Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Ритку-то? – переспросил Сухонин. – Цветы я ей купил, утром, у оперов стоят, там баб нет, никто не сдаст. Или вы ещё что удумали?

У меня тяжесть упала с души. С такими поднимающими подчиненными работать – одно удовольствие. Надеюсь, и полковник Чепак оценит мой вклад в его авторитет.

– Нет, Григорий Степанович, больше ничего не нужно, – я улыбнулся. – Не возражаете, если я в этих цветах поучаствую?

Он не возражал – понимал, в какой я ситуации. Так что я расстался с зеленой трешкой, потом мы вместе зашли к операм, чтобы забрать ничем не примечательные гвоздики – они были в плотном целлофановом конусе, так что выглядели даже богато, на все шесть рублей, что отдал за них капитан, – и на пару поздравили нашего лейтенанта с его профессиональным праздником. Рита приняла букет и благодарно покраснела, пробормотав какие-то подходящие случаю слова.

На этом я посчитал свои обязанности начальника законченными – и с головой погрузился в бумаги, полностью забыв про оружейку и положенный мне по штату пистолет.

* * *

На мероприятие в обком мы с полковником Чепаком поехали как белые люди – на новенькой двадцать четвертой «Волге» благородного черного цвета. В Сумах таких машин было, в принципе, немного – в обкоме парочка, в горкоме одна… не потому, что двадцать четвертых не хватало, эта модель выпускалась уже года четыре, а органы власти обеспечивались в первую очередь. Просто до Сум очередь не дошла – тут в целом земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою рек Псел и Сумка. Город этот стоял на отшибе, в стороне от торных дорог, в царские времена пробавлялся изготовлением сахара, а сейчас стремительно превращался в один из многочисленных центров советской промышленности. От старых сахарозаводчиков в Сумах осталась почти вся застройка юга Нового места и Засумок, а социалистический порядок только пробивал себе дорогу – вернее, сразу много дорог, снося обветшалые кварталы и протягивая в самых разных направлениях новые проспекты.

В своей первой жизни я в Сумах не побывал, бог миловал, а в памяти «моего» Виктора прочитал лишь детское восхищение тихими улочками, дубравами, парками и пляжами. Сейчас тут шла масштабная реконструкция, которая превращала город из купеческого местечка дореволюционной России в нечто, более подходящее огромной коммунистической империи. Бульдозеры и экскаваторы уже поменяли облик Нового Места, в котором прошло детство Орехова, но не до конца – там ещё копали будущий проспект Карла Маркса и перпендикулярные ему улицы имени двух летчиков – местных уроженцев Леваневского и Супруна.

Из-за строек мы добирались до новехонького дворца культуры неподалеку от железнодорожной станции целых полчаса, хотя «мой» Орехов был уверен, что за это время можно было обойти весь город. Зато из-за той же стройки вокруг культурного места образовался огромный пустырь, который сейчас заняли самые разномастные «Волги» – и все три двадцать четвертые, и множество двадцать первых, и даже заметно устаревшие «Победы». И уже когда мы стояли у машины – Чепак решил перекурить, – к залу, прямо к длинной широкой лестнице подъехала вальяжная «Чайка» первого секретаря обкома Александра Ивановича Ищенко.

Я уже был шапочно знаком с личным составом обкома КПУ. Несмотря на фамилию, товарищ Ищенко не был украинцем – или же был, но с определенными оговорками, потому что родился он в Белгородской области. Успел повоевать, но без особых геройств, а после войны пошел по сельскохозяйственной линии, которая в итоге и привела его в кресло первого секретаря сумского обкома. Насколько я понял, он серьезно плавал в вопросах, не относящихся к сельскому хозяйству, но определенная крестьянская сметка позволяла ему худо-бедно тащить область и даже выдавать на гора нужные показатели.

Кучка чиновников во главе с Ищенко договорили и прошли внутрь здания. Чепак проследил за ними и стукнул меня по плечу:

– Пора, капитан.

В зале мы разделились. Моего начальника как главного по КГБ провели в первый ряд, правда, посадили не по центру. А мне молоденький паренек в строгом костюме – судя по всему, для организации торжества привлекли городских комсомольцев из актива – указал на место в предпоследнем ряду. Это были отголоски местничества времен Ивана Грозного – или же какая-то пародия на рассадку членов Политбюро ЦК. Чепака, например, могли бы и в президиум посадить – но туда взяли даже не всех секретарей обкома, на сцену поднялись только Ищенко и второй секретарь Лысенко. Компанию им составили три женщины – холеные, в дорогих костюмах с длинными юбками и высокими завитыми прическами. Ну и в боевой раскраске по нынешней моде. Они почему-то были без шапок, хотя в зале все женщины сидели в головных уборах.

Я расположился на указанном мне месте и приготовился скучать.

* * *

– Вам не очень интересны речи с трибуны?

