Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Остов этого колеса мы с Семичастным видели – его заложили год назад и обещали закончить этим летом, но я был уверен – обманут.

– Да, жалко, – Чепак покивал головой и спросил обеспокоенно: – Про ваш номер он ничего не говорил больше?

Я даже посочувствовал полковнику – ему жутко хотелось узнать, о чем мы полчаса говорили с бывшим председателем всесоюзного КГБ, но он вынужден был задавать наводящие вопросы.

– Похвалил ещё раз – и всё, – я безразлично пожал плечами. – Он в основном про Москву спрашивал, полковника Денисова хорошо помнит и некоторых оперативников старых.

Самый безопасный для меня вариант ответа – Семичастного вполне могло пробить на ностальгию по старым добрым временам. Я понятия не имел, знаком он с Денисовым и с личным составом московского главка, но точно знал, что Чепак не будет спрашивать Семичастного про содержание нашего разговора, а если и спросит – тот лишь удивится и пошлет полковника подальше. Это мне не по чину было такое посылание непосредственного начальства.

– А, вот оно что, а я уж грешным делом подумал, что он тебя в Киев взялся переманивать, – оскалился Чепак.

– Ну что вы, Трофим Павлович, какой Киев? – притворно удивился я. – Я бы на такое предложение и не согласился бы.

Особенно после того, как услышал откровения Семичастного.

– А зря, Виктор, очень зря! – наставительно произнес Чепак. – Что ж, не буду тебя задерживать, ты, наверное, торопишься? Когда в командировку свою собираешься?

Я задумался.

– Через недельку, наверное. Сможете выделить мне машину? Иначе придется чуть ли не через Москву ехать, а это дня три только в один конец, – я старался говорить как можно жалобнее.

– Машину? – удивился он. – Разумно, разумно… думаю, можно. Только водителя не дам, у нас и так некомплект.

– Водителя и не прошу, Трофим Павлович, я и сам водить умею, невелика наука…

Уже у себя в кабинете я смог выдохнуть – два таких мероприятия в один день вытащили из меня всю душу без остатка. Я посмотрел на гитару, но решил не прибегать к столь сильным средствам – и просто закурил. В управлении это не приветствовалось, но кто мне может запретить, кроме Чепака? А он сюда сегодня вряд ли сунется.

Я прислушался к себе – и понял, что больше всего мне было обидно за песню, которая оказалась неуместной на советской Украине. Но Семичастный сам подсказал мне выход, и я собирался им воспользоваться так, чтобы ни одна сволочь из ЦК КПУ не нашла в моих действиях никакого криминала.

[1] Столько областей в УССР было с 1959 года, когда Дрогобычскую область (так назывались несколько районов Западной Украины, вошедших в СССР в 1939-м) влили в Львовскую. Киев стал отдельной административной единицей только в 1978-м. Крым в эти годы назывался Крымской областью – автономной республикой он был до 1945-го и вновь стал в конце 1980-х.

Глава 13

«Усердным взором сердца и ума»

Недолгий разговор с Семичастным оказался очень плодотворным – я на многое смог посмотреть другим взглядом, в том числе и на тот странный запрет разработки кружка юных и не очень любителей Украины. Украинизация республики никуда не делась, несмотря на весь школьный опыт «моего» Виктора и уже мои наблюдения. Возможно, в Сумах она шла не так заметно, как где-нибудь в Тернополе и Ивано-Франковске, но определенные задачи стояли и перед руководством этой области. Продавить использование украинского языка в быту они не могли, и, как разумные люди, к этому не стремились. Но этот язык прилежно изучали все школьники, которые с аттестатом зрелости получали в нагрузку хотя бы основы, достаточные для того, чтобы в обычных условиях говорить на неком суржике. Следующий шаг украинизаторы сделают много позже, когда у них появится возможность запретить русский язык как класс – сейчас за подобный авангард из Москвы прилетели бы такие молнии и громы, что в Киеве выжившие долго икали от страха.

