Текст книги "В огне государственного катаклизма"

Автор книги: Игорь Бунич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

Узнав об этом, Временное Правительство поручило трудную задачу приведения в исполнение своего постановления генералу Алексееву, находившемуся в Петрограде «не у дел».

Генерал Алексеев, получив от Временного Правительства заверение, что жизнь генерала Корнилова и его сотрудников не будет подвергнута опасности, взял на себя эту задачу, дабы сколь возможно «смягчить» последствия этого погибшего дела.

После переговоров генерала Алексеева с генералом Корниловым и преданными ему частями, было решено, что генерал Корнилов и его сотрудники будут «заключены» под стражей текинского дивизиона в одной из гостиниц Могилева. По приведении этого решения в исполнение Корниловский полк ежедневно проходил мимо этой гостиницы парадным маршем, приветствуя своего вождя.

Вскоре затем могилевские «узники» были переведены в Быхов, где их так же, как в Могилеве, «караулил» текинский дивизион.

После большевистской революции Л. Г. Корнилов ушел из своей «тюрьмы» и, став во главе своих «тюремщиков» – верных ему текинцев, – прошел легендарным походом через весь Юг России на Дон, где впоследствии геройски погиб, сражаясь во главе Добровольческой армии с большевиками.

Конец Ставки. Генерал Духонин

Вместо генерала Корнилова, Верховным Главнокомандующим был назначен генерал Н. Н. Духонин. Это был храбрый и безупречно честный боевой генерал, по характеру очень мягкий и любезный человек.

После неудачи «Корниловского выступления» развал армии пошел с удвоенной быстротой. Вновь начались гонения и убийства офицеров, по подозрению в принадлежности к сторонникам Корнилова. Комитеты солдат и матросов вновь набрали силу, и борьба их с правительственной властью и с командным составом обострилась на почве обвинения их в «попустительстве», приведшем-де к Корниловскому выступлению. Временное правительство, потерявшее всякую опору своим предательством Корнилова, принуждено было, в угоду большевистски настроенным революционным комитетам, усилить свою демагогическую политику, что, конечно, не могло привести ни к чему другому, как к захвату, в ближайшее время, власти крайними революционными элементами.

При таких условиях генерал Духонин не мог, конечно, ничего предпринять для задержания развала нашей вооруженной силы, и мы в Ставке оставались бессильными зрителями наступившей агонии великой Российской Империи.

В начале октября месяца немцы, в целях давления на революционный центр в Петрограде и побуждения Временного Правительства к заключению мира, завладели Рижским заливом и заняли Ригу, чем была создана сильная угроза Петрограду.

Рижский залив, который фортификационными работами в течение трех лет войны был к осени 1917 года превращен в неприступный укрепленный район, был занят немцами без боя, ибо команда береговых батарей и гарнизоны островов залива отказались сопротивляться немцам и сдали им свои укрепления.

В Петрограде настала паника, и большевики, бывшие сторонниками немедленного мира, – чем снискали себе расположение солдатских масс, – взяли верх в борьбе с Временным Правительством, все еще старавшимся исполнять наши союзные обязательства.

25-го октября произошел большевистский переворот, во время которого Временное Правительство мгновенно и бесславно погибло.

Таким образом Временное Правительство, избежав воображаемой им со страху военной диктатуры, попало в объятия большевизма, который его и задушил.

Первые дни после ликвидации Временного Правительства большевики посвятили упрочению своей власти захватом министерств, из коих некоторые, в том числе министерство иностранных дел, отказались добровольно им покориться.

Так как на стороне органов правительственной власти не было никакой реальной силы, большевики быстро овладели аппаратом государственного управления в Петрограде, и Ставка осталась последним органом законной верховной власти. Было ясно, что в ближайшее время большевики приступят к ее ликвидации.

Первым актом большевиков после упрочения своей власти в Петрограде, было требование, обращенное к Ставке, приступить к переговорам о заключении мира, на что Ставка ответила отказом.

