Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

В припеве вперед выходила группа захвата – попавшие под горячую руку начальника ребята из следственного отдела. Для них специальных костюмов не выдумывали, они были в том, в чем ходили на работу – пиджаки, брюки, галстуки. И пистолеты, из которых я самолично перед каждой репетицией вытаскивал обоймы и досланные в ствол патроны, заодно проверяя, чтобы предохранитель стоял в нужном положении. Эта группа захвата кралась мимо Рудольфа сначала в одну сторону, потом в другую, потом изображала поиски, старательно вглядываясь вдаль из-под приложенных ко лбу ладоней.

– Каждый раз, как только спускается ночь! На спящий город!..

Наконец группа захвата находила преступника – и начинался самый ответственный момент нашего шоу, во время которого все участники должны были на ограниченном пространстве изображать суетливую погоню правоохранителей за воришкой. Судя по мельтешению на границе поля зрения, ребята сумели справиться и показали должную экспрессию.

– Позови меня с собой! Я приду сквозь злые ночи!..

С началом второго припева действия группы захвата становились осмысленными, они перекрывали преступнику все пути отступления и арестовывали его. В театре Рудольф, подняв руки, вставал на небольшом расстоянии от хлипкого задника; здесь ему было попроще – свернуть несущую стену здания управления он бы не смог при всем желании.

– Позови меня с собой! Я приду сквозь злые ночи!..

Во время повторения припева на Рудольфа надевали наручники и торжественно водили по сцене туда и сюда, окружив со всех сторон, как охрана главу государства во время выхода к народу. На последних аккордах эта процессия должна была рассыпаться в цепочку – и поклониться вместе со мной и Савой.

Когда я совершал поклон, то не выдержал и бросил взгляд в ту сторону – и едва не вздохнул облегченно. Ребята сумели изобразить подобие строя с Рудольфом в центре и тоже поклонились высокой комиссии.

Эффект чуть не порушил Петрович, который, как и Чепак, видел наш номер впервые, засмотрелся и замешкался, поэтому объявил об окончании выступления «хора мальчиков-зайчиков» с небольшим опозданием. Но это было уже не страшно.

Я видел очень серьезное лицо приезжего полковника, красного от еле сдерживаемого смеха штатского, уткнувшегося в ладони Мякушко и широко, до ушей, улыбающегося Семичастного. Правда, полковник Чепак пребывал в легком ступоре, ему явно было не до смеха, но это уже ничего не значило. Я приложил правую руку к груди, обозначил легкий поклон – и пошел на выход, коротко бросив своему ансамблю:

– За мной, правое плечо вперед, в колонну по одному.

Боги знают, были ли знакомы строевые команды этим лейтенантам и старлеям, но они выполнили всё в лучшем виде – даже Сава вспомнил армейские времена и промаршировал к дверям вслед за всеми, держа гитару у ноги, как автомат. Я лишь запоздало пожалел, что уход со сцены мы не репетировали.

И лишь в коридоре меня отпустило. Я прислонился лбом к стенке и натуральным образом зарыдал от облегчения, надеясь, что окружающие воспримут эти рыдания, как одну из форм смеха.

* * *

Свой ансамбль я разогнал сразу, как только смог говорить. «Артистов» не нужно было просить дважды, они и сами были счастливы оказаться как можно дальше, когда начнется разбор полетов. В том, что это произойдет, никто не сомневался – и я тоже. О таком исходе лучше всего говорило то, что комиссия с Чепаком ещё не вышла на люди. Я даже успел вывести из управления Саву, который наконец проникся величием Комитета и того, во что ввязался ради какой-то «Сказки».

И лишь потом из комнаты выглянул полковник Чепак, который оглядел пустой коридор, недовольно помотал головой и пригласил меня внутрь.

Комиссия сидела на прежних местах. Полковник что-то писал в тетрадке, Мякушко жадно пил прямо из бутылки минералку, а Семичастный невозмутимо смотрел перед собой, и по его виду невозможно было понять, что он думает. Впрочем, наш полковник тоже не выдавал своих эмоций – он тихо, стараясь не скрипеть ботинками и половицами, прошел на своё место и тоже взялся за минералку.

