Текст книги "Известная персона или история одной старинной песни (СИ)"
Автор книги: Игорь Шап
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)
"Благочестивый государь царь Петръ Алексеевичь, здравствуй !
По воли и по повелению твоему уже я въ манастыре бетствую семь летъ, а про твое государево здоровье не слышу и про сына нашего. Которы и сротники мои есть, а они отъ меня отступилиса. О, какое мое горкое и нужное житие здесь въ манастыре, отъ убогих едина никово перетъ собою не вижю. Прошу у тебя государя своего милости, пожалуй, батюшко мой, сотвори милость свою надо мною убогою нишщею, не имею истиньно у себя деньги единой не талкождо лохонишо ( ветхая одежда. – И.Ш. ) на себя положить, инъ и свечи не но што выменить.
Пожалуй, сотвори милостиво натъ кою убогою нишщею, яви милость свою надо мною, а я горкая челомъ бью, прикажи меня чемъ нибуть пожаловать денехъ, истинно хуже нишщее. Сыну нашему мое грешное благословение". ( стр. 81, том 9, Пекарский П.Н.: «Исторические бумаги, собранные Константином Ивановичем Арсеньевым», Сборник Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. Санкт-Петербург, 1872 г. ) По какой-то причине это письмо не попало в поле зрения Николая Устрялова и было обнаружено историком-статистиком К.И.Арсеньевым. Можно только предположить, что оно было запланировано к публикации в так и не изданном Устряловым 5-ом томе.
Вероятнее всего, царь проигнорировал это письмо.
Немного коснусь упомянутой выше новой сожительницы царя. Вот как авторитетный советский историк, проживший 100 лет, Николай Иванович Павленко ( 1916 – 2016 гг. ) объясняет появление этой женщины около Петра I:
«В августе 1702 года Шереметев ( Борис Петрович, 1652 – 1719 гг., генерал-фельдмаршал. – И.Ш. ) овладел Мариенбургом ( совр. латвийский Алуксне. – И.Ш. ). Среди взятых в плен оказалась семья пастора Глюка, державшая в услужении сироту Марту. Сначала Марта попала в руки какого-то сержанта, затем оказалась у Шереметева, а в конце 1703 года ее отнял у фельдмаршала Меншиков. У Меншикова Марту, которую к тому времени стали называть Катериной Трубачевой, заметил Петр. Быть может, знакомство Петра с Екатериной было случайным. Но не исключено, что Меншиков это знакомство подстроил. С Анной Монс, фавориткой царя, у него сложились неприязненные отношения, и он был заинтересован в разрыве Петра с дочерью виноторговца из Немецкой слободы. Со временем Катерина Трубачева прочно овладела сердцем царя. Своим возвышением она была обязана Меншикову и чувство признательности ему сохранила на всю жизнь» ( Н.Павленко «Меншиков: полудержавный властелин» )
Но вернёмся к Евдокии. Есть один источник, утверждающий, что во время пребывания в монастыре она однажды виделась с сыном – у историка Сергея Соловьёва в 17-м томе «История России с древнейших времён» в первой главе находим следующее:
«Въ 1708 году царевна Наталья Алексеевна дала знать брату, что царевичъ тайно виделся съ матерью»
Никаких санкций для участников этой встречи не последовало.
В начале 1709 года на суздальской земле Евдокия встретила и полюбила майора Глебова ( Степан Богданович, род. ок. 1672 г., ум. в 1718 г. ), который приехал в Суздаль для рекрутского набора на рубеже 1708-09 годов. Его московская супруга Татьяна Васильевна долгое время болела ( «болитъ у нея пупъ и весь прогнилъ и все изъ него течетъ: жить-де нельзя» ), и нерастраченные силы любви майора и бывшей царицы сделали своё дело.
Возможно, они как-то были знакомы между собой и пересекались ранее ( дом Глебова был у Пречистинских Ворот ), но это документально не доказано, хотя, если учитывать, что Москва в те времена была «одноэтажная» и умещалась в пределах современного Садового кольца, то всё может быть. Но скорее всего, они встретились где-то в «высшем свете», так как известно, что Степан Глебов служил стольником царицы Прасковьи Салтыковой ( жена царя Иоанна V ) в 1686 -1692 годах, а Евдокия вышла замуж за Петра как раз в этот период – в 1689 году. Да и род Глебовых был с Лопухиными в родстве.