В эту логику укладывалось и ненавязчивое внедрение в массовое сознание мысли о превосходстве украинской экономики над общесоюзной кооперацией – к середине восьмидесятых с этим уже никто не спорил, да и требовать доказательств, подтверждающих сказанное, было некому. Поэтому объявление независимой Украины в 1991 году прошло как по маслу – Верховная рада постановила, а казаки, то есть простые громадяне УССР, утвердили буйными криками восторга. Впрочем, такое было во всех без исключения республиках великой страны. Даже в РСФСР особо одаренные особи бегали с легализованным триколором, радовались сбросу оков в виде никому не нужных Закавказья и Средней Азии и мечтали жить, как на Западе.

Сейчас о великой украинской экономике говорили тихо, без криков; судя по записке Сухонина, кого-то приходилось убеждать, передергивая цифры и показатели. Но это было легко – веры советской статистике уже почти не было, а при определенных манипуляциях получалось, например, что УССР обеспечивала примерно половину потребности СССР в свинине. Правда, большая часть этой половины оставалась в республике – то есть произвести-то они произвели, а вот вывезти не смогли, потому что логистика хромала на обе ноги. И те же ребята, которые показывали цифры производства свинины, очень не любили обсуждать, например, энергетику, потому что все ГЭС на великой реке Днепр строили всенародным ударным трудом, туда везли стройматериалы со всей страны, а агрегаты для них производили предприятия со всего Союза. Сейчас в УССР начиналась постройка целой серии атомных электростанций, которые республика в одиночку надорвется тащить – хотя, возможно, для производства свинины оно и не надо.

Местные «заукраинцы» не видели в своей однобокой просветительской деятельности ничего плохого – они поголовно стояли за коммунизм и советскую власть, легко приписывали себе достижения всего Советского Союза и не собирались ничего менять. Манипуляция с цифрами им нужна была лишь для того, чтобы простые украинцы не задумались, зачем нужна отдельная республика, если её жители до степени смешения похожи на русских, говорят и думают на русском языке и легко сходят за своих в той же Москве. Я подозревал, что подобные проблемы были и в Белоруссии, но там они не лопнули в виде нарыва даже в конце восьмидесятых, хотя идиотов с бело-красно-белой тряпкой хватало. Возможно, проблема была в кадрах, и белорусский Машеров оказался лучшим коммунистом, чем украинский Шелест. Я помнил, что до перестройки этот белорус не дожил, но подробности и дату той автомобильной аварии позабыл; в будущем многие считали это убийством, организованным лично Андроповым, который таким образом избавлялся от конкурентов, но в это я не верил абсолютно. Слишком сложная игра для нынешнего Комитета. [1]

Упорядочив свои мысли, я окончательно отложил в долгий ящик идею сделать с завотделом обкома Макухиным что-нибудь нехорошее. Судя по всему, злого умысла в его действиях и убеждениях не было ни на грош, он просто колебался в соответствии с линией партии, не обращая внимания на то, что это была не коммунистическая партия Советского Союза, а компартия Украины. Привлекать его к ответственности действительно не за что, и Чепак был прав, когда призывал не тратить на этого деятеля время.

Впрочем, Макухин был мне нужен по другим делам, напрямую связанными с теми целями, ради которых я оказался в Сумах, и в понедельник, после совершения необходимых действий на рабочем месте, я позвонил ему напрямую и договорился о внезапном визите.

* * *

Сумской областной комитет партии пока теснился в трехэтажном здании дореволюционной постройки на правом берегу Сумки, но рядом уже возводили что-то огромное, массивное и закругленное из стекла и бетона – кажется, эту громадину собирались достроить к концу текущей пятилетки. Никакой охраны, как в будущем – обычная дверь, за ней – не менее обычный вахтер, который вполне удовлетворился моим удостоверением и долго пытался объяснить, как попасть в нужный кабинет. Из его рассказа я почти ничего не понял – здание состояло из нескольких отдельных корпусов, соединенных вместе уже после войны, так что дорогу пришлось дополнительно выспрашивать у местных ответственных работников и работниц.