Тогда большевики назначили Верховным Главнокомандующим прапорщика Крыленко, который во главе матросских батальонов, бывших главной опорой большевиков при захвате ими власти, был отправлен в Могилев для ликвидации Ставки.

По получении известия о большевистском перевороте, в Ставке настали разногласия в ее личном составе: некоторые стояли за то, чтобы не признавать большевистской власти, и сопротивляться ей, оставаясь в Могилеве; другие считали необходимым немедленно перевести Ставку как можно дальше от Петрограда, в район Юго-западного или даже Румынского фронта, где войска не были в состоянии такого развала, как находившиеся вблизи столицы; но были и сторонники того, чтобы подчиниться большевикам, защищавшие свое мнение тем, что раз Ставка подчинилась Временному Правительству, которое насильственно захватило власть у Царского правительства, то нет основания не подчиниться большевикам, которые тем же путем захватили власть у Временного Правительства.

Однако, упрочение власти большевиков в Петрограде шло столь быстро, что прежде чем Ставка успела подготовиться к сопротивлению, было получено известие о том, что эшелоны во главе с Крыленко двинулись из Петрограда в Могилев.

В Ставке настало смятение. Было сначала решено немедленно переехать на автомобилях в Киев, и генерал Духонин, который все время колебался, какое решение принять, приказал срочно готовиться к переезду. Дела генерал-квартирмейстерства начали уже погружать на грузовые автомобили и жечь то, что нельзя было увезти, как вдруг генерал Духонин отменил свое приказание и решил остаться в Могилеве.

При такой неопределенности положения личный состав Ставки решил собраться, чтобы вынести окончательное решение о судьбе Ставки. Собрались в том самом зале, где происходило прощание с Государем. Собрание носило сумбурный характер и было принято предложение предоставить совету начальников управлений Штаба решение этого вопроса.

Мы – двенадцать начальников управлений, – собрались тотчас же у старшего из нас начальника инженерного управления генерала Величко, где большинством голосов было решено подчиниться большевикам и оставаться в Могилеве. Некоторые из нас, в том числе и автор настоящих воспоминаний, против этого возражали, но безуспешно.

Когда после неудачи Корниловского выступления стало очевидным, что настало начало конца, – пишет в своей книге воспоминаний последний начальник Морского управления Штаба Верховного Главнокомандующего Александр Дмитриевич Бубнов, – я отправил свою семью из Могилева в сопровождении брата моей жены, уланского ротмистра В. М. Кокушкина, впоследствии геройски погибшего в борьбе с большевиками, на хутор к ее родителям в Саратовскую губернию.

Так как после большевистского переворота не осталось больше сомнений в том, что дни Ставки сочтены, то Черноморский флот был передан в подчинение главнокомандующему Румынским фронтом, а в связи с этим, морское управление Штаба Верховного Главнокомандующего было упразднено.

За несколько дней до гибели Ставки личный состав Морского Управления был распущен, а сам Бубнов решил до последнего момента оставаться в Ставке.

Считая, что после решения о подчинении большевистской власти, принятого на совещании начальников управления Штаба, настало время покинуть Ставку, я приготовился к отъезду и пошел проститься с генералом Духониным. У него я застал его супругу, милейшую Наталию Владимировну, с которой он в последний раз прощался, отправляя ее в ту же ночь в Киев, чтобы не подвергать ее опасностям, угрожавшим Ставке.

Когда Бубнов вернулся от генерала Духонина, большевистские эшелоны Крыленко были уже на подходе к Могилеву.

Вызвав по телефону шофера автомобиля, который находился в гараже Ставки, Бубнов приказал ему взять с собой запасной бак бензина и подать автомобиль к управлению, намереваясь уехать на нем в Киев, и далее действовать, смотря по обстоятельствам.

Вскоре автомобиль подъехал и шофер поднялся в управление; он сказал, что запасного бака ему не дали, и что только что поступило в гараж запрещение совета солдатских депутатов шоферам выезжать за пределы Ставки.

