Текст книги "Да не судимы будете (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Тут я, конечно, слегка кривил душой – у меня и у людей из 1972 года были очень разные представления о том, что может быть интересным для телезрителей. Наверное, кому-то по вкусу пришелся и фильм «Джура Саркор», который собирались показывать по Первой программе в самый прайм-тайм. [1]

Но вкусы Татьяны я уже немного знал, так что говорил вполне уверенно. Думаю, её даже не привлек бы репортаж с гастролей в Москве театра драмы Латвийской ССР.

– Можно и так, – согласилась она. – Только я чай себе сделаю и приду…

* * *

Эти «концерты», как я их называл, понемногу становились у нас регулярным развлечением. Я играл на гитаре – либо на акустике, либо на электрике, – иногда просто инструментал, иногда пел, если это были современные советские хиты или что-то из опять же современной западной музыки, например, The Beatles или The Kinks. Играть песни из далекого будущего я избегал – я и так разбросал по этому времени слишком много артефактов, и у кого-то могли возникнуть вопросы. Но иногда позволял себе похулиганить – как было с песней группы Aerosmith «Cryin»'. Правда, сама команда уже вполне существовала и даже готовилась к записи своего первого альбома, но до серии баллад им оставалось чуть более двадцати лет. [2]

Но я избегал русского рока восьмидесятых и девяностых, втайне ругая себя за то, что в своё время дал слабину и показал пару песен девушке Нине. Правда, та, кажется, окончательно пропала из моей жизни, уехав на такси в свой стройотряд, хотя, скорее всего, какие-то отношения с моей соседкой Лидией Николаевной она всё-таки поддерживала.

Так что на этих концертах «Черный кот» сменялся «Let It Be», а «Sunny Afternoon» – «Свадьбой». Голосом я до Магомаева, конечно, не дотягивал, но в целом справлялся неплохо.

И ещё я не признавался Татьяне, что для меня это действительно было чем-то вроде тренировки – на тот случай, если меня всё же выгонят из КГБ. Тогда я собирался прибиться к какой-нибудь ресторанной команде, репертуар которых представлял себе достаточно хорошо – спасибо «Мишке» и регулярному с ним общению.

Но мне нравились эти моменты. Татьяна сидела в кресле, и пила свой чай; я играл, устроившись прямо на полу – или на стуле, мне было удобно и там, и там. И никаких проблем не существовало, только гитара, музыка и милая семейная атмосфера.

Но в этот раз мне удалось спеть только пяток песен. А когда я ударил по струнам, чтобы сыграть «Свадьбу», Татьяна вдруг перебила меня:

– Вить, я, наверное, всё же не буду скрывать, хотя сначала собиралась…

Она выглядела чуть виноватой, и у меня в груди похолодело от нехорошего предчувствия.

– Что такое? – как можно беззаботнее спросил я. – Ты решила меня бросить?

– Нет! – она отмахнулась и чуть скривила лицо. – Как ты мог такое подумать? Просто… Вчера Во… Высоцкий приходил. Откуда-то узнал, что я у родителей, и приехал. Отец открыл, впустил… Трезвый был, но какой-то разобранный. В ногах валялся, умолял вернуться к нему…

Она чуть запнулась, но я ничего не сказал, лишь продолжил неосознанно наигрывать перебор из «Города золотого».

– Не знаю, что с ним такое… – продолжила Татьяна. – Я его прямо спросила – не поругался ли он со своей француженкой. Но нет, и разводиться не собирается. Но вёл себя… я ему тогда напомнила о ребенке, но он закричал, что усыновит и вырастит, как своего… Я тогда сказала, что своих он бросил младенцами, и своему ребенку я такой судьбы не хочу… А он…

Она вдруг всхлипнула.

– И что он? – всё-таки спросил я.