Я остановился примерно там, где группа захвата надевала на Рудольфа наручники. На меня посмотрело пять пар глаз.

– Это вы придумали?.. – Семичастный неопределенно помахал рукой в воздухе.

– Так точно! – четко произнес я. – Капитан госбезопасности, временно исполняющий обязанности заместителя начальника управления КГБ по Сумской области Орехов!

– Интересно получилось, – веско произнес он. – Думаю, у вас в этом году есть шанс на высокое место. Вот только…

Он замолчал и протянул руку в сторону, и полковник передал ему тетрадь. Семичастный неторопливо достал из кармана очечник, из него – очки в толстой роговой оправе, ещё более неторопливо водрузил их на нос и всмотрелся в записи.

– Вот только есть у нас несколько замечаний, – продолжил он, словно и не было никакой паузы. – В первую очередь это музыкальное сопровождение. Это же лирическая песня?

И посмотрел на меня поверх очков.

– Никак нет, – бойко ответил я. – Это просто песня.

Повисло недолгое молчание. На правом фланге комиссии только что не пыхтел Чепак, который, видимо, всё это уже слышал – и, наверное, даже обещал, что его подчиненный предпримет всё возможное, чтобы исправить замечания комиссии.

– Но она написана от лица лирического героя? – уточнил Семичастный.

Судя по всему, во время своих скитаний по московским властным коридорам он кое-чего нахватался. Но, возможно, это произошло и раньше, когда он возглавлял украинский комсомол.

– Все песни и другие художественные произведения пишутся от лица лирического героя, – сказал я. – Эта – не исключение.

– Но герой может быть разным! – чуть повысил голос Семичастный и снова уткнулся в тетрадку. – А кто герой в этой песне? Кого он зовет с собой? С кем он хочет улететь? К кому он собирается приходить?

– Для нас, товарищ генерал-полковник, герой этой песни – сотрудник Комитета государственной безопасности, он зовет своих коллег, потому что по должностным инструкциям не должен в одиночку противостоять опасному преступнику, на задержание которого и отправляется так быстро, как только может.

Думаю, если бы я притащил в какую-нибудь газету своего времени такую трактовку песни юной Татьяны Снежиной, меня бы в лучшем случае посчитали душевнобольным. Но эта Татьяна, кажется, ещё не родилась и, разумеется, ещё не погибла, «Позови…» не написала, а её отец сейчас служит в чине старшего лейтенанта в системе госбезопасности Ворошиловградской области. Её авторство я раскрывать не собирался и в текущих условиях мог вкладывать в ещё не написанные девушкой с трагической судьбой слова тот смысл, который мне будет угоден. [1]

Но мои слова вызвали совсем не тот эффект, на который я рассчитывал. Члены комиссии переваривали то, что я сказал, с непроницаемым лицами, но серьезность момента нарушил штатский, который неожиданно упал головой на руки и хрюкнул. За ним прорвало всех остальных – смеялся даже Чепак, который одновременно пытался произнести что-то вроде «я же говорил».

Закончилось это веселье также внезапно, как и началось.

– Капитан, ты всё это серьезно сейчас? – спросил Мякушко.

– Так точно! – отбарабанил я, глядя поверх начальственных макушек.

И снова взрыв смеха, к которому я не знал, как относиться. В принципе, меня они могли пришибить с той же легкостью, что и Саву, и в моём случае им было даже проще – я уже находился в системе, и ей надо было просто присмотреться ко мне чуть внимательнее, чем допускалось в мирное время. Впрочем, я прошел хорошую школу в будущем, да и полтора месяца в московском управлении не пропали у меня даром. Поэтому я продолжал упорно играть свою роль, надеясь на то, что веселье комиссии – хороший признак.