Подобная встреча на суздальской земле могла произойти только после ослабления местного монастырского режима – когда вместо заболевшего и ослепшего митрополита Иллариона ( Иван Ананьевич, 1631 г. – 14 дек.1708 г., его посредничество во время стрелецкого бунта 1682 года предотвратило ещё большее кровопролитие ) суздальскую кафедру в сентябре 1708 года возглавил митрополит Ефрем ( Янкович, 1658 г. – 18 марта 1712 г., серб по происхождению ). Как говорится, новая метла по-новому метёт. И так совпало, что с 1709 года главную обитель Суздальской епархии – Спасо-Евфимиев монастырь возглавил архимандрит Досифей, который происходил из дворовых людей бояр Лопухиных. ( Православная энциклопедия, том 16, статья «Досифей ( Глебов Диомид, ум. 17.03.1718, Москва )» Досифей был хорошо знаком Евдокии, между ними наладился контакт..., и это означало значительное послабление режима содержания бывшей царицы.
После первого свидания майор Глебов подарил своей возлюбленной шкурки соболей, песцов и плотной парчи..., затем он стал присылать ей пищу. Они мечтали, что после освобождения заживут счастливой жизнью...
Они жили «как супруги» в течение всей «командировки» Глебова по рекрутскому набору – около двух лет. Время течёт неумолимо и всё хорошее когда-то заканчивается – после выполнения своих служебных обязанностей майору надо было возвращаться в Москву.
Вот отрывки одного из писем Евдокии к Степану, когда тот по службе разъезжал по Владимирской округе. Мы видим, что у майора не всегда получалось приезжать в монастырь и Евдокия уже начинала его ревновать ( все письма Глебову написаны рукой старицы Каптелины ):
"Светъ мой, батюшка мой, душа моя, радость моя ! Знать уже зло проклятый часъ приходитъ, что мне съ тобою роставаться ! Лучше бы мне душа моя съ теломъ разсталась ! Охъ, светъ мой ! Какъ мне на свете быть безъ тебя, какъ живой быть ? Уже мое проклятое сердце да много послышало нечто тошно, давно мне все плакало. Ажъ мне съ тобою знать будетъ роставаться. Ей, ей, сокрушаюся ! И так Богъ весть,каковъ ты мне милъ. Ужъ мне нетъ тебя миляе, ей Богу ! Охъ ! любезный другъ мой ! За что ты мне таковъ милъ ? Уже мне ни жизнь моя на свете ! За что ты на меня, душа моя, былъ гневенъ ? Что ты ко мне не писалъ ? Носи, сердце мое, мой перстень, меня любя; а я такой же себе сделала; то-то у тебя я его брала ...
И давно уже мне твоя любовь знать изменилася .... Для чего, батько мой, не ходишь ко мне ? Что тебе сделалось ? Кто тебе на меня что намутилъ ? Что ты не ходишь ? Не далъ мне на свою персону насмотриться ! То ли твоя любовь ко мне ?.... Отпиши мне, ... где тебе жить въ Володимере ли, или въ Юрьеве, али къ Москве ехать ? .... Поедъ лучше ты къ Москве, нежели тебе таскаться по городамъ. Приедь ко мне: я тебе нечто скажу. Послала къ тебе галздукъ я ( повязка из широкой ленты, завязываемая узлом или бантом вокруг шеи. – И.Ш. ), носи, душа моя ! Ничего ты моего не носишь, что тебе ни дамъ я. Знать я тебе не мила ! .... Ей тошно, светъ мой.... что ты не прикажешь ни про что, что тебе годно покушать ? Братецъ, а съ чемъ у тебя мешки-та пропали, съ уздами, или съ иным съ чемъ ? Скажи, сердце, будетъ досугъ, прiедь хоть къ вечерне". ( стр. 331, том 6, Приложения, ╧ 40, письмо 3, Николай Устрялов: «История царствования Петра Великого», Санкт-Петербург, 1859 г. )
В дальнейшем между собой они общались только путём переписки ( лишь несколько раз майор сумел навестить её ), всё-таки у Глебова в Москве была семья ( жена, сын, дочь ), ну и служба есть служба. Кстати, Евдокия в своих письмах настойчиво просила Степана добиваться перевода служить поближе к Суздалю и вообще получить «дембель» или добиться воеводства поближе к ней. И даже не единожды она предлагала майору помощь деньгами ( фигурируют суммы от трёхсот до семисот рублей ) для подкупа чиновников, от которых зависела карьера Глебова. Из переписки видно, что и сам майор присылал ей деньги. Письма переправлялись в столицу и обратно через монастырских слуг – Якова и Григория Стахеевых.