– Да ничего… Заорал, что я его никогда не любила… Тут папа с мамой вмешались, заставили его уйти… Он уже выходил из себя. Я потом Тае позвонила… подруга из театра… она мне рассказала, что от него недавно Печерникова ушла – сама, а он этого очень не любит. И я от него сама ушла… два ухода подряд… Он, думаю, что-то доказать себе хотел…

Наверное, стоило уточнить, что это за Печерникова и чем она знаменита, но я не стал. С Высоцким и так всё было понятно – мне нужно как-то сделать так, чтобы он больше к Татьяне не лез. Вот только с этими артистами очень сложно о чем-то договариваться, особенно с теми, у кого семь пятниц на неделе и десять романов за месяц, да ещё и при живой жене. Но я надеялся что-то придумать. [3]

– Придется нам последовать совету того доктора и больше тебя к родителям не отпускать, а то опять припрется, и не факт, что будет трезвым, – сказал я. – Так что ближайший месяц к ним только вместе со мной… Кстати, а на Таганке скоро же открытие сезона?

Татьяна внимательно посмотрела на меня и кивнула.

– Да, двадцать шестого, «Доброго человека» будут показывать. А что?

– Нет, ничего, – я улыбнулся. – Ну что, продолжим?

Я не стал говорить Татьяне о том, что я немного в курсе распорядка театральной жизни накануне большого события, каким и является открытие сезона. Если спектакль послезавтра, то завтра Любимов соберет своих любимых артистов на очередную репетицию – где-то во второй половине дня. Всю постановку они, конечно, прогонять не будут, но отдельные сцены – обязательно. И у меня есть шанс сделать необходимые дела на работе, а потом съездить в театр на Таганке, чтобы побеседовать с Высоцким по душам.

[1] «Джура Саркор» – фильм киностудии «Таджикфильм» 1970 года, три новеллы о жизни таджикского аула и бригадира местного совхоза, мудрого старика Джуры Саркора. В СССР фильм шел в прокате, его даже посмотрели 5 млн человек.

[2] Свой первый концерт Aerosmith сыграли 6 ноября 1970 года, в октябре 1972-го они записали свой первый альбом (собственно, «Aerosmith»). Ну а баллады «Cryin»«, 'Amazing» и «Crazy» вышли в 1993-м на альбоме «Get a Grip».

[3] У Ирины Печерниковой был совсем короткий роман с Высоцким – судя по всему, летом 1972-го. Он возил её с собой на съемки фильмов (часть сцен снималась на Черном море), дарил подарки, но потом при ней решил позвонить Влади, чтобы рассказать той, как он её любит. Печерникова это послушала – и бросила барда.

Глава 4

«Воздух был наполнен злом»

Мне, конечно, очень хотелось немедленно повидаться с Высоцким и задать ему сакраментальный вопрос – какого, собственного, хрена. Но я понимал, что бегать и искать его по вечерней Москве – дело непростое, с непредсказуемым результатом. Можно ведь и не найти, но устать обязательно устанешь. Поэтому я усилием воли перенес все разборки на следующий день, когда местонахождение этого артиста известно достаточно точно. К тому же я хорошо помнил, что месть – это блюдо, которое следует подавать холодным, ведь по горячим следам человек принимает не самые правильные решения и может наломать серьезных дров. Мне же было противопоказано попадать под какую-нибудь статью – пусть не уголовного, а административного кодекса, но такая выходка могла стоить мне всей будущей карьеры в органах. И хотя я морально был к этому готов, но предпочитал уходить сам, а не быть вышвырнутым за порог, как паршивая собака.

Поэтому я ещё пару часов давал свой концерт для одной зрительницы и спускал пар, терзая чешскую «торнаду», даже про громкость забыл – но соседи, слава богу, не стали стучать в дверь с требованием прекратить безобразничать. Возможно, им просто понравилась музыка.

Но вот заснуть в разумное время у меня не получилось – я долго лежал без сна и думал, что стоит сказать этому попутавшему берега актеру, чтобы до него наконец дошел весь трагизм ситуации. Бить его по лицу не хотелось – всё же действительно первый спектакль сезона, он играет главную роль, а среди зрителей будут и те, кому я лично отдал контрамарки. Они-то уж точно не виноваты в том, что моя личная жизнь после попадания в прошлое оказалась связана с Высоцким, так что я решил обойтись одними словами, не прибегая к физическим методам воздействия. С этой мыслью я наконец провалился в какой-то кошмар, вызванный по большей части очень жаркой погодой, с которой не справлялась даже ночь.