– Так, товарищи, давайте прекращать! – Семичастный решительно хлопнул ладонью по столу. – Принимаем номер Сумского управления? Кто за то, чтобы допустить этот…

– Ансамбль, – негромко сказал я, но он услышал.

– Этот… гммм… ансамбль… до смотра? – закончил он.

И первым поднял руку. Члены комиссии повторили этот жест.

– Что ж, капитан, – Семичастный посмотрел мне прямо в глаза. – Ваша заявка признана удовлетворительной, надеюсь, в апреле вы покажете такой же уровень. Поздравляю!

Он встал за столом и протянул мне руку. От неожиданности я лишь через пару мгновений сообразил, что надо делать, но моя заминка, кажется, осталась незамеченной. Я сделал несколько строевых шагов вперед и сжал ладонь бывшего председателя КГБ СССР.

– Спасибо, товарищ генерал-полковник, – с чувством сказал я.

Попытался разорвать рукопожатие – и не смог. Хватка у Семичастного была железной. Я замер в неудобной позе.

– Капитан, а ведь мы встречались… – сказал он. – Только никак не вспомню, когда именно и при каких обстоятельствах.

– В Москве, – выдавил я. – В московском управлении, я тогда работал во втором отделе, вы к нам приезжали. В шестьдесят шестом. [2]

Он забавно сморщил лоб, вспоминая один из незначительных эпизодов своей московской биографии, а потом лицо его разгладилось.

– Точно! Мне тогда представляли молодых офицеров, закончивших школу КГБ и распределенных в то управление… Вот как… А здесь какими судьбами?

– Прислали по обмену, Владимир Ефимович, – вклинился Чепак. – Очень перспективный товарищ, даже жалко будет его отпускать обратно.

– Перспективный, Трофим Павлович? – Семичастный повернулся к моему начальнику и улыбнулся. – Тогда перенимайте опыт, вряд ли он захочет в нашем захолустье провести остаток жизни. Да и мы не будем на этом настаивать, ведь так?

– Конечно, конечно! – Чепак только что руками не замахал. – Только по собственному желанию!..

– Вот и хорошо, – Семичастный похлопал Чепака по предплечью. – Всё, товарищи, акт все подписали? Замечательно! Тогда давайте по машинам, нам ещё в облсовет надо заглянуть, товарищ Щербицкий просил ознакомиться с положением дел. Только… Вот что – вы езжайте, а я – за вами, хочу поговорить с этим молодым человеком. Капитан, не составишь компанию? Водитель тебя потом обратно подбросит, обещаю.

Мой взгляд непроизвольно метнулся к Чепаку, который превратился в истукана с острова Рапануи. Помощи с этой стороны ждать не стоило.

– Да, товарищ генерал-полковник, составлю, – обреченно сказал я.

[1] Татьяна Снежина родилась 14 мая 1972 года в Ворошиловграде (сейчас – Луганск); её отец по некоторым данным был сотрудником КГБ (по другим – просто военным), поэтому она пожила и на Камчатке, и лишь под самый выпуск из школы переехала в Москву. Песни начала писать в конце 80-х, правда, учиться пошла в медицинский, а какую-то музыкальную карьеру оформила лишь в 1991-м, когда семья перебралась в Новосибирск. «Позови меня с собой» написала в 21 год, эта песня входит в её единственный почти прижизненный альбом «Вспомни со мной», который вышел через месяц после гибели девушки на Чуйском тракте в августе 1995-го. Её песни в конце 90-х расхватали представители российской эстрады (в основном из клана Пугачевой), что и сделало часть из них хитами. Кстати, есть версия, что конкретно эта песня – не Снежиной, а некой Ирины Орешко, судьба которой сложилась очень сложно; но в это дело, думаю, лезть не стоит. Ну а эпизод из «Улиц разбитых фонарей» (15-я серия 1-го сезона, «Высокое напряжение»), надеюсь, помнят все – я его лишь творчески переработал.

[2] Пятое управление было создано уже Андроповым в 1967 году – для этого соответствующие структуры и сотрудники были выделены из 2-го Главного управления (контрразведка) КГБ СССР.