Отдел науки и всех учебных заведений области занимал сразу несколько комнат, одну из которых отвели под заведующего. Макухин работал на этой должности всего год, но оброс солидными бумажными запасами – они занимали несколько больших деревянных стеллажей и шкафов, а также часть столов, по начальственной привычке составленных буквой «Т». Меня он узнал сразу, выскочил из-за стола и встретил в дверях, радостно улыбаясь и протягивая руку.

– Виктор! А я помню, мы с тобой на банкете пили!

– Да, было дело, – я тоже улыбнулся.

Правда, пил в основном он, но про это Макухин, видимо, не помнил.

– Что ж, рад продолжению знакомства! Проходи! Может, чаю? Или?.. – он попытался лукаво подмигнуть, но получилось так себе.

– Чаю, если можно, мне потом опять на службу, которая и опасна, и трудна, – развел я руками.

Макухин хохотнул, узнавая цитату, и крикнул в приемную своей секретарше мой заказ. [2]

Мой план разговора хозяин поломал в первые же секунды.

– Как там у вас мой племянник? – спросил он. – Хорошо работает?

Рудольф мне, в принципе понравился – например, тем, что без каких-либо возражений согласился на участие в нашей самодеятельности. Про его спешный переезд в Сумы я тоже узнавал, и там всё выглядело без подвохов – тещу разбил паралич, перевозить её в Николаев они по каким-то резонам не захотели и вернулись в родной город. Жена Рудольфа была бухгалтером и уже трудилась в НПО имени Фрунзе, а он некоторое время находился в подвешенном состоянии, которое и разрешилось так удачно для всех. Думаю, полковник Чепак очень радовался, представляя, как я буду искать скрытый смысл в этом назначении.

Правда, судя по всему, этот Рудольф раз или два рассказывал Чепаку, чем мы занимаемся в театре, но я сомневался, что он делал это из природной склонности к стукачеству. Если бы полковник отловил в коридоре меня и поинтересовался делами, я бы тоже не стал играть в партизана, а выдал бы всё, поскольку не считал подготовку к выступлению на смотре художественной самодеятельности чем-то тайным, что нужно скрывать не только от врагов, но и от друзей. Пусть даже эти друзья были друзьями в кавычках – потому что ещё до этих рассказов Чепак решил немного подставить меня перед республиканским начальством. Я почему-то был уверен, что он это делал не из злого умысла, а просто по привычке. Правда, привычка была дурной, и в её свете смерть майора Воронова представала совсем иначе – наверное, у него было другое чувство юмора, плохо совпадающее с привычками Чепака.

– В коллектив вошел успешно, прижился, можно сказать, а остальное – дело наживное, – ответил я и взял инициативу в свои руки: – Пётр, я к вам вот зачем пришел. Как вы, наверное, знаете, Комитет государственной безопасности иногда предлагает работу выпускникам институтов и университетов. Далеко не всем и не всегда, но такое случается…

Если Макухин и не знал о такой практике, то теперь точно был в курсе. Впрочем, он ничем не показал какого-либо удивления, лишь посерьезнел и сказал:

– Из высших учебных заведений у нас только филиал Харьковского политехнического… Вам же нужны сотрудники с высшим образованием?

– Так точно, – кивнул я. – Желательно, чтобы у такого вуза была и военная кафедра, но за неимением гербовой пишем на обычной…

– Это всё понятно, а я чем могу помочь? – сказал он слегка растерянно. – Мы следим за учебным процессом, а не за успехами отдельных студентов, вряд ли я смогу вам кого-то рекомендовать. Да и мои сотрудники тоже…

Если он откажется от этой наживки и не будет никого пропихивать к нам, я всё-таки занесу этого чиновника в черный список по причине тупости и недалекости. Впрочем, возможно, он считает свою миссию выполненной, поскольку у него в Комитете служит целый племянник – но мне хотелось бы посмотреть, как Рудольф приходит к Чепаку или его преемнику с какой-либо просьбой. К тому же больше – не меньше, и три-четыре Рудольфа явно лучше, чем один.