Ну а утро напомнило о других заботах. Надо было возвращаться в рабочий ритм, нужно было всё-таки разобраться с тем, что от нас ушло в суд, а заодно понять, стоит ли давать добро на привлечение адвокатов. Якиру защитники были, кажется, не нужны, а вот Алексеева их активно требовала.

С Алексеевой вообще получилось забавно, если здесь можно использовать это слово. С ходатайством об её аресте вышел Анатолий Трофимов – тот следователь из группы, который в другой версии истории вёл дело «моего» Орехова. Толком объяснить своё желание отправить эту даму за решетку он не смог, но я доверился его чутью, мы немного поработали вместе, и уже на следующем допросе Алексеева дала пару железных поводов для задержания.

Я потом посетил один из её допросов и пришел к выводу, что она упертостью Якира или Якобсона не отличается и готова говорить о своих идеях день и ночь, не понимая, что этим лишь закапывает себя глубже и глубже. Я почему-то даже уверился, что если ей сделать предложение «стучать» на диссидентов, то ответ будет сугубо положительным. Вот только общаться с ней достаточно продолжительное время оказался способен лишь Трофимов. А я сам толком так и не придумал, что с этой Алексеевой делать – сажать глупо, не сажать – ещё глупее, потому что как-то наказывать эту курицу надо. Поэтому я хотел предложить начальству просто лишить её гражданства и выслать из СССР – пусть у американцев голова болит, тем более что именно так советские власти и поступили в той истории, которую я знал. [1]

Впрочем, Алексеева была ценным источником сведений о диссидентской тусовке, хотя её знания, на мой взгляд, были слишком поверхностными. Знала она многих, но этих многих даже на допросы было бессмысленно звать – хорошо знакомый мне Марк Морозов соврать не даст. Да и Ирина Гривнина посещала собрания именно у Алексеевой – и что она оттуда вынесла? Воспоминания о табачном дыме и о чтении каких-то отрывков из обрывков? Но порядок есть порядок, кого-то мои следователи всё же дергали, пусть и без последствий, а я лишь следил, чтобы они случайно не дернули того же Морозова или Ирину.

И именно Алексеева настаивала на том, чтобы выходить на суд с адвокатом. Правда, мы не знали, когда именно будет этот суд, и всячески тянули время; впрочем, я собирался от неё избавиться ещё до конца осени – тем или иным способом.

Но сразу погрузиться в эти дела мне не удалось. На работе меня ждало сообщение, переданное дежурным – объявился Валентин, который просил о срочной аудиенции. Можно было заставить его подождать, но это мне показалось политически неправильным, так что я перезвонил ему сразу, как попал в свой кабинет. Ну а пока он добирался до меня, успел отправить запрос о номере телефона Юрия, который внезапно ворвался в мою жизнь через Саву.

* * *

Валентин был весел и, кажется, немного пьян.

– Встречался с утра с одним, пришлось употребить малость… ну, ты понимаешь… – сразу объяснил он, заметив, что я чуть поморщился. – Я закурю?

– Кури, – разрешил я. – И про выпивку понимаю, сам так делал. Так что за новости?

С агентами выпивал, конечно, не я, а «мой» Орехов, но это действительно была распространенная практика в этом времени, тем более что встречи часто проходили в кафе или ресторанах. К тому же сейчас почему-то считалось, что даже бутылка водки – вполне допустимая доза для взрослого здорового человека, а сто грамм под хороший обед приравнивалось к абсолютной норме. С пьянством, конечно, борьба шла, хотя в точности по анекдоту: выпил бутылку, две – но напиваться-то зачем?