Глава 12

«Буквы из чужого алфавита»

Две «Волги», в которые погрузились остальные члены высокой комиссии, резво рванули с места и унеслись в направлении Засумки, а мы остались стоять у третьей машины.

– Садись, – бросил мне Семичастный, а сам полез на заднее правое сидение.

Это был не представительский класс – у советских лимузинов сзади было побольше пространства для ног, а водителя от пассажиров отделяло звуконепроницаемое стекло. Здесь всё было, как в обычном такси – наверное, поэтому мы тронулись с места в тишине и в тишине же покатились по улице Кирова вслед за кортежем.

– Юра, к парку нас подвези, только не к центральному входу, а сбоку, – вдруг попросил Семичастный.

Парк имени Кожедуба занимал весь правый берег Псёла от Харьковского моста и до той излучины, что дала имя Пришибу. Он был достаточно большим для такого города, как Сумы – пожалуй, даже побольше московского Парка Горького, с которым они появились примерно в одно время, в тридцатые годы. В парке имелись аттракционы – из воспоминаний Орехова я вытащил, что детьми они пробирались на них бесплатно, потому что денег у родителей не было, и работники их гоняли в хвост и гриву, – а скоро обещали построить ещё и колесо обозрения. Ну и стадион местной команды «Спартак» тоже был частью этого парка, занимая козырное место ближе к историческому центру.

Поэтому на «Волге» мы катались недолго – водитель свернул в небольшой переулочек и через несколько минут мы с Семичастным уже шли через настоящий лес по просушенной ранней жарой дорожке.

– И как тебе этот город? – вдруг спросил он.

– Так я отсюда, – объяснил я. – Родился тут, вырос… после армии пригласили в школу КГБ и распределили в московское управление.

Семичастный на мгновение сбился с шага и посмотрел на меня так, словно видел впервые.

– Вот как… – пробормотал он. – Это поэтому тебя сюда отправили?

Не так давно мне пришлось отвечать почти на такой же вопрос полковника Чепака, но сейчас я находился на другом уровне и не был уверен, что моя скрытность могла бы помочь. Но начал я примерно так, как и в той беседе под коньячок.

– Думаю, и поэтому тоже, товарищ генерал…

– Давай без чинов, – отмахнулся Семичастный. – Только время терять, слушая, как ты выговариваешь моё звание… к тому же я уже не в КГБ и не на службе.

– Слушаюсь, Владимир Ефимович…

– Сократи до Владимира – и продолжим, – резко сказал он. – Что значит – «поэтому тоже»?

Я вздохнул.

– Понимаете, мне никто не объяснял причин, по которым было принято решение о моей командировке, – сказал я. – Но, думаю, Сумы появились не случайно, а потому, что я отсюда родом, а вот чем ещё руководствовалось моё начальство – об этом я могу только догадываться.

– Ну-ну, – усмехнулся Семичастный. – Изложи свои догадки.

– Самое очевидное – мои предложения по изменению работы с диссидентами и антисоветчиками показались кому-то слишком революционными, и меня убрали из Москвы, чтобы всё успокоилось.

– Вот как… – повторил он. – И что же это были за революционные идеи?

Говорить или не говорить – вот в чем вопрос. Я извлек из памяти продолжение, которое в январе слышал в исполнении Высоцкого – «Смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними?». Да, в смертной схватке.

– На мой взгляд, они не были революционными, – я с видимым безразличием пожал плечами. – Простое дополнение к уже существующему законодательству, которое позволяет вывести всю эту антисоветскую камарилью из общественной жизни. Вы же слышали про американский закон об иностранных агентах?

– Так это был ты⁈

Неожиданное восклицание Семичастного привлекло к нам внимание нескольких прохожих, но они вскоре прошли мимо, а бывший шеф страшного КГБ чуть смутился.