Нередко в письмах Евдокии к Степану делала свои приписки от себя и старица Каптелина. Вот одна из таких приписок:
«Братецъ мой ! Матушка твоя по тебе неутешно плачетъ, въ голосъ вопитъ по тебе. Уже такъ вопитъ, такъ вопитъ по тебе, что ты ее покинулъ. Уже братецъ безъ меры, молъ, добивайся ты сюды, другъ мой !»
Я почти уверен в том, что Евдокия и Степан были хорошо знакомы между собой и ранее, так как в одном из писем Евдокии к брату Аврааму в неожиданном контексте упоминается жена Глебова – Татьяна Васильевна. Вот это письмо 1715 года, написанное её рукой:
"Братецъ Авраамъ Федорович !
Здравствуй на многiя лета со всеми своими; а я ж(ива). Пиши ко мне про мужа моего и про сына моего и про всехъ. А я, светъ мой, нешто больно не могу; боюся, чтобъ мне не умереть. Поехала къ Москве Татьяна Васильевна: будете вы до нея добры, явите ей милость свою въ нуждахъ ихъ; не оставьте, пожалуйте, за него порадей, что бы ему быть одному у набору, чтобъ на смотре ему не быть. А ты, радость моя, прежнему не верь: ты мне поверь. Знаешь ты меня, какова я и моложе была."
По этому письму получается, что жена Глебова приезжала к бывшей царице хлопотать, чтобы её муж не был переведён в действующую армию.
А что касается непосредственно личной переписки Евдокии и Степана, то до нас дошли только 9 писем ( от длинных до совсем коротких ), которые были найдены и изъяты в 1718 году дома у Глебова. Как я уже сказал, все они написаны рукой старицы Каптелины.
Петру I об этой любовной связи стало известно совершенно случайно ( спустя девять лет ) – лишь только после того, как в феврале 1718 года было возбуждено следственное дело против его сына – царевича Алексея Петровича, обвинённого в «измене царю и отечеству» и в бегстве за границу.
Вот по мере возможности краткая история этого побега.
Почти весь 1916 год Пётр I лечился в Европе на местных водах и заодно занимался морскими и иными делами. И вот в конце сентября курьер Сафонов доставил от него царевичу Алексею письмо, в котором государь просил сына поскорее определиться с обещанными ему перед отъездом двумя вариантами своих дальнейших действий – либо царевич, ссылаясь на своё слабое здоровье, отрекается от наследия престола, либо изъявляет желание свою дальнейшую жизнь провести в монастыре ( что фактически означает первый вариант ).
Далее в письме было сказано, что если Алексей выберет первый вариант, то «более недели не мешкай и поезжай сюда»..., что тот тут же и сделал, сказав всем, что уезжает повидать отца. Он взял под это дело у князя Меншикова тысячу, а в Сенате две тысячи рублей..., и, прихватив свою новую «пассию» Ефросинию ( жена Алексея умерла годом ранее вскоре после вторых родов ) и ещё нескольких слуг, 26 сентября отправился через Ригу в Европу, надеясь под именем подполковника Коханского там на два-три года «раствориться» в ожидании смерти отца. А все предпосылки для кончины государя были – в конце 1715 года царь по болезни чуть не отдал богу душу..., у Петра не раз наступали такие кризисные моменты после длительных виноизлияний ( осенью того года у него родился сын ). Так вот, Пётр I ужасно испугался исчезновению Алексея и послал своих людей «искать его концы» по всей Европе. Наконец, 20 февраля 1717 года стало понятным, что его отпрыск инкогнито прячется в Вене в цесарских владениях.
