».

Я прошёл к своему обычному месту у бортика – туда, где я всегда стоял во время тренировок девушек на льду, – и облокотился на ограждение.

Низович в этот момент всё продолжал что-то втолковывать своей команде, и я прислушался.

– Значит так: сначала общие планы арены и девочек на разминке, потом – крупным планом элементы. И ради бога, Игорь, не смазывай кадры, как в прошлый раз. Лена, держи микрофон ближе к бортику, мне нужен звук лезвий – этот хруст, понимаешь? Зритель должен слышать лёд. А как тут закончим, нам еще за вечер нужно будет отсмотреть кадры и выбрать лучшие для основных съёмок. Вопросы?

Лена и оператор переглянулись и дружно замотали головами – мол, никаких вопросов, всё ясно. Татьяна, стоявшая чуть в стороне, даже не пошевелилась. Её взгляд был устремлён куда-то на лёд, а руки скрещены на груди в привычном жесте – она выглядела так, будто этот разговор её вообще не касался.

Вскоре под ожидание всех присутствующих на лёд одна за другой начали выходить фигуристки.

Первой, разумеется, появилась Ирина. Она вылетела на арену так, будто только и ждала, когда на неё направят камеру. Яркая, дерзкая, с сияющими довольными глазами – она была в своей стихии. Она скользнула к центру катка и тут же начала разминку – быструю, резкую, с элементами, которые она явно вставляла специально для появившихся зрителей.

Низович, увидев её, тут же оживился.

– Снимаем! – скомандовал он оператору, и тот вскинул камеру на плечо. – Ирина, можете сделать ещё один прокат? Только помедленнее, чтобы мы успели снять с разных ракурсов.

– Медленнее? – Ирина усмехнулась и озорно сверкнула глазами. – Конечно! Без проблем!

Она оттолкнулась и понеслась по льду – сначала простой шаг, потом ускорение, потом прыжок. Я засмотрелся. Она двигалась так, будто лёд был её родной стихией – плавно, мощно, с какой-то животной грацией. И при этом, чёрт возьми, умудрялась позировать. Она точно знала, где стоит камера, и каждый раз, пролетая мимо, бросала в объектив короткий, дерзкий взгляд.

Низович был в восторге.

– Великолепно! – бормотал он, делая пометки в блокноте. – Просто великолепно. Эта девочка – прирождённая звезда.

– Согласен, – буркнул я себе под нос, не отрывая взгляда от Ирины.

Ещё бы мне не быть согласным… – подумал я и усмехнулся. – Ведь мои пальчики только что побывали «ёлкой» для этой звезды с её трусиками в качестве мишуры.

Интересно, а как бы зрители отреагировали, узнай они всю правду? – мелькнула вдруг мысль, и я с трудом сдержал смешок. – Узнай Низович, чем на самом деле занимается массажист «Ледовой Короны» в перерывах, он бы, наверное, забыл про свой дурацкий сюжет и начал снимать уже совсем другое кино.

Так и вижу название… «Интимное закулисье ледового дворца: эксклюзивные кадры с участием восходящих звёзд фигурного катания, которые, как выяснилось, любят покататься не только на льду». Да уж… рейтинг бы, наверно, просто зашкаливал. А я потом стал бы звездой всех анонимных форумов, где обсуждают, как низко пали современные фигуристки и как баснословно повезло одному массажисту.

Чёрт… а ведь это совсем не смешно, если вдуматься. Ведь я прекрасно знаю, какими безумными бывают фанаты…

Млять! А ведь правда!

Допустить утечку всего этого компромата нельзя ни в коем случае! Если хоть один скелет вывалится из шкафа, моя жизнь превратится в реалити-шоу с очень высокими ставками. И очень коротким сезоном. Один эпизод – и титры. Фанаты Ирины захотят меня кастрировать и поджечь. Фанаты Алисы – заморозить и разбить. А поклонники Софьи… да у неё, наверное, самые тихие фанаты, но и они, узнав, что я видел её грудь, тут же захотят мне глаза выколоть. И это я ещё молчу про Татьяну. У неё, конечно, фанатов меньше, но зато она сама может организовать мне такие проблемы, что никакие форумы не понадобятся.

Алиса вышла на лёд следующей, чем спасла меня от падения в яму параноидальных размышлений, из которой, кажется, не было выхода.

Хотя… какой, к чёрту, выход? Я уже в ней живу. Прописался. Можно сказать, оформил ипотеку под, млять, просто грабительские проценты.