– Мне Саша рассказывал, когда я в феврале по делам в Москве был, – много тише пояснил он, не расшифровав непонятного «Сашу». – Эти твои иноагенты много шуму наделали в Политбюро, несколько дней спорили – стоит такое делать или нет, так и не решили ничего, отложили вопрос. А оно вон как оказалось… Они вопрос отложили, а тебя сюда засунули…

Тут до меня дошло, что Саша – это Александр Шелепин, друг и соратник Семичастного по комсомольской работе. Шелепин пока сидел в Политбюро ЦК КПСС и должен был быть в курсе того, что обсуждают люди, обладающие высшей властью в 240-миллионной стране. Таких «комсомольцев» вроде было несколько, но большинство уже разъехалось – кто на Украину третьим первым замом предсовмина, а кто и послом на другой конец света.

– Про Политбюро не знал, – сказал я. – Не думал, что моя записка дойдет до таких вершин.

– Это большое изменение законодательства, – ответил Семичастный. – Его нельзя оставить на уровне обычных исполнителей. Поэтому и подняли вопрос там. Но осторожничают… они всегда осторожничают. Но это значит, что Андропову… ты же по линии КГБ записку подавал?

– Да.

– Понятно. Тогда будь уверен, что Андропову твоя идея пришлась по душе.

Я мысленно хмыкнул – возможно, именно поэтому я ушёл с повышением в Сумы, а не с понижением – в Анадырь.

– Мне об этом никто ничего не говорил, – с легкой обидой сказал я. – Начальник отдела вызвал и показал приказ о командировке. То, что это ссылка, было понятно, а остальное… об остальном можно было только гадать.

– Ты в целом в правильном направлении шёл, – похвалил меня Семичастный. – А ещё что?

«И этот туда же».

– Не знаю, – честно признался я. – В январе у меня было несколько дел… помимо обычной текучки. Диссиденты, Петр Якир среди них… но там ничего толком не получилось… ещё с Высоцким познакомился, хотя и шапочно…

Высоцкого Семичастный пропустил мимо ушей, и мне не пришлось рассказывать о том, что я переспал с любовницей этого актера, а вот диссиденты во главе с Якиром его заинтересовали. Я сделал очень краткую выжимку тех событий, но и она заняла минут десять, за которые мы успели выйти на набережную.

– Это не выглядит чем-то серьезным, – резюмировал он. – Обычная работа, к тому же с санкции руководства, за такое не наказывают, хотя… За пять лет в Комитете многое могло поменяться. Или нет?

Я понял, что Семичастный всё-таки скучал по своей прежней должности и к деятельности преемника относился ревниво. Интересно, что будет, если я ему расскажу про будущее и про то, что Андропов дорастет до Генерального секретаря? Но испытывать собеседника такими откровениями не стал.

– Людей у нас стало больше, работы прибавилось, особенно после шестьдесят восьмого года, – пояснил я, и Семичастный с пониманием кивнул. – В остальном мы работаем так, как и прежде работали, а нужны другие методы.

– И какие же?

– Жестче надо быть, – объяснил я. – Иначе эти сукины дети не понимают. Думают, что мы слабые, и имеют на это право, потому что мы с ними нянчимся, как в детском саду. Я говорил с младшим Якиром, он же даже гордится тем, что делает. Боится, конечно, но гордится. Передо мной гордился тайно, не вслух, а перед своими соратниками, наверное, не скрывается. И они ему подражают. Хотя какие там соратники… так, сброд один…

Семичастный немного помолчал, глядя на Псёл.

– Смело… Очень смелые рассуждения. Но теперь я, кажется, понимаю, почему тебя хоть и на время, но убрали из Москвы, – я недоуменно посмотрел на него. – Виктор, ты знаешь, почему меня, Колю Месяцева, Колю Егорычева, Вадима Тикунова так спешно раскидали по миру?