– А этого и не требуется, – я улыбнулся. – Я даже не надеялся получить от вас список кандидатов, этим, уж извините, мы предпочитаем заниматься сами. Но было бы желательно, чтобы вы намекнули ректорату по линии областного комитета, что содействие Комитету – это благое дело, которое им зачтется. Как именно зачтется – на ваше усмотрение, тут я вряд ли помогу, но по опыту могу сказать, что с участием партии такие дела проходят легче и быстрее. А то уже приходилось сталкиваться – они же там всё учёные, доценты с кандидатами, куда нам с ними тягаться? Ведь так?

Макухин жизнерадостно улыбнулся, когда услышал про доцентов и кандидатов, но было непонятно – то ли узнал песню Высоцкого, то ли его позабавил сам оборот. [3]

– Это да, – сказал он, – есть у них эдакое чувство превосходство по отношению к нам, простым смертным. Что ж, я понял вашу просьбу, на днях у меня запланирована встреча с профессором Ковалевым, он только назначен директором нашего филиала, я упомяну в разговоре и о вашей проблеме.

Про замену директора вуза я слышал, но не считал это важным делом – такие назначения происходят постоянно. К тому же с новичком Сухонину будет проще контактировать.

– Это было бы великолепно, – я прижал руку к груди, выражая крайнюю степень признательности. – Надеюсь, он прислушается к вашим словам. Ну а потом… вы не могли бы сообщить мне, когда этот разговор состоится? Я бы тогда направил своего сотрудника в институт.

– Сообщу, безусловно, сообщу! – пообещал Макухин, сделал запись на перекидном календаре и замер с ручкой: – А ваш номер?

Я с готовностью продиктовал.

– В нерабочее время меня можно найти через дежурного, но это, наверное, не понадобится?

– Кто знает? – рассмеялся он. – Насчет чего покрепче не решились? Всё же хорошее дело сделали, да и повод есть!

Я обдумал эту мысль. С одной стороны, пить не хотелось совершенно, с другой – такие тихие алкоголики могут стать смертельными врагами, если посчитают, что им отказали без уважения.

– А давайте! – я махнул рукой. – Несколько капель не повредит. А что за повод?

– А я тоже скоро на новую должность перехожу! Недели через две переезду в кабинет на втором этаже! – радостно объявил Макухин, но заметил мой недоуменный взгляд и объяснил: – Там секретари обкома сидят, меня назначают на идеологическое направление. Очень ответственная должность! [4]

Он даже пальцем ткнул в потолок. В принципе, да – серьезное повышение, с этого поста рукой подать до второго или первого секретаря, хотя я и сомневался, что этот «почвенник» сможет продвинуться до таких высот. А вот в Киев, в ЦК КПУ, его могли перевести, хотя и не на первые роли. Вот только это повышение также означало, что «заукраинцы» окончательно подминали под себя Сумскую область.

«Интересно, что со мной сделают, если узнают, что я завербовал секретаря обкома партии?», вяло подумал я. Впрочем, влезать в такую авантюру я не собирался. Мне вдруг захотелось просто доработать срок своей командировки и уехать в Москву, к понятным артистам балета и более интересному финансированию диссидентов.

* * *

После второй рюмки Макухин стал выглядеть привычным для меня образом – до этого он казался слишком официальным, затянутым, а тут даже галстук слегка распустил и откинулся на спинку кресла.