Поэтому и ругать Валентина было как-то не за что. Правда, если встречался с утра, то все рестораны ещё закрыты, да и водку просто так купить нельзя, но если у осведомителя было с собой? В общем, пусть сам думает, как ему лучше. Да и начальник я у него временный, скоро следствие по Якобсону завершится с тем или иным результатом, а там у Леонида Васильевича будет за подчиненного голова болеть, если он время найдет, чтобы хотя бы на мгновение отвлечься от своих грузинов. [2]

– Две – и обе хорошие, – сказал Валентин, раскуривая «мальборо». – В основном, конечно, все контакты ничего не видели и ничего не знают, но это понятно. Кто ж себе статью с пола будет поднимать? Я, конечно, уговаривал, убеждал, что они нам сейчас неинтересны, что их показаний в деле даже не будет. Но после шестидесятых среди валютчиков дураки перевелись, затаился народ, только с проверенными общаются. Но двое твоего Якобсона опознали. У одного он купил немецкие марки – именно ту сумму, которую у него нашли. А ещё одному продал американские доллары и швейцарские франки, и суммы там были весьма приличные – три тысячи долларов и полторы – франков. Причем просил именно рубли, даже не инвалютные.

Тысяча марок, которую нашли у Якобсона при обыске – мелочь по сравнению с мировой революцией, в общем обвинении эту сумму никто и не заметит. А вот наличие у советского гражданина такого количества долларов, даже если не считать швейцарские франки, трудно объяснить простецким «нашел на улице». Да что там говорить – это невозможно объяснить никак, кроме как назвать того, кто дал тебе столько инвалюты, а также рассказать, за что именно.

Якобсон, разумеется, не дурак, и заявит, что это оговор. Но с этими данными уже можно начинать работать – опрашивать возможных свидетелей, искать зацепки, тащить их из темных углов на свет и подшивать в дело. Причем я был уверен, что начальство даст нам на это зеленый свет – советское государство очень не любило тех, кто пытался схитрить, и обменивал валюту не по курсу, который печатался в «Известиях», а рублей по пять-шесть за доллар, что было ближе к реальности. [3]

Все эти спекулянты, которых опрашивал Валентин, обычно паслись на туристах и командировочных, которые в нарушение всех правил зачем-то привозили валюту на родину. Ещё их кормовой базой были иностранные студенты из МГУ или университета Дружбы народов. Советских людей за такое сажали безжалостно, а студенты обычно попадали на отчисление и последующую высылку, хотя варианты были разные – зависело от страны и текущих отношений с ней. Ещё эти жучки обитали, например, на улице Горького рядом со свежепостроенным «Интуристом» и более древним «Националем», где окучивали уж иностранных туристов, занесенных в СССР попутным ветром.

Когда мы с Валентином обсуждали эти моменты, то пришли к выводу, что у Якобсона «своих» валютчиков быть не может. То есть он выходил на них через знакомых, а это значило, что те ничем ему не обязаны – разовая сделка, незнакомый человек, которого и сдать органам не грех. Судя по всему, наш расчет оправдался. Вот только…

– Продавал? – уточнил я. – То есть ему зачем-то потребовались именно рубли, причем сразу в большом количестве, это же тысяч на двадцать потянет?

– Примерно, – кивнул Валентин. – Судя по словам источника, они долго договаривались – он не сразу поверил, что у твоего Якобсона может быть на руках такая сумма. Но потом всё-таки рискнул. Думаю, те доллары он с выгодой перепродал кому-то из эмигрантов, но не спрашивал.

Я тоже кивнул. Отказники, которым удалось добиться разрешения на эмиграцию, всеми правдами и неправдами старались купить наличную валюту или драгоценные камни. Об этом знали буквально все, в том числе и пограничники, а потому такие пассажиры досматривались в «Шереметьево» с утроенным рвением. Не все, конечно – я подозревал, что кто-то на таможне берет мзду, а потому часть «репатриантов» получает фактически зеленый коридор. Кого-то, кажется, даже ловили, но я в эту тему не погружался, да и не собирался подходить к ней близко – это как лужа с грязью, запачкаться легко, а вот чистым остаться гораздо сложнее.

– Вообще это отличные новости, спасибо, – искренне сказал я. – Правда, теперь я на распутье.

– На каком? – спросил Валентин.