Я молча кивнул. В СССР этого времени разгром группировки «комсомольцев» не был общедоступным знанием, но те, кто имел уши и глаза вполне мог сделать правильные выводы из череды отставок и назначений, пусть и растянутых на годы. Я – вернее, «мой» Виктор – это мог знать просто из-за места работы и общения с политически подкованными, но идеологически незрелыми гражданами. Конечно, Орехов подобными делами не увлекался, но кто мог догадаться, что творилось у него в душе? Насколько я помнил, его предательство было внезапным для всех, в том числе для начальства и ближайших коллег.

– А если знаешь, зачем вылезаешь с этим? – вдруг рявкнул на меня Семичастный.

* * *

Этот приступ начальственного гнева был неожиданным – настолько, что я отпрянул в сторону, опасаясь, что вслед за рыком последует поставленный удар в челюсть. Но к рукоприкладству Семичастный переходить не спешил – он просто грозно смотрел на меня, хотя с его лицом это выглядело не так страшно.

– Простите… Владимир, я не понимаю, – пролепетал я. – Возможно, мы говорим о разных вещах? Я был уверен, что из Москвы вас перевели, когда… Леонид Ильич получил достаточное число сторонников в Политбюро, то есть его группа оказалась сильнее аппаратно.

Весь гнев моментально вышел из Семичастного и растворился без следа. Он отвернулся от меня и зло сплюнул в воду.

– Неправильно ты понимаешь… не так всё было, – выдавил он. – Хотя в чем-то ты прав, переиграли нас – удар там, удар сям, мы не успевали реагировать. Но большинство против нас встало из-за того, что были убеждены – мы хотим вернуть сталинские методы управления страной. А этого они допускать не собирались. Понятно? Или тебе разжевать, на что похожи твои предложения по закручиванию гаек?

Он пошел вдоль берега к стадиону, и я поспешил за ним, мысленно называя себя дураком и идиотом.

Полковник Денисов был ещё очень тактичен, когда объяснял мне, почему антисоветчиков нельзя брать по расстрельным статьям. В его представлении именно в этом и заключался тот самый пресловутый сталинизм – когда за убеждения человек мог лишиться жизни. Почти все в Политбюро хорошо помнили те годы и точно знали, за что именно в конце сороковых расстреляли Вознесенского – не за пропажу каких-то секретных бумаг из Госплана и не за ошибки планирования, а за то, что он задумался о том месте, которое было отведено РСФСР в советской системе. Если и сейчас грозить каждому Якиру расстрелом за то, что он издает какую-то сомнительную с точки зрения государственной идеологии «Хронику текущих событий», то очень быстро появится искушение решить этот вопрос раз и навсегда – нет Якира, нет «Хроники», все живут хорошо и поддерживают советское государство.

Я был вынужден признать, что подобный искус действительно сродни библейскому. Сколько тех диссидентов первого ряда? Тысячи две, да и то вряд ли. Две тысячи приговоров с мерой высшей социальной защиты – и пятое управление можно с чистой совестью распускать, потому что его сотрудникам некем будет заниматься. Две тысячи – это немного даже по нынешним временам, когда в год расстреливают человек пятьсот, а по сравнению с 1937-м – вообще капля в море. Легкие решения, которые соблазнят многих следователей, прокуроров и их начальников.

Но потом на место расстрелянных придут другие диссиденты, которые сейчас пребывают в тени – ведь ЦРУ и Ми-6 не прекратят свою деятельность, а продолжат соблазнять незрелых граждан Страны Советов яркой картинкой с демократией, правами человека и прочими свободами, равенствами и братствами. И этих неофитов тоже придется стрелять, и тех, кто придет им на смену, и следующих, и следующих…

И пусть я предлагал эту меру лишь в качестве запугивания, кто-то не устоит и доведет дело до суда по той же 64-й статье УК РСФСР, а судья чисто по формальным признакам приговорит обвиняемого к высшей мере. Ведь этот обвиняемый, собака страшная, действительно делал всё, что написано в той статье – вернее, не совсем то, но важен ракурс, с которого будет рассматриваться дело. Расстреляют одного, другого, третьего – и здравствуй, новый 1937 год, которого так боятся современные большевики.

Оглушенный этим открытием я решился задать вопрос лишь спустя несколько минут.