– Очень непростой отдел мне поручили, – доверительно говорил он. – Я же в школах работал, знал ситуацию с той стороны, сам, бывало, поругивал начальство областное, что продыху не дают, то одно им дай, то другое. А сюда сел – и понял, что иначе никак! Здесь те же самые вводные, да ещё и постоянные звонки – всем всё нужно вчера. Я даже фронт вспомнил, там такая же неразбериха была…

– На фронте понятно, – я пожал плечами. – Туман войны, штабы в реальном времени работают, вот и отдают приказы – ему на запад, а ей в другую сторону, потом меняются.

– Как ты сказал – туман войны? Верное определение, я запомню с твоего позволения… ну да, примерно так и было. А здесь этому туману откуда взяться? Учебные планы на год сверстаны, праздничные даты и каникулы закреплены – нет, всё равно. Дай, Иван, срочно то, срочно сё, а текущую работу никто, между прочим, не отменял!

– У нас то же самое, – я покривил душой.

Мы все свои планы составляли сами и, соответственно, сами же были дураками, если не могли их выполнить. Впрочем, неожиданные вводные тоже случались, но до постоянных авралов дело не доходило.

– Мне кажется, такое везде, – Макухин печально махнул рукой. – И на идеологии, наверное. Петро Козырев последний месяц на чемоданах сидит, через силу на бюро высказывается.

– А он куда? – поинтересовался я.

– В Полтаву переводят, на такую же должность.

– Странно…

– Ничего странного! – Макухин снова рассмеялся. – У нас такое было у каждого, никто на одном месте надолго не задерживался, один Петро тут с пятидесятых остался, я его помню ещё когда первый раз директором школы стал – вызвал меня к себе и начал рассказывать политику партии, хотя я и сам мог ему рассказать то же самое и не хуже, всё-таки один «Коммунист» читали.

– Ясно, – кивнул я, очень надеясь, что он забудет про оставшуюся водку.

Но он не забыл.

– Ну, за наши должности! – провозгласил Макухин. – Чтобы нам на них работалось хорошо и спокойно.

За это было грех не выпить. Я даже почти забыл, что пью с апостолом незалежной Украины, но именно «почти». У меня вдруг оформилась мысль, как этого «заукраинца» можно использовать и в своих целях.

– Иван, а ты украинский хорошо знаешь? – спросил я. – Всё же и в школах работал, и здесь, в обкоме…

– А что? – насторожился он.

– Да есть у меня одна задачка… – я достал из кармана сложенный листок и аккуратно подтолкнул его к нему. – Нужно перевести этот стих на украинский, желательно с соблюдением размеров и рифм.

Макухин нацепил очки, вчитался, а потом глянул на меня поверх оправы.

– Это же песня, я правильно понял?

– Правильно, – кивнул я. – Это песня для нашей художественной самодеятельности, смотр в апреле будет. Сам я украинский знаю только в пределах школьной программы, да и было это много лет назад…

Он тоже кивнул и положил листок на стол.

– Знаешь, Виктор, я сам за такой перевод не возьмусь, – решительно сказал он. – Одно дело – обычный текст, а стихи – совсем другое. Но я знаю, кто у нас сможет это сделать. Тебе когда нужно?

«Вчера».

– Да побыстрее хотелось бы, нам ещё порепетировать надо, – я добавил в голос капельку жалобности.

– Да… Постой, скоро вернусь!

Я не успел ничего сказать, как он подхватился с кресла и унесся из кабинета, даже не закрыв дверь. Буквально тут же вошла секретарша, которая с привычной сноровкой убрала пустую бутылку и наши рюмки, посмотрела на меня с легким сочувствием и тут же вышла.

«Коммунистическая идеология в надежных руках», – подумал я, провожая её взглядом.

Ждать пришлось долго, в какой-то момент я подумал, что пора отправляться на поиски. Но водка сделала своё дело – я расслабился и пытался получить от жизни удовольствие. Было трудно, но я старался.

Макухина не было полчаса, зато в кабинет он залетел буквально на крыльях, размахивая знакомым листком.

– Вот! Получилось! Сделала всё Нина Петровна, в лучшем виде! – почти прокричал он.

Дверь за ним захлопнулась без его участия.