– Можно, конечно, пойти по длинному, но надежному пути, – объяснил я. – Озадачить оперативников, начать опрашивать потенциальных свидетелей, двадцать тысяч просто так не спрячешь, кто-то должен был заметить, куда ушла такая сумма. Начать проверять расходы самого Якобсона, думаю, что-то он на себя потратил, не могло к его рукам ничего не прилипнуть, не тот характер у него. Через месяцок, думаю, что-то накопаем, с чем его можно прижать на полную катушку.

Я замолчал, представив себе количество бумаг, которые пройдут через меня при этом варианте развития событий.

– Или? – поторопил меня Валентин. – Ты говорил про распутье, а это предполагает какой-то другой путь.

– Да там всё просто, – я почти отмахнулся, сделав небрежный жест. – Попытаться сблефовать, взять на понт, как говорят уголовники. Сделать вид, что мы знаем если не всё, то очень много. Есть определенный риск, но, думаю, он в данных обстоятельствах оправдан. Время, – добавил я в ответ на вопросительный взгляд собеседника. – За месяц много воды может утечь. Твой контакт не говорил, когда Якобсон меня валюту?

– Месяца полтора назад, – он пожал плечами. – Точную дату он сразу не вспомнил, а я не стал уточнять. Начало июля или конец июня.

– Якир уже сидел, – задумчиво проговорил я. – Интересно… Две версии – Якобсон избавлялся от лишней валюты, думая, что у него тоже может быть обыск?

– А та тысяча марок?

– Да, не бьется… – согласился я. – Тогда это связано с Якиром, Якобсон посчитал, что ему будут нужны деньги, чтобы выручить своего товарища по борьбе. Или ему поручили что-то, что потребовало серьезных затрат.

– А сколько стоит выпуск этой их «Хроники»? – спросил Валентин.

– Нет, там недорого… ну, относительно. Тысяч пять на круг, не больше. Это точно не «Хроника». Но денег нет, он их успел куда-то пристроить…

– И ты хочешь поехать и просто спросить у этого Якобсона, на что он потратил двадцать тысяч рублей?

– Примерно так…сейчас…

Я набрал на внутреннем телефоне номер кабинета Бобкова и попросился на прием. Пару минут пришлось подождать, но потом его помощник сказал, что мой начальник готов меня принять.

– Валентин, пошли.

Он даже для виду не поломался.

* * *

Конечно, тащить слегка выпившего коллегу к начальству было не самой лучшей идеей, но Валентин был мне нужен для веса, как представитель другого управления, работающий сейчас на нас. Впрочем, на всякий случай я посоветовал ему сесть за мной, подальше от Бобкова.

– Что случилось, Виктор? Привет, Валентин, – поздоровался с нами почти всесильный руководитель пятого управления.

– Филипп Денисович, есть данные, что вскоре после ареста Петра Якира Анатолий Якобсон продал спекулянтам очень много валюты – три тысячи долларов и полторы тысячи швейцарских франков. Это примерно двадцать тысяч на наши деньги, если по курсу черного рынка, – пояснил я. – Такой суммы у него при обыске не нашли, скорее всего, он куда-то её потратил. Можно попробовать зайти через свидетелей, членов семьи, знакомых и всё прочее в рамках оперативных мероприятий. Но я хочу сейчас допросить Якобсона и добыть нужную информацию прямо у него.

Бобков потер лоб.

– Якобсон, Якобсон… А, тот диссидент, которого ты подвел под арест? – я кивнул. – Почему ты думаешь, что тут нужна скорость, а не надежность?

Бобков был человеком вполне разумным, и в проблемы он вникал сразу и суть видел хорошо. Это мне в нем тоже нравилось.

– Если будем действовать по планам, потеряем темп, – я качнул плечами. – К тому же даже в случае неудачи мы всегда можем вернуться к долгому варианту. Но если этот кавалерийский наскок удастся, мы можем сэкономить кучу времени и сил.

– Разумно, – кивнул Бобков. – Валентин, это ты раскопал?

– Да, один из «жучков» сдал, – подтвердил тот. – Анонимно… впрочем, в случае нужды можно и оформить, но он обычно по мелочи работает, не слишком важная птица. Зато информацию иногда дает очень ценную.