Спустя один год и четыре месяца после побега царевича Алексея разными угрозами и посулами, включая разрешение на женитьбу с уже беременной Ефросинией, сумели выманить из Европы на родину.
Он возвратился в Москву ( через Тверь ) поздно вечером 31 января, а уже на следующее утро Пётр I со своим ближним кругом выработал всю дальнейшую стратегию действий над царевичем. Судя по всему, Алексей уже 1 февраля был расспрошен отцом, но конкретных имён «соучастников» тогда им названо не было.
6 февраля ровно в полдень в северной столице в гарнизонный каземат Петропавловской крепости генерал-майором князем Голицыным Петром Михайловичем был доставлен Кикин ( Александр Васильевич, 166? – 1718 гг. ). Он когда-то был любимцем и сподвижником Петра I, начинал служить бомбардиром в его потешных полках, был денщиком царя во время Азовских походов, назначался адмиралтейств-советником и вообще специализировался по «морским делам» ( ему же принадлежит разработка передачи морских сигналов флагами ).
По всей видимости, курьер мчал с депешей от царя к Меншикову на перекладных без остановки ( время санного пути по зимнику от Москвы до Петербурга с остановками на ночлег – 5 дней ), так как царевич «заложил» Кикина уже 3 февраля в беседе с отцом тет-а-тет.
Александр Васильевич предвидел подобный ход развития событий и ещё в 1715 году заимел при Петре I «своего человека». Им был камер-паж царя ( что-то среднее между денщиком и адъютантом ) Семён Баклановский. Кстати, этот камер-паж возможно был братом жены Александра Кикина ( но это не абсолютный факт, и о его предполагаемых жёнах я попытаюсь рассказать позднее ). Родство родством, а 100 рублей за услуги он ему дал. Чтобы понимать цену тех денег, скажу, что мастеровой ( плотник, каменщик ) в год получал около 20 рублей.
Так вот, «агент» Александра Васильевича прознал в тот же день 3 февраля, что царь куда-то послал своего курьера Сафонова, но куда конкретно – не знал. И он пишет Кикину письмо о московских событиях того дня ( об отречении царевича Алексея от наследия престола ) и отправляет в Петербург своего человека – «частный» курьер сумел опередить «государственного», но Кикин не понял, что ему делать с этой информацией и поспешил за советом к своему брату Ивану. Там его и арестовали.
Меншиков не медля подверг своего недруга-конкурента ( между ними были споры по владению земельным участком в Петербурге ) пытке на виске, параллельно задавая вопросы, сформулированные Петром I.
9 февраля в 7 часов утра Александра Кикина вместе с камердинером царевича Алексея начнут этапировать в Москву ( под охраной подпоручиков Фёдора и Никиты Румянцевых ), и уже спустя 36 дней на плахе оборвётся его жизнь. Его именем назовут весь процесс по расследованию бегства царевича за границу – «Кикинское дело». В ходе следствия он будет объявлен главным вдохновителем, организатором и подстрекателем «преступления» царевича Алексея Петровича.
Скажу сразу, что ознакомившись с большим количеством документов по «Кикинскому делу», я пришёл к выводу, что это дело было Петром I нарочито раздуто, сконструировано «пазл за пазлом» на показаниях обвиняемых ( под пытками ) и подогнано под основную задачу – одним махом решить свои династические проблемы, которые висели над царём два десятилетия после ссылки первой супруги в монастырь.
На память о себе Александр Васильевич Кикин нам оставил свой дом ( начало постройки в 1714 году ), в котором толком он так и не успел пожить с молодой женой. Сейчас это великолепное сооружение называется Кикины палаты и располагается там Санкт-Петербургский музыкальный лицей.