Он сунул мне этот листок, и я смог полюбоваться на плоды трудов неведомой мне Нины Петровны – прямо под строчками песни «Позови меня с собой» был написан её украинский вариант, причем в размер, насколько я мог понять после краткого изучения.

'Знов тебе від мене лихий вітер змін

Десь забирає.

Навіть тіні твоєї не лишить мені,

І не спитає'.

– Великолепно, – сказал я, с ужасом представляя, как пою эту ахинею со сцены республиканского смотра. – А Нина Петровна кто?

– Инструктор наш, очень хорошо язык знает, стихи пишет, её даже в городской газете публиковали!

Да, авторитетное издание.

– Премию ей выпишете? – спросил я, с трудом сдерживая улыбку. – Большое дело она сделала и сильно нас выручила.

– Выпишем, – махнул рукой Макухин. – Я человек слова, сказал – сделал!

Я поднялся и тепло попрощался с человеком слова, слова которого скоро станут руководством к действию для полутора миллионов человек, проживающим в Сумской области.

И лишь у себя в кабинете я решил разделить радость от внезапного обретения украинского варианта нашей песни с ещё одним человеком, который точно сможет меня понять.

Я набрал номер телефона, дождался соединения и сказал:

– Сава? Ты сейчас умрешь!

В трубке повисло неловкое молчание.

– Витёк, не смешно.

Эх, без авторитета Гайдая эта фраза не работает. [5]

– А я и не смеюсь, – сказал я самым суровым тоном, на который был способен. – У нас появилась новая вводная, но я уже всё подготовил. Думаю, тебе не понравится, но деваться особо некуда. Ты на работе сейчас?

– Ну да, где же ещё?

– Тогда жди, я сейчас приду.

И дал отбой. Пусть тоже помучается, ему полезно.

[1] Петр Машеров был первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии в 1965–1980 годах. Погиб он 4 октября 1980 года в автомобильной катастрофе под Минском – его «Чайка» врезалась в выехавший на встречку самосвал ГАЗ. Водителю самосвала дали 15 лет, но отсидел он лишь 5 и вышел по амнистии. Есть версия, что таким нехитрым способом Машерова не допустили к должности предсовмина СССР – он был основным претендентом после ухода Косыгина.

[2] Песня «Незримый бой» впервые прозвучала в самом первом фильме цикла «Следствие ведут знатоки» («Чёрный маклер»), который показали по ЦТ 14 февраля 1971 года.

[3] Эта песня написана в 1973-м.

[4] Я слегка подрихтовал биографию настоящего Ивана Макухина. На науке в обкоме он сидел в конце 1960-х, потом его отправили набираться опыта в Глуховский райком, а в 1973-м сделали секретарем обкома по идеологии. После этого его карьера остановилась – лишь в 1988-м его задвинули ректором Сумского университета марксизма-ленинизма. Умер он в мае 1991-го, немного не дожив до независимой Украины; был ли он сторонником взглядов «Украина понад усе» – мне не известно, но эта идеология была достаточно широко распространена в УССР 70-х. Шелеста, например, в 1972-м выкинули из Политбюро ЦК КПСС примерно за это.

[5] «Иван Васильевич меняет профессию» вышел в прокат 17 сентября 1973 года.

Глава 14

«Крестов могло бы быть и меньше»

Расследование убийства 25-летней давности сродни изысканиям какого-нибудь историка в архивах – что-то он, конечно, там найдет, но большую часть старых событий ему придется восстанавливать голой логикой или применяя различные аналогии. В случае с убийством того солдата, место которого занял ромненский лесник, логики и аналогий потребовалось много.