– Понимаю, – настала очередь Бобкова кивать. – Что ж, вы ко мне пришли за санкцией на быстрый вариант?

– Да, Филипп Денисович, – сказал я. – Без вашего разрешения такие решения принимать… неправильно.

– Разумеется, – было видно, что он доволен. – Что ж, я даю такое разрешение. Мне почему-то кажется, что у вас всё получится.

– У нас? – чуть растерялся Валентин.

– А ты не хочешь побеседовать с человеком, который с легкостью расстается с такими суммами в валюте? – улыбнулся Бобков. – Узнать, например, по какому каналу эта валюта вообще оказалась у нас в стране?

Валентин посмотрел на меня, но я промолчал, лишь чуток прикрыл глаза – мол, соглашайся. Если у начальства появляется какая-то безумная идея, то лучше взять под козырек. Ну а как всё выйдет – будет видно после допроса Якобсона. Может, наш блеф и не сработает.

– Да, конечно, Филипп Денисович, я съезжу вместе с Виктором, – бойко сказал Валентин.

Бобков с удовлетворением кивнул.

* * *

– И зачем я там нужен? Это всё ты виноват, потащил меня к начальству…

Я улыбнулся. Возмущение Валентина выглядело слишком наигранным, чтобы отражать его истинные чувства.

– Потащил для солидности, мол, ты не просто так в группе штаны протираешь, а пользу приносишь нашему общему делу, – наставительно сказал я. – А там ты нужен затем, что против двух майоров никакой диссидент не устоит. Знаешь армейский анекдот про двух майоров?

– Это какой? – спросил он. – Я много чего знаю.

– Вот такой. Идут учения, генерал водит указкой по карте, показывает на точку и говорит: вот здесь надо перекрыть движение посторонних, поставьте там шлагбаум или пару толковых майоров.

Валентин рассмеялся.

– Да, подходящий анекдот, в прежние времена за такой могли и десятку дать, да ещё и пять по рогам добавить, – сказал он.

– Могли, – согласился я. – И сейчас могут, только не десятку, а суток десять обязательных работ на стройках коммунизма с обедом и обязательным компотом. Но не всем. Думаю, мы избежим общей участи, особенно если не будем об этом говорить, кому не следует.

– Это да, – подтвердил он. – Ну что, прямо сейчас поедем к нашему Якобсону?

Я посмотрел на часы. Половина десятого, самый разгар рабочего дня. До репетиции на Таганке время есть, можно и любителя Блока расспросить о его несчастном житье-бытье. Правда, потом придется писать рапорт, но это я сделаю после посещения театра.

– Поедем. Ты пешком?

– Да, но предлагаю взять в нашем гараже машину, чтобы по общественному транспорту не таскаться. Там сейчас затоварка «догонялками», новые «Волги» прислали, а старые не забрали, их без проблем получить можно.

«Догонялки» – модификация продукции Горьковского автозавода, созданная специально для КГБ. Мощный двигатель, автоматическая коробка передач – в общем, действительно «догонялка», хотя сам термин был образован от ГОН-а, Гаража особого назначения. В шестидесятые эти «догонялки» делали на основе ГАЗ-21, сейчас начали переделывать ГАЗ-24. Я ими ещё не пользовался – в московском управлении их и было-то несколько штук на самый крайний случай, а в Сумах не было вовсе.

– Ни разу не выписывал, – признался я. – Не было повода.

– О, этот недостаток мы сейчас исправим! – воскликнул Валентин и чуть ли не силком потащил меня в направлении дежурного по управлению.

Он оказался прав – разрешение на выдачу одной из машин мы получили безо всяких возражений, а в гараже нам даже дали возможность выбрать одну из одинаковых черных «Волг» каплевидного дизайна, которые, на мой взгляд, ничем не отличались от других автомобилей «двадцать первой» модели. Внутри, правда, вмешательства в конструкцию были видны хорошо – ручка переключения передач была короткой и с надписями на латинице.

– Какие-то «R», «D», «P», – пробормотал я. – Что за низкопоклонство перед Западом.