Поняв в чем дело, я сказал шоферу, чтобы он отвез меня на железнодорожную станцию, намереваясь сесть в первый проходящий на юг поезд. Но шофер мне на это ответил, что на станции и на мостах через Днепр выставлены сторожевые посты, которые меня не пропустят. Спросив его, относится ли это запрещение только ко мне, я узнал, что оно распространяется также на генерал-квартирмейстера генерала Дитрихса и на полковника Ткачева, начальника воздухоплавательного управления; оба они были решительные противники подчинения Ставки большевистской власти.

Решив уйти из Ставки пешком, я отпустил своего шофера, поблагодарив его за верную и преданную службу.

Впоследствии стало известно, что генерал Дитрихс и полковник Ткачев, предупрежденные вовремя своими людьми, благополучно скрылись из Ставки: полковник Ткачев, у которого автомобиль был не в гараже Ставки, а при его квартире, сел на него и со стоверстной скоростью пролетел мимо сторожевого поста на мосту, а генерал Дитрихс ушел во французскую военную миссию, где его переодели в форму французского солдата, и он выехал в составе этой миссии, когда она покинула Ставку, после захвата ее большевиками.

В это время эшелоны Крыленко подходили уже к Могилеву, и штаб бригады ожидал распоряжений Ставки для действий, но никаких распоряжений не получал, ибо было принято решение отдать Ставку без сопротивления.

По прибытии на Могилевскую станцию Крыленко вызвал к себе генерала Духонина, которого матросы зверски убили при входе в вагон, где находился Крыленко, и «таким образом кончил свое существование последний законный Верховный Главнокомандующий вооруженных сил России, а с ним кончила свое существование и Ставка – последний оплот русской законной верховной власти».

Так заканчивает свои воспоминания А. Д. Бубнов.

СМУТНЫЕ ДНИ

(Из воспоминаний Б. П. Дудорова об адмирале Непенине, зверски убитом большевиками за то, что под его руководством «флот сохранял спокойствие...»)

Революционные события в Петрограде развивались с такой головокружительной быстротой, что даже высшее военное командование столицы оказалось захваченным врасплох. Лишь 27 февраля, когда положение стало совершенно критическим, военный министр генерал Беляев донес в Царскую Ставку и командующему Северо-Западным фронтом, что

«вспыхнул военный мятеж... погасить который не удалось и многие части присоединяются к мятежникам».

Бунт этот распространился и на морские части. На стоявшем в Неве крейсере «Аврора» был убит, при попытке не допустить на корабль пришедшую банду, его командир капитан 1 ранга Никольский. И, возможно, что лишь благодаря тому, что командир Гвардейского экипажа Великий Князь Кирилл Владимирович сам вывел оставшихся в Санкт-Петербурге запасных и новобранцев Гвардейского экипажа и повел их в строю к Государственной Думе для выражения ей поддержки, там обошлось без эксцессов.

Из-за перерыва сообщений Гельсингфорса с Петроградом сведения о приходящем стали поступать туда прежде всего в Штаб командующего Флотом, что дало возможность Непенину хотя бы отчасти ориентироваться в обстановке момента.

«И все же, – говорит беспристрастный свидетель, имевший возможность на месте, по горячему следу, ознакомиться с ходом событии, – адмирал Непенин неожиданно получил от председателя Государственной Думы телеграмму, сообщающую об образовании Думой Временного комитета, «принявшего, чтобы предотвратить неисчислимые беды», власть в свои руки. Телеграмма давала надежду на сохранение династии лишь в случае отречения Государя от престола в пользу наследника цесаревича при регентстве великого князя Михаила Александровича. И, добавляя, что Временный комитет уже признан Великим Князем Николаем Николаевичем и несколькими из командующих фронтами, Родзянко просил Непенина в силу острого положения «дать срочный ответ о признании этого комитета и им».