Иван Петров был призван в 1942 году, ему тогда было 23 года; судя по всему, его не взяли в армию в сорок первом по причине брони от паровозного депо, где он трудился слесарем. Начинал воевать под Сталинградом, на северной части фронта, в 21-й армии, прорывался через румын и окружал немцев в самом городе; потом эта армия стала 6-й гвардейской, стояла на южном фасе Курской дуги против 48-го танкового корпуса немцев, принимала участие в «Багратионе», а с осени сорок четвертого сражалась с курляндской группировкой. Весь победный май сорок пятого Петров провел как раз в Курляндии, после чего его дивизия была отведена в Белоруссию; их полк базировался в окрестностях Лепеля.

Для меня стало открытием, что прошедшие войну солдаты уходили на дембель не с пустыми руками. Конкретно этот Петров получил полный комплект формы и двухнедельный сухой паек; ещё ему дали на руки мешок муки, немного сахару, пару банок мясных консервов – за всё это он расписался в ведомости, которую зачем-то хранили в Лепельском военкомате. Ещё ему досталась солидная сумма денег – за три года, проведенные на войне, он получил полугодовое сержантское жалование. Демобилизация началась в конце июня 45-го, но Петров попал даже не в первую волну – увольнительную ему выписали 10 июля 1947-го, и на следующий день он отбыл в сторону Витебска, где формировался эшелон для таких бойцов. [1]

Я был уверен, что ни в какой Витебск Петров не прибыл и у коменданта поезда не отмечался, но доказать этого не мог – надо было поднимать уже армейские архивы, но смысла в этом я пока не видел. В Ромнах же лже-Петров проявился 23 августа, когда встал на учет в местном военкомате. Неизвестно, как он добрался до этого города из Лепеля, никого это тогда не заинтересовало. Приехал и приехал, война же кончилась, хорошо, что живой и здоровый. Скорее всего, в красноармейской книжке появившегося в Ромнах Петрова можно было найти следы замены фотографии, но эта книжка была уничтожена уже в шестидесятые, когда ему выдали военный билет нового образца. В личном же деле фотографии были разные – на снимках военного времени был изображен совсем другой человек. Впрочем, «лесник» тщательно подошел к выбору двойника, так что ошибка военкома вполне объяснима. Или же он просто не придал этому значения, зная, что за три года на фронте внешность менялась необратимо, и сравнивать ветерана с довоенным фото просто бессмысленно. [2]

* * *

Всю неделю до отъезда в Лепель я провел на телефоне, договариваясь с тамошним управлением о нужных мне данных из их архивов. Судя по всему, они не были в восторге от дополнительной и внезапной свалившейся на них работы, но Семичастный мою просьбу выполнил, и по Белоруссии сверху вниз пронесся вал жестких инструкций по встрече «москаля» из украинских Сум. В итоге начальник лепельского отдела КГБ обещал мне полное содействие и, слово сдержал – по приезде меня ждало несколько папок с информацией и один из его немногочисленных подчиненных для разруливания сложных ситуаций.

Но больше всего меня удивил Брянск. Членов армии «Локотской республики» там ещё искали, но, насколько я понял, без прежнего рвения – имели право, потому что, по их данным, большую часть они уже переловили, а на свободе остались лица далеко не первого ряда. И хотя к «Тоньке» это не относилось – её дело поднимали всякий раз, как появлялся повод, начальник тамошнего следственного отдела был уверен, что она давно мертва, а свидетели, которые её якобы видели там и тут, просто-напросто ошибаются.

Ещё я осваивал выделенный мне автомобиль – старую и ушатанную двадцать первую «Волгу», в которой третья передача включалась лишь промыслом божьим. Впрочем, в гараже что-то сумели подтянуть или даже поменять, так что основной проблемой для меня стали навыки вождения – сам я ездил на машине много лет назад, а «мой» Орехов как получил права много лет назад, так с тех пор ни разу за руль не садился. Но я справился и с этим.

Конечно, можно было отдаться на волю советского общественного транспорта, но Сумы действительно находились в стороне от торных дорог, и самый разумный путь состоял из автобуса до Киева, поезда до Минска и ещё одного автобуса в сторону Лепеля. Интернетов тут ещё не было, узнать расписание можно было по телефону, а вот купить билеты – только лично в кассах. Сколько этот путь займет времени, не знал никто.