Я, конечно, знал, как пользоваться коробкой-автоматом, хотя самому ни разу не довелось поездить на такого рода машинах, но приходилось играть на публику, то есть на Валентину.

– Международный стандарт, а не низкопоклонство, – он хохотнул. – Всё, поехали, я за рулем, довезу в лучшем виде.

[1] Алексеева с мужем и взрослым сыном уехала из СССР в 1977 году – якобы под угрозой ареста. Гражданство она, кажется, не потеряла, но в 1982-м стала гражданкой США.

[2] Точных данных о руководителе валютного отдела ВГУ КГБ не нашел, волюнтаристки назначил туда Леонида Васильевича Пашоликова, который на самом деле вроде к 1972 году уже ушел, а его сменил некий Грязнов.

[3] По воспоминаниям Юрия Айзеншписа, нормальной ценой на доллары у перекупов считались 5 рублей. Но если находили лохов, то скупали даже дешевле – иногда по 2–3 рубля за доллар. Швейцарский франк стоил тогда дешево – примерно 2,5 за доллар.

Глава 5

«Суетятся рядом люди»

Двадцать первая «Волга» сейчас была слегка устаревшей по всем параметрам машиной – не самая скоростная, требующая много внимания и привычки. У меня самого когда-то был автомобиль – я купил в середине нулевых ещё не старую «фелицию», у которой тоже было много приколов, но даже до неё этой «Волге» было как до Китая раком.

«Фелиция», кстати, честно прослужила нашей растущей семье лет пять, приучила меня возить запас температурных датчиков, которые эта машина, кажется, употребляла на завтрак, обед и ужин, и охлаждающей жидкости, а также очень внимательно подходить к выбору дороги – дорожный просвет в 11 сантиметров минус защита картера этому очень способствует. Ну а потом со мной случилось то, что случилось, от «фелиции» пришлось избавиться, поскольку супруга категорически отказалась менять датчики на обочине, а новой нашей машиной стал обычный ВАЗ – тогда они стоили копейки, как раз по нашим доходам. Мы взяли новый «Ларгус» – с расчетом, что в него и меня можно затолкать при известном упорстве, но это нам ни разу не потребовалось. Наши доходы позволяли иногда вызывать специализированные такси.

Ну а в версии для КГБ 21-я «Волга» вообще была не пойми чем – она приседала на нос из-за тяжелого двигателя, а большой вес мешал ей нормально разгоняться. Впрочем, на скорости она всё-таки превращалась в нечто отдаленно напоминающее спорткары и была быстрее почти всего зоопарка, что ездил в 1972 году по дорогам Москвы.

– Ну как тебе машинка? – спросил Валентин, когда мы одолели половину дороги до Лефортово. – Скажи же – зверь!

– Зверь, – охотно согласился я. – У тебя самого-то есть тачка?

– Не-а, – мотнул он головой и клаксоном дал понять какому-то «москвичу», что тот напрасно выехал на улицу. – У отца «Победа», но ей уже лет двадцать, сыпется вся, а руки не доходят заняться. Да и зачем этот геморрой, если написал заявку, подписал у начальника – и катайся все выходные в свое удовольствие. «Догонялку», конечно, так не дадут, только по делу, но тот же «москвич» с нашего гаража взять – никаких проблем. Мало ли какие дела у тебя на даче? Всё для народа!

Он коротко хохотнул и свернул с Бакунинской улицы в сторону Яузы. Я этот район знал плохо, а до изолятора добирался на сорок шестом трамвае от «Семеновской» – не слишком быстро, зато прямо до места. По моим воспоминаниям, где-то тут в будущем построят Лефортовский тоннель, но я не помнил, где именно и что в это время происходило наверху.

В принципе, кататься на машине мне понравилось. От Лубянки до Лефортово мы доехали за какие-то двадцать минут; пешком этот путь занимал у меня не меньше часа – скорее, даже больше. Так что я всерьез задумался о том, чтобы в будущем использовать возможности службы для своего удобства. Например, действительно взять машину на выходные, чтобы не мучиться с электричками в Жуковку. Да ещё и продуктов прикупить, я слышал, что у опального Молотова были проблемы с деньгами.