На снимке ( по ссылке ниже ) можете полюбоваться этим прекрасным сооружением:
http://cloud.mail.ru/public/CDkc/ByYxhPg3W
Я обратил внимание на то, что именно в этот период началось интенсивное строительство петербургских дворцов..., а потом нашёл этому феномену простое объяснение – 9 октября 1714 года Петр I издал именной указ «О запрещенiи на несколько летъ строить во всемъ Государстве каменные домы». Согласно этому указу ( под страхом разорения имения и ссылки ) требовалось со всех мест нашей необъятной страны откомандировать «каменьщиковъ и прочихъ художниковъ того дела» в Петербург.
А 24 октября того же года был издан ещё один важный указ «Ни шагу на... петербургскую землю без камня» ( шутка ), по которому все приезжающие в Петербург – хоть на возе, на подводе или корабле ( со стороны Ладожского озера ) были обязаны привозить с собой «дикие камни»..., при этом оговаривался их вес и количество на каждом виде транспорта, и за нарушение указа грозил огромный штраф.
Тут я хочу на некоторое время отвлечься..., и надеюсь, что это будет очень ИНТЕРЕСНО московско-рязанским краеведам ( петербургских краеведов я порадую уже в самом начале ), АРХЕОЛОГАМ, кладоискателям... и не только им одним.
Александр Васильевич Кикин, как и все российские чиновники и вельможи того времени, был очень богатым человеком. В Москве на Покровке ему принадлежало три каменных и один деревянный дом, в Петербурге на речке Мья ( Мойка ) у него было пять каменных домов «на Московской стороне, на Адмиралтейскомъ острову, въ линiи отъ Зимняго дому его величества кь Почтовому двору».
Также на речке Калинка ( Фонтанка ) на Адмиралтейской стороне он владел тремя дворами. Тут я ничего не перепутал, именно так называлась некоторое короткое время река Фонтанная ( после 1737 года Фонтанка ) и похоже, что я первым пишу об этом в интернете; информации о таком названии реки нет нигде. Часто упоминается лишь финская ( ижорская ) деревня Кальюла или Каллина ( на русский лад – Калинкина ), находившаяся в районе устья реки.
От названия этой деревни и пошли другие топонимы – Старо-Калинкин, Мало-Калинкин и Ново-Калинкин мосты, Калинкин переулок, Калинкинский пивоваренный завод ( крупнейший в дореволюционной России, потом получил имя «Стеньки Разина», а сейчас там рулят коммерсанты, но уже без пива ).
А вот река с названием Калинка не встречалась ни на картах, ни в исторических справочниках. Это упоминание реки я увидел в книге историка Николая Устрялова, где приведена ведомость от 13 сентября 1718 года, присланная Петром Толстым об отписных ( конфискованных ) дворах в С.-Петербурге и Москве по розыскным тайным делам Суздальскому и Кикинскому. И похоже, что на это никто раньше не обратил внимание:
" I. Не розданы: Въ С.-Питербурхе:
Александра Кикина на речке Калинке на Адмиралтейской стороне три двора."
И ещё ниже через две строки:
«Князя Василiя Долгорукаго на берегу Большой Невы и загородный на речке Калинке»
( там же, стр. 575, том 6, Приложения, ╧ 196 )
Так что в Википедии можно смело делать правку в статье «Фонтанка», ссылаясь на этот источник.
Теперь у реки-протоки, которая наряду с Невой стала, стала «душой Петербурга», восстановлено её первоначальное имя ( Ерек не в счёт, так как это общее название безымянных водотоков ).
Я бы назвал истории, подобные этой – «Казус Фонтанки»..., это когда тысячи людей более 150 лет читают два слова «речка Калинка» и никто не удосуживается где-то сообщить ( сказать, опубликовать ), что это и есть самое первое название реки Фонтанки во времена основания и строительства Петербурга.
Кроме «столичных домов-дворов» у Александра Васильевича Кикина было много владений в разных российских уездах – всего 456 дворов, да плюс к этому совместное владение с братом Иваном 91 двором.