Непенин был страшно поражен этим шагом, пугавшим его последствиями, и только тот факт, что переворот происходил, видимо, с одобрения Великого Князя Николая Николаевича, которого он глубоко уважал, как человека сильной воли, и создание, что раскол в среде высших военных начальников должен гибельно отразиться на боеспособности армии и флота, вынудили его, после долгой внутренней борьбы, признать Временный Комитет Государственной Думы. Медлить было нельзя, так как на Флоте уже поползли зловещие слухи о событиях, и некоторые корабли были уже ненадежны. Непенину оставалось только идти впереди событий, чтобы не упустить инициативы. Если бы не так, то адмирал Непенин сумел бы умереть. Он много раз видел смерть перед глазами и всегда был готов к ней.

И Непенин этот шаг сделал. Но какой ценой внутренней трагедии он за него платил можно судить по словам того же автора, что после посылки своего ответа

«Непенин ходил как убитый. Прежнего жизнерадостного Непенина нельзя было узнать. Он как-то сразу весь осунулся и постарел за несколько часов».

О своем признании Временного комитета Государственной Думы Непенин тотчас донес в Ставку адмиралу Русину и сообщил старшим начальникам Флота и крепостей Балтийского моря.

Пригласив к себе всех наличных в Гельсингфорсе флагманов, он огласил им телеграмму Родзянко и свой ответ, прибавив, что если кто из них не согласен с его решением, таковых он просит отдельно придти к нему в каюту. Очевидно, он опасался каких-либо репрессий со стороны команд против тех, чей протест мог быть подслушан кем-нибудь из матросов, и оберегал их, принимая все последствия на себя одного.

Все присутствовавшие, за исключением адмирала М. К. Бахирева, признали его решение правильным. Но и этот последний, сперва заявивший Непенину, что, оставаясь верным Государю, он не считает для себя возможным продолжать службу, выслушав его доводы, признал, что в борьбе с внешним врагом уходить в сторону нельзя и остался на своем посту.

Между тем, и на кораблях в Гельсингфорсе уже поползли слухи о происходящем в столице и, чтобы предотвратить волнения, Непенин приказал вызвать на флагманской корабль по два депутата от всех кораблей и частей флота и крепости.

«Через час, – рассказывает флаг-офицер его штаба, – в командном помещении «Кречета» собралось около сотни депутатов. Адриан Иванович вышел к ним и произнес самую замечательную речь, из всех которые мне пришлось услышать за всю мою жизнь. Он описал все события последних дней и необходимость продолжать войну. Ввиду происшедших событий положение команд изменится, и он займется этим вопросом завтра же. И под конец, предложил им поговорить между собой и, если они укажут ему на какие-либо срочные меры, он готов их обсудить и, по возможности, осуществить.

Это совещание продолжалось около часа, и когда Адриан Иванович вышел к делегатам, они заявили только три пожелания: во-первых – курить на улице, во-вторых – носить калоши и третье, которое я не могу припомнить, но столь же идиотское.

Непенин бы, видимо, поражен такими скромными требованиями и не колеблясь ответил, что все это легко устроить».

Как видно из этого рассказа, не только каких-либо политических и экономических вопросов, но даже никаких претензий на отмену чисто внешних правил воинской дисциплины, как например, отдание чести офицерам, ни один из этих многочисленных депутатов не поднимал. Каким ярким опровержением является это факт мнению тех, кто, думает, что матросы Балтийского флота якобы не любили своего командующего именно за его требовательность в этом отношении.

И никто из этих делегатов не только не высказал враждебных чувств ни лично к нему ни по адресу своих командиров и офицеров, но даже не упомянул «пищу» – обычный объект претензий в бунтарские дни 1905-1906 гг.

К сожалению, только что вступивший на пост министра юстиции Керенский не смог посетить флот вовремя. Позднейший приезд его в Ревель и прием, оказанный ему там толпами матросов, солдат и рабочих вполне подтвердили возлагавшиеся на него надежды на успокоение масс. Можно думать, что его влияние на них в те дни могло бы предотвратить и всю последующую кровавую трагедию Флота.