– Но как-то с диссидентами надо бороться? То, что мы делаем сейчас – это профанация, они даже рады такому вниманию с нашей стороны, для них это признание, что они всё делают правильно…

Семичастный остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Похвально, что ты думаешь о деле, – сказал он с непонятной мне грустью. – Но Комитет лишь следит за исполнением закона, больше ничего. Трактовка законов – дело суда и прокуратуры. Если Комитет возьмет на себя эти функции, то они окажутся правы.

Слово «они» Семичастный выделил особо, но и так было понятно, кого он имел в виду – Брежнева и остальное Политбюро ЦК. Я мельком подумал, что есть что-то забавное в том, как одинаково боятся возвращения сталинизма самые главные коммунисты и самые главные диссиденты. Впрочем, ничего забавного в этом не было.

Он двинулся дальше по тропинке.

– А что делать… на этот вопрос человечество пытается ответить давно, даже книга такая есть, писателя Чернышевского. Читал же?

– Да…

– Там тоже ответа нет, – улыбнулся Семичастный. – Поэтому каждый должен решить для себя – что ему делать, чтобы совесть была чиста.

– Простите… Владимир, – я всё ещё не мог привыкнуть к тому, чтобы называть его просто по имени. – А что решили вы?

– Мы решили, что партии виднее, – он остановился и задрал голову, глядя на трибуны «Спартака». – Мы решили, что нужно работать там, куда нас поставили. И работать честно.

«Сдались».

– Но… но разве это ваш уровень – проверять художественную самодеятельность? – не выдержал я.

– Не мой, – Семичастный покачал головой. – Федорчук попросил, когда узнал, что мы сюда едем. Но я не стал отказывать, какое-никакое, а развлечение… к тому же у вас оказался очень неплохой номер. Вот только…

Он замолчал.

– Что? – не выдержал я.

Всё-таки я вложил в наше сегодняшнее представление очень весомую частичку своей души.

– А?.. да всё просто, – он как-то безнадежно махнул рукой. – Зарубят вас в Киеве. Первого места вам не видать, как своих ушей, и будете радоваться, если не поставят на последнее.

– Почему?

Его взгляд был каким-то усталым.

– Да, Виктор, похоже, давненько ты на Украине не был, оторвался от родных корней, – укоризненно сказал Семичастный. – Потому, что вы поете на русском и русскую песню. Я не знаю, как в этом году дела обстоят, но несколько лет назад я два года подряд был в отборочной комиссии этого конкурса, Федорчук по старой памяти приглашал. Там одни «Несе Галя воду», «Розпрягайте хлопці коней» и «Ніч яка місячна», уши в трубочку сворачиваются такое в больших количествах слушать. Двадцать пять областей, двадцать пять областных управлений, двадцать пять любительских… ну пусть будет ансамблей… с гармошками и бандурами. Представляешь, как вы смотритесь на их фоне, с вашими гитарами, такой песней и целым спектаклем? Остальные же по сцене двигаться лишний раз боятся! [1]

– Кхм… – у меня поперек горла встал нехилых размеров комок. – Хотите сказать, что мы перестарались?

Он рассмеялся.

– Перестарались? Ну можно и так сказать. Но главное – русская песня и на русском языке. Здесь это не приветствуется. На смотре в Москве Украинскую ССР должна представлять украинская песня.

– Но это же… это же самый натуральный национализм! – моему возмущению не было предела.

– Нет, это национальная политика советского государства, – жестко осадил меня Семичастный. – Могу тебя уверить, что в Москве тоже ожидают, что коллектив из Украинской ССР будет петь на украинском языке, а коллектив из Грузинской ССР – на грузинском.

– В рекомендациях этого нет, я их прочитал!

– Не всё можно записать на бумагу, – он чуть успокоился. – У тебя какие-то трения с Трофимом?

– Почему вы так решили?