В отличие от Ирины, Алиса появилась тихо и незаметно. Просто скользнула на арену сбоку, пока все смотрели на рыжую бестию, и начала разминку в дальнем углу. Никакой показухи. Никаких лишних движений. Только лёд, только техника, только работа.

Но когда Низович перевёл камеру на неё, я увидел, как он замер. Потому что Алиса в движении – это было совсем другое зрелище. Если Ирина брала энергией и напором, то Алиса – чистотой линий. Каждое её движение было выверено до миллиметра, каждая поза – хоть сейчас на обложку. Она каталась так, будто весь мир вокруг исчез, и осталась только она, музыка и лёд.

– Потрясающе, – прошептал Низович. – Совершенно другой стиль, но тоже… завораживает.

Я покосился на Елену.

Она стояла у бортика и смотрела на дочь с выражением, которое я не мог расшифровать. Гордость? Да, безусловно. Но к ней примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на тихую, глубокую печаль.

Интересно, о чём она сейчас думает? – пронеслось в голове. – После всего, что она сказала в кафе… после того, как призналась, что боится, что Алиса её ненавидит… Наверное, каждый раз, когда дочь выходит на лёд, Елена видит не просто спортсменку, а результат своих трудов. И, возможно, свою самую большую ошибку. Или самую большую любовь. Или и то, и другое одновременно. Чёрт… сложно, наверное, смотреть на ребёнка и не знать, счастлив ли он из-за тебя или вопреки тебе. – я отвёл взгляд и снова уставился на лёд. – Не стоит об этом слишком много думать. Не моё всё-таки дело.

Софья появилась последней.

Она вышла на лёд осторожно, будто ступая по тонкому стеклу, и начала разминку в стороне от камер. В отличие от Ирины, она будто избегала объектива. И в отличие от Алисы, в ней не было той магической грации. Она каталась… нормально. Просто нормально. Без блеска, без фейерверков, но и без ошибок.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Потому что она выглядела так, будто её здесь нет. Будто она где-то далеко, в своих мыслях, и всё, что происходит на льду, – просто механическое повторение заученных движений.

Низович, однако, думал иначе.

– О! Это же Софья! Отлично, отлично! – оживился он и обернулся к оператору. – Игорь, давай её тоже снимай! Смотри, какая пластика, какая лёгкость! Давай-давай, бери крупным планом!

Оператор развернул камеру. Софья, заметив это, словно ожила. Её спина выпрямилась, движения стали увереннее, и она начала свой прокат – плавно, грациозно, выкладываясь по полной. На секунду мне даже показалось, что сейчас всё будет иначе, что она наконец-то покажет себя во всей красе.

Она разогналась, готовясь к каскаду, и в этот самый момент Низович вдруг заорал:

– Туда! Туда! Быстро камеру на Алису! Снимай, снимай, не упусти!

Я на секунду задержал взгляд на Софье.

Она ещё держала финальную позу перед заходом на каскад – спина прямая, руки вскинуты, подбородок гордо поднят, – будто камера всё ещё смотрела именно на неё. А потом, когда оператор развернул объектив в сторону Алисы, плечи Софьи медленно опустились, а руки упали вдоль тела – как у марионетки, которой обрезали нити.

Она так и не прыгнула. И я перевёл взгляд на другой конец арены.

Алиса в этот момент выходила из сложнейшего вращения – идеального, без единой помарки, – и тут же, без паузы, ушла в прыжок. Приём был чистый, прозрачный, как стекло. Приземлилась она так мягко, что лёд даже не скрипнул. А в момент приземления она слегка, едва заметно, улыбнулась.

Я перевёл взгляд на Елену.

Она улыбалась – гордо, почти счастливо, – и в этой улыбке не было больше ни тени той печали, что я видел раньше. Только радость. Только гордость за дочь.

А потом я посмотрел на Софью.

Она стояла на льду, опустив руки, и смотрела туда, где только что сияла Алиса. Её каскад остался незаконченным. Её момент – украденным. На лице застыло выражение, от которого у меня внутри всё перевернулось и сменилось смесью разочарования, горечи и какого-то тихого, привычного смирения. Она не закатила истерику, не топнула ногой, даже не вздохнула громко. Просто стояла и смотрела, как чужая слава в очередной раз проходит мимо неё.

Чёрт… – пронеслось в голове. – Она ведь только что расцвела перед камерой, а он, зараза, переключился на Алису. И ведь никто даже не заметил. Никто, кроме меня.