* * *

За месяц в тюрьме Якобсон потерял внешний лоск и уже не выглядел, как непризнанный гений. Обычный заключенный в помятой одежде, с помятым лицом и озлобленным взглядом. Он посмотрел на нас с Валентином, сделал вид, что видит меня в первый раз, и молча сел на стул, повинуясь команде конвоира.

Я уселся напротив Якобсона, а Валентин устроился за боковым столом, где обычно сидел стенографист. Сейчас мы были за всех – и за стенографистов, и за следователей. Валентин готов был заполнить стопку чистых листов перьевой ручкой – кажется, импортным «паркером», но я не присматривался. У меня была продукция отечественных заводов канцелярских принадлежностей и несколько стандартных бланков.

– Здравствуйте, Анатолий Александрович, – я вежливо улыбнулся. – Рад снова видеть вас в добром здравии. Есть ли жалобы на ваше содержание в следственном изоляторе?

Он злобно зыркнул на меня и отвернулся, скривив лицо.

– В отказ пошли? – я всем своим видом изображал сочувствие. – Что ж понимаю, в вашем положении это одна из самых действенных форм защиты – не говорить следствию лишнего. Вот только вы забываете, что сейчас не сталинские времена, а технический прогресс не стоит на месте, и у правоохранительных органов, к которым относится и Комитет государственной безопасности при Совете министров Союза Советских Социалистических Республик, есть вполне себе прогрессивные методы расследования нарушений закона, и мы опираемся не только на признание обвиняемого. Скажу вам больше, Анатолий Александрович – мы на них и вовсе не рассчитываем, как и никто в нашей системе. Ведь неразумно ожидать, что какой-нибудь убийца и душегуб будет давать очень правдивые и точные показания? Как вы считаете?

Я видел, что ему хочется что-то сказать, и что он сдерживался буквально из последних сил. Собственно, я свою задачу видел как раз в том, чтобы разговорить Якобсона, и мне было неважно, что именно он скажет. Поэтому сам я говорил многословно, а фразы строил так, что не сразу поймешь, о чем идет речь.

– Никак не считаете? Это, Анатолий Александрович, даже обидно, – я притворно нахмурил брови. – Но я вам чем угодно поклянусь – убийца никогда не скажет следователю всей правды, с его помощью невозможно установиться точной картины преступления, это приходится делать другими средствами, которые к чистосердечному признанию отношения не имеют или имеют, но очень косвенное…

– Зачем вы мне всё это говорите?

Я мысленно с облегчением вздохнул. Всё-таки даже в заключении и под грузом тяжкого обвинения Якобсон остался самим собой – записным говоруном, которому очень хотелось хоть перед кем-то покрасоваться. В СИЗО он находился в одиночке – пару недель назад я специально попросил, чтобы к нему никого не подсаживали. Для людей, привыкших к вниманию окружающих, тяжело слышать только команды конвоиров, которые в отвлеченные разговоры не вступают, а под Блоком понимают кусок тюрьмы.

Это было не по правилам, но и Якобсон играл с нами не совсем честно. Якир, например, порядки знал и поэтому шел на сотрудничество, если его припирали к стенке. А Якобсон валял дурака на полную катушку, и его можно было только сломать, чем я и занимался с помощью администрации «Лефортово».

В девяностые было много историй про существование в советских тюрьмах так называемых «пресс-хат», в которые помещали в том числе и записных диссидентов, чтобы выбить нужные показания. На самом деле ни один начальник тюрьмы или следственного изолятора не будет себе с пола поднимать срок – даже если его об этом вежливо попросят из самого Комитета государственной безопасности. Пресс-хата, как её представляют правозащитники – это потенциальный источник ЧП разной степени тяжести; после каждого ЧП сотрудники тюрьмы испишут гору бумаг, чтобы всего лишь оправдаться – и, скорее всего, в самом лучшем случае лишатся премии. В худшем же – отъедут на зону, поскольку статья 179 УК РСФСР предусматривает за это преступление лишение свободы на срок от трех до десяти лет.