Между тем, в Кронштадте, где сосредоточены были многочисленные кадры запасных и имелся значительный элемент революционно настроенных портовых рабочих, волнения выливались в уличных демонстрациях.

«В Кронштадте беспорядки, – телеграфировал 1 марта генерал-квартирмейстер Штаба Верховного Главнокомандующего начальнику Штаба главнокомандующего Северным фронтом, – Части ходят по улицам с музыкой. Вице-адмирал Курош доносит, что принять меры к усмирению с тем составом, который имеется в гарнизоне, он не находит возможным, т.к. не может ручаться ни за одну часть».

Как видно, демонстрации эти носили еще довольно мирный характер, когда телеграмма Непенина должна была уже быть в руках начальства, но, как говорит один из свидетелей последовавших кровавых событий, было задержано ее опубликование. По его мнению, эти эксцессы вероятно могли бы быть предотвращены, если бы сообщение о признании им Временного комитета Государственной Думы было бы немедленно и широко опубликовано. Но, разумеется, это остается лишь в области предположений, хотя и весьма вероятных.

В портах Балтики

Одновременно с отправкой телеграммы о признании Временного Комитета Государственной Думы в Ставку Непенин сообщил об этом и всем старшим морским и военным начальникам подчиненного ему Флота и крепостей.

И, поскольку можно судить о ходе событий в различных пунктах, там где это сообщение было объявлено достаточно своевременно, восприятие событий командами было относительно спокойным.

Так, на стоящих в Ревеле кораблях и в морских береговых командах известие было принято с выжидательной напряженностью, но без особых эксцессов, тогда как в среде войск гарнизона крепости Императора Петра Великого и рабочих порта настроение приняло столь угрожающий характер, что Непенину потребовалось просить председателя Государственной Думы послать туда депутатов для успокоения. Однако прибытие представителей умеренного центра Думы не внесло ожидаемых результатов, и на следующий день Непенин вынужден был вновь обратиться к Родзянко.

«Сообщаю копию моей телеграммы председателю Государственной Думы, – донес он в ставку верховного Главнокомандующего, – положение в Ревеле вновь приняло угрожающий характер. Войска выходят из повиновения. Прибытие членов Государственной думы не внесло достаточного успокоения. Из Ревеля передают, что является желательным прибытие депутата Керенского, который пользуется особым авторитетом у рабочих».

Бунт в Гельсингфорсе

Тем временем темные силы не дремали и главный их удар был направлен на самое ядро флота в Гельсингфорсе.

Как впоследствии стало известно, Ленин и возглавляемая им партия социал-демократов большевиков широко финансировались Германским Большим штабом в целях морального разложения вооруженных сил России. И полная аморальность ее вождей, готовых на любое предательство своей страны для достижения партийных целей, сделала ее платным агентом Германии, работавшим на поражение России под флагом социальной революции.

Оружием этой работы служила революционная пропаганда, для которой обстановка в Гельсингфорсе являлась весьма благоприятной благодаря легкости установления контакта с людьми из команд, стоявших в бездействии на Свеаборгском рейде и у стенки порта судов. И, как показали события, особенно прочные гнезда бунтарских направлений были свиты на линкорах 2-й бригады.

Все же, несмотря на это, взаимоотношения между офицерским и рядовым составом на большинстве судов в первые дни революции оставались доверчивыми, и Флот все еще не терял свою боеспособность.

Ничто не разделяет людей в такой степени, как взаимно пролитая кровь. Она отравляет души обеих сторон. В народах примитивных она рождает «кровную месть», живущую в поколениях, но и среди людей высокой культуры она вырывает глубокую пропасть, засыпать которую могут лишь долгие годы. И вот, эту-то пропасть предатели рыли руками свихнувшихся под влиянием их пропаганды простых людей.