Чиновники того времени мало чем отличались от наших современных ( стоимость их личного имущества несоизмерима с официальным доходом ), воровали почти поголовно..., и всё, что было нажито «непосильным трудом» старались припрятать подальше от посторонних глаз. Надо сказать, что коррупция при Петре I расцвела пышным цветом даже несмотря на то, что государь жестоко карал пойманных за руку.
Так вот, после ареста Кикина у него было изъято около 80 тысяч рублей серебром, но судя по всему, одну треть своих «сбережений» ( около 40 тысяч ) он где-то сумел ПРИПРЯТАТЬ от государевых глаз ( офшоров тогда ещё не было, а с западными банками было связываться затруднительно..., хотя светлейший князь Меншиков держал свои деньги в Лондонском, Амстердамском и Венецианском банках большей частью на анонимных счетах ).
Наведя справки, я пришёл к выводу, что до нашего времени дошло только одно строение из всех владений Александра Васильевича. Это Кикины палаты. И хотя здание прилично было разрушено в результате артобстрелов во время Отечественной войны, но поискать можно поближе к фундаменту и в окружающей земле. Надо учитывать, что этот дом только-только был построен, и при желании Александра Васильевича там ( или около ) можно было соорудить надлежащий тайник. Да и время припрятать «накопления», хранившиеся в Петербурге, у него тоже было – «агент» Баклановский сообщал ему, что царевич усилиями Петра Толстого возвращается из заграницы в Москву, а это не сулило Кикину ничего хорошего.
Второе место потенциального клада более перспективное, но оно не обладает конкретными координатами. Эта точка находится на центральной усадьбе его родовой вотчины в бывшем тогда селе Кикино-Щурово ( с 1960 года входит в городскую черту Коломны ).
В XV веке этой землёй владели Щуровы, а в конце того же века они переселились южнее – к реке Умань. Их место заняли соседи – Биркины..., но в самом конце XVI века к ним в совладение селом «подселили» Кикиных.
Теперь хочу обратиться к родословным росписям рода Кикиных.
Польский род Кикиных начал служить московским князьям ещё во второй половине 14 века. Так при Дмитрии Донском был Логин Михайлович Кикин ( сейчас живут его потомки уже в 20-м колене ) – «Выехалъ въ Россiю къ вел. кн. Дмитрiю Донскому и пожалованъ въ бояре Логинъ Михайловичъ Кикинъ; а въ Польше у короля Ягайла былъ онъ паномъ раднымъ; а вотчина была в Брянске се(ё)ла и именiя великiе; в Брянске держалъ безъ отнимки отъ короля; да онъ же держалъ Смоленскъ в жалованiи. А у вел. кн. Дмитрiя Ивановича былъ онъ Логинъ Михайловичъ бояринъ введенный и горододержавецъ. Держалъ города Волокъ и Торжокъ безъ отнимки».
Коснусь упомянутого здесь топонима Волок. Не совсем ясно, какой это населённый пункт имеется ввиду. Но если учитывать, что деревня Волок в Новгородской области начинает упоминаться только в конце 15 века, а время правления Дмитрия Донского с 1359 по 1389 год, то скорее всего это современный город Волоколамск.
Про владение Логиным Михайловичем Кикиным Торжком и Волоколамском при правлении Дмитрия Донского в истории этих городов ничего не сказано..., а значит можно сделать дополнения к историографии этих мест. И ещё выходит, что при Великом князе Литовском ( он же польский король ) у Кикина во владении были Брянские земли и «кормился» он ещё и со Смоленска, хотя и там в местных историях также нет упоминания Логина Михайловича Кикина.
«Его сынъ Тимофей былъ бояриномъ у удельнаго князя Петра Дмитрiевича, сына Донскаго. Держалъ городъ Белоозеро ( совр. Белозерск. – И.Ш. ) и Дмитровъ безъ отнимки»
«Иван Тимофеевичъ былъ у князя Юрiя Васильевича ( брата великаго князя Iоанна Васильевича ) кормленщикъ и путникъ».
У Ивана Тимофеевича было пятеро сыновей и только у Андрея Ивановича было потомство.