– Ситуация выглядит так, словно он хочет сделать тебя крайним за провал на смотре в Киеве. Это же скандал, который наверняка дойдет до уровня республиканского ЦК, и выводы будут сделаны крайне жесткие. Трофиму всё равно, он уже всё, что можно, пересидел, его даже под шумок могут и в Киев перевести, он давно этого ждёт. А вот тебе прилетит по полной программе, и не посмотрят, что формально ты подчиняешься начальнику московского управления, а здесь – всего лишь исполняешь обязанности. Что тебе обещали за эту командировку?

– Майора… – пробурчал я.

– Майора, – он хмыкнул. – Если после кляузы из ЦК КПУ в Комитете останешься – считай, в рубашке родился. Думаю, до крайних мер не дойдет, но бить будут сильно. У них ко всему украинскому очень трепетное отношение. Ладно, Виктор, пойдем к машине. Выводы-то сделал?

А куда бы я делся?

– Сделал… Владимир Ефимович! – он резко обернулся. – Могу я попросить у вас содействия? Мне нужно в Лепель съездить, покопаться в их архивах… это по одному убийству здесь, в Ромнах. Но нужно, чтобы там не мешали…

– Лепель? Где это?

– Витебская область.

– А, Белоруссия… я позвоню Машерову, думаю, этого хватит.

* * *

Наверное, я должен был быть раздавлен коварством полковника Чепака, и будь на моём месте настоящий Виктор Орехов, он мог бы совершить несколько необратимых поступков. Но я прожил в этом времени больше двух месяцев, кое-что понял – особенно об игре, в которую тут играет всё КГБ без исключения, – и хотя перспективы передо мной открывались не слишком радостные, я был готов их парировать. Возможно, без Семичастного я бы с головой ухнул в ту яму, которую мне готовил наш диверсант, но теперь я был предупрежден, а, значит, вооружен.

Правда, я всё равно чувствовал себя зеленым первогодком, которого старый и умудренный опытом лис в лице Чепака просчитал и смог обвести вокруг пальца. Наверное, я бы рано или поздно и сам разобрался в ситуации, вот только, боюсь, это случилось бы, скорее, слишком поздно, чтобы можно было отползти с минимальными потерями. Ну и да – кляуза из ЦК КПУ имела бы и в Москве вес, которому ничего не смог бы противопоставить даже Андропов, если бы ему пришла в голову блажь вступиться за какого-то капитана из московского управления.

Возможно, подобные ловушки поджидали меня и в других поручениях Чепака, но там события развивались относительно неспешно, и я мог спокойно на них реагировать. Впрочем, я пообещал себе, что завтра начну правильно вести работу со следственным отделом – нечего полагаться только на слова его начальника, который заинтересован в том, чтобы скрыть от меня все проблемы. В конце концов, агентов-информаторов я заводить умел, и даже был в своем праве, поскольку после подставы с художественной самодеятельностью мог расценивать всё управление КГБ по Сумской области такой же вражеской территорией, какой была, например, диссидентская среда.

Я добрался до управления пешком, отказавшись от предложения Семичастного ещё разок покататься на его машине. Может, и зря. Это могло слегка притормозить желание полковника проучить заезжего «москаля» – ведь неизвестно, о чем он договорился с достаточно высокопоставленной фигурой украинской власти. Но минусов в этом было больше – Чепак мог затаиться и ударить в самый неподходящий момент. А увидев меня, скромно идущим обратно, он, скорее всего, расслабится и продолжит гнуть прежнюю линию.

– А, Виктор, вернулся!

Полковник изображал, что только что вышел из своего кабинета по каким-то важным делам, но решил задержаться, случайно увидев меня. Я бы мог в это поверить – но с большей долей вероятности Чепак всё это время смотрел в окно, чтобы не пропустить моего возвращения. Ну или заставил делать это своего помощника.

– Да мы недалеко были, – я улыбнулся. – Товарищ Семичастный попросил ему парк показать. Говорит – сколько раз был в Сумах, а до парка ни разу не добрался. Жаль, что колесо обозрения ещё не достроили, с высоты город совсем иначе смотрится.