Млять, как же это, должно быть, больно – всегда быть второй, если не третьей. Всегда на подхвате. Всегда «командный игрок», которым можно пожертвовать ради звезды.

Я знал, каково это.

Всю свою жизнь я был где-то посередине. Не лучший студент в потоке, не самый популярный парень в общаге, не тот, на кого оборачиваются девушки. Просто обычный. Просто средний. И я отлично помнил это чувство – когда ты стараешься, выкладываешься по полной, а мир просто проходит мимо, потому что уже выбрал себе других героев.

Я смотрел на неё и видел самого себя перед тем, как всё круто изменилось. Наверное, поэтому меня так и задело то, что случилось с Софьей.

Низович тем временем уже захлопнул блокнот, удовлетворившись тем, что успел запечатлеть главную звезду, и махнул оператору – переключайся обратно на Ирину, она как раз заходила на новый каскад. Софья же медленно, очень медленно покатилась к дальнему бортику, и её лицо снова стало тем самым – отсутствующим, пустым, будто она уже давно была не здесь.

Тренировка девушек продолжалась ещё около часа.

Они отрабатывали элементы, Низович и оператор снимали их с разных ракурсов, а Лена делала пометки в планшете. Я же просто стоял и наблюдал, пытаясь уложить в голове всё, что произошло за это утро, после того как я переступил порог этих… иногда приносящих столько боли стен.

Возвращения долга Татьяне и первая зарплата. Света с её складом и играми под столом. Дядя Витя с его предупреждениями и загадочным прошлым. Елена с её неожиданной откровенностью в кафе. Ирина с её вечным огнём и мокрыми трусиками в моём кармане. И теперь ещё и съёмки, которые грозили превратить мой кабинет в телестудию.

А где-то там, за кадром, оставалась Софья – со своей украденной минутой славы и лицом, на котором застыло прямо-таки колющее душу смирение.

Софья…

Я пытался отогнать мысли о ней весь последний час – слишком уж это было тяжело, – но они всё равно возвращались, словно вода в протекающей лодке: сколько ни вычерпывай, всё равно наберётся.

Я вижу твои амбиции, Софья. И, скорее всего, не только я. Но соревновательный спорт – штука неприятная и даже жестокая. Если нет таланта – чаще всего нет и будущего. Это как лотерея, только билеты продают не за деньги, а за годы тренировок. И не всем везёт. Далеко не всем.

Главное тут, как мне кажется, – это не погрязнуть и не утонуть в мыслях о плохом, а стараться видеть и замечать хорошее. Она ведь молодец. Пускай не первая, но она хороша. И я уверен: если будет продолжать, не зацикливаясь на мелких неудачах – вот как с этим украденным моментом, – то своё место в спорте она обязательно найдёт.

А вот если зациклится…

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. В конце концов, я не психолог и не тренер. Я просто массажист. И моё дело – мышцы, а не души. По крайней мере, официально.

Через несколько минут Татьяна объявила конец тренировки, и девушки потянулись к бортику, а Низович, подошёл ко мне.

– Алексей, я хотел обсудить с вами детали съёмок массажа, – сказал он, понизив голос.

Я напрягся, но ответил спокойно:

– Да, конечно… а что за детали?

– Мы с Татьяной Викторовной обсудили, – он зачем-то оглянулся, будто проверяя, не подслушивает ли кто, – и решили, что снимем все три сеанса. По одному с каждой фигуристкой. Но есть нюанс. Девушки сами решат, хотят ли они участвовать. И мы, само собой, не будем настаивать.

– Это правильно, – кивнул я, чувствуя, как внутри всё сжимается от одной только мысли о том, что придётся делать массаж перед камерой. – На них лучше не давить.

– Согласен-согласен, – закивал он. – И если вы не против, – произнес он осторожно, – … то давайте прямо сейчас подойдем к девочкам и сразу их спросим.

Я лишь коротко кивнул на его предложение, так как не смог подобрать слов, чтобы отказаться и свалить.

И вот мы уже вместе затопали к скамейке у бортика, где фигуристки переводили дух после тренировки, одновременно с этим выслушивая комментарии от Татьяны.

Ирина сидела, разминая плечи, Алиса пила воду, а Софья, отвернувшись, копалась в сумке.

Низович, не теряя времени, объявил:

– Девочки, у меня к вам небольшой вопрос. Мы планируем сегодня и завтра снять несколько коротких сцен с массажем. Кто из вас согласен участвовать? Сразу скажу – дело добровольное, никакого давления. Но в то же время и очень важное для развития и популярности как школы, так и для вас самих.