Его сыновья Дмитрий и Иван Андреевичи были сотенными головами, служили опричниками при правлении царя Ивана Грозного ( «писаны въ тысячной книге лучшихъ дворянъ и детей боярскихъ. 1550» ).
Вот как раз Иван Андреевич и был переведён служить из Вязьмы на Рязань, где в числе прочих земель ему досталась половина села Щурова.
Из троих сыновей Ивана Андреевича отметим среднего – Фёдора Ивановича, который «въ 1565 году при государе и царе и великом князе Иване Васильевиче всея Руси, былъ посланъ въ Крымъ посломъ», а потом был станичным головой в Ельце ( 1595 г. ).
У этого Фёдора Ивановича Кикина тоже было три сына – два Ивана ( Большой и Меньшой ) и Пётр. Все три брата Кикины были «служивые» и в Смутное время воевали, отстаивая московский трон от самозванцев. Во время защиты царя Василия Шуйского был убит Иван Большой, а два других брата за это «осадное сидение» через пару лет ( в 1612 году, шла уже «семибоярщина» ) от бояр и воевод получили на вотчину грамоты. А когда на московский трон был избран первый представитель династии Романовых царь Михаил Фёдорович, от новой власти пришло окончательное закрепление за братьями Кикиными выделенных ранее земель – грамота от 20 апреля 1614 года ( 7122 год от сотворения мира ).
А тем временем в Рязанской и прочим к югу от Москвы землям вовсю «шастали» отряды татар, добывая себе всё, что «плохо лежит». По сути, за Окой уже были мало контролируемые Москвой земли. Татары пользовались тем, что за время Смуты всякий порядок в государстве был утрачен..., хотя упадок страны как нравственный, так и экономический начался гораздо раньше – ещё при опричнине Ивана Грозного.
Царю Борису Годунову банально не хватило времени восстановить «закупоренную» Иваном IV ( Грозным ) страну..., да и двухлетний неурожай повлёк за собой жесточайший голод, мало с чем сравнимый – в пищу шло абсолютно всё, включая старый навоз и человечину ( точно такие же проявления каннибализма были и в Ленинградскую блокаду ). Причиной неурожая стали летние бесконечные проливные дожди, сменившиеся ранними осенними морозами. Есть мнение, что резкое изменение земного климата было спровоцировано огромным количеством пепла, выброшенном вулканом в Перу ( извержение началось 19 февраля 1600 г. ). Называется этот вулкан в далёкой Южной Америке именем, легко воспринимаемым не только испанским, но и русским ухом – Уайнапутина ( исп. Huaynaputina ).
На фоне голода начались народные волнения, переросшие в восстания. После неожиданной смерти Бориса Годунова и убийства его сына-наследника всё это трансформировалось в Смутное время.
Вот боюсь, что и у нас по исторической аналогии тоже может наступить «смутное время» – больно уж долго сидит современный опричник, утративший реалии времени..., хотя смуты в отдельно взятых регионах соседних государств он уже успел организовать – где больше, где меньше. Кстати, об аналогии – характерной чертой той «постгодуновской смуты» было то, что это было время, когда открывались неслыханные ранее пути карьерного роста для людей из провинции, лишённых в «нормальное время» социальных лифтов: автомойщик мог нацепить погоны подполковника и командовать головорезами..., ой, не так – холоп, проявив «молодецкую удаль», становился предводителем целого войска ( Иван Болотников, после поражения был утоплен в проруби ).
В то время одним из основных «промыслов» татар было взятие заложников с последующим предложением их выкупа или продажей на каторгу в Азове и в Крыму..., таким образом захваченные в Московии люди попадали в качестве рабов по всему свету. Особо ценным товаром считались маленькие дети. Когда пленников накапливалось достаточное количество, чтобы оправдать «транспортные расходы», партия живого товара отправлялась в солнечный «НамКрыш», при этом детей везли на лошадях в корзинах, а остальные же несчастные шли на юга в пешем порядке.