Кровавая ночь

День 3 марта проходил на Свеаборгс– ком рейде внешне спокойно, когда вдруг, во время ужина, Непенину доложили, что на «Павле» и «Андрее Первозванном» подняли красные флаги и слышна ружейная стрельба. Там, видимо, убивали своих офицеров. Первым естественным его движением было желание немедленно подавить бунт любой ценой. И единственной силой, способной это выполнить, была 1-я бригада линейных кораблей.

«Дайте мне диспозицию флота на рейде», – приказал он. Адмирал смотрел углы обстрела, задумался и произнес: „Нет, я русской крови не пролью"».

Да, хотя во время смотра «Гангуту» Непенин и говорил, что будь он на месте Канина, то за произошедшее на этом корабле коллективное нарушение дисциплины он утопил мы корабль со всем его экипажем, теперь, в этот грозный момент кровавого бунта, рука его на такое тяжкое дело не поднялась.

Была ли это слабость? Не хватило духа эту угрозу теперь выполнить? Думается, что нет. Вернее, говорил просто здравый смысл. Ведь уверенности в том, что в настоящей обстановке 1-я бригада такой приказ выполнит, быть не могло. А ее неповиновение сделало бы положение ужасающим. Ручьи офицерской крови слились бы в широкую реку.

Печальная же участь флата, как боевой силы, в его глазах, все равно теперь окончательно определилась.

"Россией правит черт!" – воскликнул он, когда ему доложили об убийстве начальника 2-й бригады линейных кораблей контрадмирала Небольсина.

"На «Андрее», «Павле», «Славе» бунт. Адмирал Небольсин убит. Балтийского флота, как военной силы, сейчас не существует", – телеграфировал он в Ставку адмиралу Русину.

И вслед за тем, донес Великому Князю Николаю Николаевичу: "Бунт почти на всех судах".

Однако, и этот пессимистический прогноз положения не останавливает его попыток успокоить разыгравшиеся страсти и, при содействии как со стороны Временного правительства, так и представителей ещё сохранивших благоразумие кораблей хотя бы остановить дальнейшее кровопролитие. И насколько эти попытки, казалось, сулили надежду на успех, можно судить из донесения генерала Алексеева Великому Князю Николаю Николаевичу:

«Всеподданнейше доношу, что от адмирала Непенина получена следующая телеграмма: собранию депутатов от команд, путем уговоров и благодаря телеграммам министра юстиции Керенского, удалось прекратить кровопролитие и беспорядок».

Увы, вскоре стало ясным, как все это оказалось непрочным. Вызванные депутаты Государственной Думы запоздали, а, тем временем, обеспокоенные успехом противодействия Непенина их разрушительной работе, темные силы положили этому конец его убийством.

А где именно это преступление было задумано и, при том не только в отношении Непенина, но и офицеров флота вообще, было с наглой откровенностью высказано одним из видных деятелей партии большевиков.

«Прошло два-три дня от начала переворота, – говорил значительно позже в беседе с морскими офицерами присяжный поверенный Шпицберг, – а Балтийский флот, умело руководимый своим командующим, адмиралом Непениным, продолжал сохранять спокойствие. Тогда пришлось для углубления революции, пока не поздно, отделить матросов от офицеров и вырыть между ними непроходимую пропасть ненависти и недоверия. Для этого был убит адмирал Непенин и другие офицеры. Образовалась пропасть. Не было больше умного руководителя, офицеры смотрели на матросов, как на убийц, а матросы боялись мести офицеров в случае возвращения реакции».

Это свидетельство автора одного из лучших трудов, посвященных Балтийскому флоту в годы Великой войны, не требует комментариев. Подлинные преступники сами раскрыли свою предательскую игру. Работая на немецкие деньги Ленин и его приспешники «во имя углубления революции» предавали врагу и Русский флот и всю Россию.

И, правильно оценив Непенина, как единственного человека, способного своим умом и волей воспрепятствовать их разрушительной работе на Флоте, они его убили.