Первой ответила Софья.

Она подняла голову, посмотрела на меня, потом на Низовича и тихо, но твёрдо сказала:

– Я отказываюсь.

Я заметил, как её пальцы, державшие лямку сумки, побелели. Казалось, что сейчас она не просто стеснялась камер. Теперь она боялась их.

– Хорошо, – Низович кивнул, поджав губы, и перевёл взгляд на Ирину. – А вы, Ирина?

Ирина усмехнулась и бросила на меня короткий, озорной взгляд.

– Я подумаю, – сказала она и, заметив, как Низович чуть нахмурился, с лёгкой улыбкой добавила: – Серьёзно, дайте мне время! Это же не просто «да» или «нет». Это надо обдумать. Что надеть, как лечь, о чём молчать…

Лицо Низовича вытянулось.

Он явно понял, что прямо сейчас теряет одну из главных звёзд своего сюжета, и уже открыл рот, чтобы что-то возразить, но Ирина вдруг звонко рассмеялась и всплеснула руками.

– Ой, знаете! – она сверкнула глазами. – Я уже подумала. И, конечно, я буду участвовать! Нельзя же такое пропустить. Тем более, – она бросила на меня ещё один короткий взгляд, – у нас лучший массажист в мире. Пусть все видят, как он меня мнёт.

Низович просиял так, будто ему только что вручили журналистскую премию, и совершенно не заметил тени двусмысленности в словах Ирины. Затем он сразу же перевёл взгляд на Алису. Но прежде чем успел задать вопрос, откуда-то сбоку раздался голос Елены Захаровой.

– Подождите! – она подошла к нам быстрым, решительным шагом и встала рядом с дочерью. – Алиса, – она посмотрела на дочь, и в её голосе прозвучало что-то новое – не приказ, а скорее вопрос, – … ты сама хочешь этого? Хочешь участвовать?

Я удивлённо покосился на Елену.

Ещё недавно она бы просто поставила дочь перед фактом, не спрашивая её мнения. А теперь… теперь она спрашивала. Неужели наш разговор в кафе действительно что-то изменил и повлиял на неё и на её отношения с дочерью?

Алиса замерла. Было видно, что она не ожидала вопроса. Она посмотрела на мать долгим, изучающим взглядом, будто пыталась понять, что скрывается за этим непривычным проявлением заботы.

Затем она перевела взгляд на меня, потом на Низовича и наконец ответила:

– Да. Я буду участвовать.

Елена улыбнулась – мягко, почти нежно, – и кивнула.

– Отлично! – Низович просиял. – Значит, Алиса участвует.

И тут случилось то, чего я не ожидал.

Софья, которая ещё минуту назад твёрдо отказывалась, вдруг подняла голову и тихо сказала:

– Я… передумала… Я… я тоже согласна.

Я удивлённо посмотрел на неё. Она встретила мой взгляд и тут же отвела глаза. В этом движении было что-то странное, что-то, что я не смог понять.

– Вот и замечательно! – Низович тут же снова засиял, причем еще ярче, чем прежде. – Значит, участвуют все трое!

Он кивнул и, сделав ещё пару пометок в блокноте, отошёл к оператору. Татьяна, которая всё это время стояла чуть в стороне, бросила на меня быстрый взгляд и направилась к выходу с арены.

– Я в кабинет, – сказала она, проходя мимо. – Скоро вернусь. А ты, – она на секунду задержалась, – будь готов. Скоро начнём.

Я кивнул и проводил её взглядом.

Да буду, буду… – пронеслось в голове, и я усмехнулся. – Попробую, во всяком случае.

Низович тем временем уже командовал своей группой.

– Оборудование – в кабинет массажиста! – распорядился он. – Лена, проверь свет. Игорь, камеру ставь у стены, чтобы не мешала. И приготовьте микрофон, нужно будет записать комментарии, вздохи, охи и всё прочее.

Я смотрел на эту суету и чувствовал, как внутри нарастает знакомое чувство паники. Но теперь к нему примешивалось что-то новое. Что-то похожее на… азарт?

Ну что ж, Орлов… ты хотел быть профессионалом. Хотел, чтобы тебя ценили за работу. Вот он, твой шанс. Экзамен перед камерами, перед начальством, перед матерью твоей клиентки. И если ты сейчас провалишься – всё, о чём ты мечтал, накроется медным тазом. Но если справишься… может быть даже хуже.