В Феодосии ( тогда она называлась Кафа ) был самый крупный рынок по торговле людьми..., и для сильных пленников-мужчин был путь один – в гребцы на галеры. Вот таким путём в 1614 году и попал загребным на галеры Пётр Фёдорович Кикин. Он был пойман татарами при возвращении в Щурово из Зарайска, куда он ездил на богомолье – «взятъ въ полонъ былъ татаровя на подъезде отъ Николы Зарайскаго».
Спустя много лет его родной брат Иван Фёдорович ( Меньшой ), будучи посланным на воеводство в Козлов ( современный Мичуринск ) сменить там своего земляка и совладельца по Щурову – Самойлу Биркина, через пленных татар всё выведал про брата Петра и сумел его выкупить через 20 с хвостиком лет ( !!! ) после похищения, подгадав, когда тот «догребёт» на галере до Азова. Вернувшись в Щурово, Пётр Кикин уже до конца жизни не покидал родное село..., так тяжела оказалась морально и физически работа на галерах.
После его смерти селом Шурово владели два его сына – Иван Петрович ( стряпчий при царе Алексее Михайловиче ) и Василий Петрович ( ум. около 1676 г., стольник, был в свите царя ), который оказался в составе делегации Василия Бутурлина на переговорах с гетманом Запорожского войска Богданом Хмельницким о присоединении последнего к Московскому царству. Он же занимался в 1654 году описанием имущества и приведением городов Малороссии к присяге царю Алексею Михайловичу.
Женился Василий Петрович Кикин на Марии Михайловне Голохвастовой и в их браке родилось четверо сыновей – Пётр, Иван, Варфоломей и Александр. Последний из этого списка сыновей и стал центральным персонажем «Кикинского дела». Дата рождения Александра Васильевича в родословных росписях не указана, Википедия говорит, что в 1660-70 годах..., я считаю, что ближе к 1662 году – он где-то лет на 10 был старше Петра I.
Как я уже говорил выше, сначала он был бомбардиром потешного полка, потом служил денщиком ( адъютантом ) царя и был включён в состав Великого посольства, отправившегося в Европу. Далее Александр Васильевич Кикин участвовал в отдельных сражениях Северной войны, заведовал петербургским Адмиралтейством, выполнял различные поручения Петра I..., и даже в 1712 году был шафером на официальном бракосочетании государя с его второй женой Екатериной Алексеевной.
Тут стоит рассказать, что в самом конце 1714 года Александр Васильевич Кикин сильно погорел на «хлебном деле» – при поставках продовольствия армии и флоту избранная когорта чиновников-толстосумов ( князь Меншиков, адмирал Апраксин, канцлер Головкин и т.д. ) за свои деньги через подставных лиц по дешёвке закупала зерно и продукты, а потом за казённый счёт эти «друзья П....», ой, не так..., «птенцы гнезда Петрова» фактически сами у себя покупали этот провиант, но уже втридорога. Естественно, сальдо от аферы ( махинаторы около трёх лет проворачивали свои дела ) шло в карман этим господам, среди которых был и Кикин.
Для преступных схем наживы была даже создана фиктивная торговая фирма в Амстердаме и денежки оседали в тамошних банках. Как говорится, «кому война, а кому мать родна» – в то время ещё продолжалась изнуряющая Северная война ( для России она началась в августе 1700 года ), плюс «османы» не давали покоя..., и каждая казённая копейка была на счету.
Обнаружив этот «распил» государственных средств, Пётр I учинил суды и расправы над многочисленными казнокрадами ( наказали только «мелких» чинуш – им жгли языки калёным железом, клеймили, ссылали в Сибирь, казнили ...), но при этом его «лучший кореш» светлейший князь Меншиков был царём прощён, а Кикин прикинулся «шлангом», сымитировав апоплексический удар ( инсульт ) – у него отнялась речь..., и на все вопросы следствия он только таращил глаза и мычал.
Царь не стал трогать «болезного», тем более, что за него заступилась царица Екатерина Алексеевна ( это видно из письма английского резидента в России Джорджа Маккензи от 3 декабря 1714 г. ), а лишь заставил того заплатить в казну большой штраф и отправил подальше от своих глаз в Москву.