Но и по поездке на автомобиле тоже были разные варианты. Водители из нашего гаража настаивали на том, чтобы я ехал на Конотоп до киевской трассы – будущей М-2, насколько я понял, – потом сворачивал на Чернигов и через Гомель, Могилев и Оршу добирался до места. Но мне больше понравилась другая дорога – через Белополье и Путивль на Глухов, потом через Севск на Брянск и Смоленск – ну а там та же Орша и Лепель.

Второй маршрут привлекал меня тем, что проходил буквально в паре километров от Локоти – той самой столицы республики предателей и пособников нацистов, с которой был связан убитый лесник. Я ещё не знал, что хочу там увидеть, но надеялся просто прочувствовать дух этого места перед неизбежной, как крах капитализма, встречей с Тонькой-пулеметчицей.

В итоге я выехал в воскресенье. Март стремительно шёл к концу, погода стояла летняя, так что поездка мне даже понравилась. Локоть, правда, разочаровал – убогое местечко с кучей разрушающихся зданий и похожей на сарай автостанцией. Отдел КГБ тут, кажется, был, но я даже не стал пытаться найти хоть кого-то; в Брянске тоже – в выходные в таких местах можно лишь продуктивно пообщаться с дежурным, добиться от которого взаимности я не надеялся. В Смоленске я переночевал – здешние коллеги легко пошли мне навстречу и зарезервировали местечко в одном из общежитий, – и к полудню понедельника уже был на месте.

Лепель – это даже не город, а большое село. Тринадцать тысяч жителей, несколько производств, которым больше подходило старорежимное слово «мануфактура». Как и Сумы, этот городок находился в стороне от больших дорог, но очень близко к границам будущих «прибалтийских тигров», что, наверное, давало эффект – например, в виде более доступного, чем в какой-нибудь Сибири, заграничного дефицита. Во всяком случае, юное поколение в джинсах тут было, скорее, правилом, а не исключением. Но мне здесь понравилось. Я даже пожалел, что свободная вакансия нашлась в Сумах, а не где-нибудь в Белоруссии – здесь, кажется, было тихо, скучно, и никто не кричал о том, что эта республика кормит весь Союз.

Конечно, тут были свои особенности. Вывески на белорусском, следы войны – даже спустя столько лет. Застройка – в основном одно– и двухэтажная, из тяжелого на вид темно-красного кирпича. И разбитые дороги, которые, впрочем, были чисто выметены.

Машину я оставил во в дворе местного отдела КГБ, представился начальнику – молодому капитану, который вырабатывал в этой глуши нужный для переезда в область стаж, – и был передан в надежные руки сержанта по имени Андрей. «Мой» Орехов был парнем немаленьким, но рядом с этим Андреем я чувствовал себя Давидом перед Голиафом – он был чуть ли не на голову выше и значительно шире в плечах, но при этом держался очень скромно, словно боялся причинить кому-то неудобство. Меня он поначалу называл на «вы», а когда я предложил перейти к более неформальному обращению, постоянно сбивался. Но дело своё он знал туго.

* * *

– А что вы хотите найти-то? – спросил Андрей.

Папки, которые собрали для меня в Лепеле, были полны самой разной информацией. Например, там были нераскрытые убийства в окрестностях Лепеля в июле и августе 1947-го – их было ровно два, и ни одно мне не подходило, потому что личность убитых была установлена достоверно, и никто из них не мог быть Иваном Петровым. Этого Петрова и не искал никто – из Лепеля он убыл, в Ромны прибыл, никаких загадок, никаких поводов для расследований. Ну а что в Ромны, а не в родной Пермский край – так это его дело, мало ли как там в дороге всё обернулось. В общем, я склонялся к тому, что наш «лесник» очень качественно спрятал тело убитого, и если его никто не нашел, то и дела никакого заводить не стали.