Я очнулся от полудремы и посмотрел на своего соседа справа. Обычный чиновник средней руки, лет на десять-пятнадцать старше «моего» Виктора, с дешевым казенным портфелем «под крокодила», ничем внешне не выделяющийся. Синий пиджак был ему чуть маловат – на размер или даже два, под ним – вышиванка со стоячим воротничком, такие были в моде лет десять назад, от них почти отказались после отставки Хрущева, но некоторые носили. Я вспомнил, что в будущем вышиванка была назначена символом украинской незалежности, но в целом так и осталась всего лишь элементом одежды – если кому-то хотелось блеснуть народным колоритом. В России схожую функцию выполняли косоворотки, которые напоминали вышиванки до степени смешения.

– У меня другие заботы, – также тихо ответил я. – От производственных показателей они не поменяются.

– Понимаю, – он едва кивнул и сделал вид, что очень увлечен происходящим на сцене. – Это же вы наш новый замначальника в КГБ?

– Да, – я не стал скрывать очевидное – мой собеседник наверняка знал, с кем говорит: – А вы?..

– Макухин. Можно просто Иван. Заведую отделом науки и учебных заведений, – представился он и незаметно протянул мне крепкую ладонь.

Я также незаметно её пожал. Конечно, наша суета была прекрасно заметна со сцены, на которой стоял накрытый красным бархатом стол президиума, но только в том случае, если кому-то там приспичило смотреть именно в нашу сторону.

– Виктор, – тихо сказал я.

– Ещё недолго осталось, минут двадцать, – он говорил так, словно успокаивал – но не меня, а себя.

И сразу же перевел взгляд на сцену.

– Хорошо, – я улыбнулся одними уголками губ и тоже стал внимательно смотреть на выступающую доярку.

Дородная женщина, очевидно, передовик производства – судя по нескольким медалям, – говорила уже минут пять, но слова её речи с трудом доходили до моего сознания. Всё же советский официальный язык был очень труден для восприятия, особенно в больших количествах – это я ещё в Москве понял, когда пытался расслабиться под бубнёж телевизора. Привыкнуть к нему я так и не успел.

А в Сумах официоз ещё и разбавлялся суржиком. Перед командировкой я немного понервничал, ведь в УССР всё делопроизводство должно было вестись на двух языках, одним из которых был украинский, который я мог только пародировать. Но из памяти «моего» Орехова я извлек некоторые подробности украинизации города Сумы – и успокоился. В реальности эта норма приводила к тому, что у народа были двуязычные документы типа паспортов, водительских прав или дипломов, а местные горисполком и комитеты партии публиковали свои постановления на двух языках. В обычной жизни в ходу был русский язык, который серьезно разбавляли всякие «шо», «оце», «та», «такэ» и специфическое гэканье, а во вполне официальных документах встречался, например, забавный оборот «в такой способ». В общем, своеобразная южнорусская балачка с местечковым акцентом.

Мне, как приезжему «москалю», дозволялось говорить и писать на чистом русском. К тому же «мой» Виктор тоже слегка гэкал, от чего я не стал избавляться после вселения – у него это получалось даже забавно и своеобычно. В его памяти я нашел воспоминания о том, как из него выбивали сумский суржик на курсе молодого бойца – слава богу, не в прямом смысле, а в моральном. Но для восемнадцатилетнего пацана это были равнозначные понятия.

Я был уверен, что через полгода увезу из Сум весь набор молодого любителя суржика, и в Москве мне придется серьезно поработать над своим произношением, чтобы вернуть его в общепринятую норму и избавиться от того, что учеными называлось «фрикативным южнорусским 'г». Но это будет нескоро, а пока я отдался на волю провидения и местного диалекта, чтобы побыстрей стать тут своим хотя бы в первом приближении.

* * *

Торжественное заседание действительно закончилось через двадцать минут – вернее, через двадцать три, Макухин ошибся совсем чуть-чуть. Потом меня выловил Чепак, который строго наказал остаться на банкет, на который позвали не всех. Впрочем, банкет – слово слишком громкое, этот прием пищи был, скорее, похож на завтрак в каком-нибудь турецком отеле средней руки в благословенные нулевые. Мы с женой тогда успели воспользоваться некоторыми послаблениями в службе и пару раз смотались во «всё включено», так что я хорошо представлял, как выглядит грамотно организованный фуршет. Здесь его организовали неправильно.

Расставленные буквой «П» столы, которые плотно облепили стоящие званные и избранные – стульев не предполагалось. Блюд с закусками было много, но распределение подкачало – на одном конце всё могло быть заставлено скупым набором фруктов, а на другом горами лежала мясная нарезка. Только что алкоголь официанты расставили более-менее равномерно, а наибольшее изобилие наблюдалось у перекладины буквы «П», где обитали секретари обкома и прочие официальные лица, включающие и моего полковника. Они, кстати, вкушали сидя – в отличие от передовиков и передовиц.

Мне досталось место с краю длинной ноги «П», как раз рядом с мясным изобилием, в котором почетное место занимали разные виды сала. Я вспомнил заповедь про большую семью и постарался клювом не щелкать – впрочем, закуска как раз спросом не пользовалась. У меня было ощущение, что за три с лишним часа собравшихся замучила жажда, поэтому пили они как не в себя, пьянели быстро, и то один, то другой выбывали из дальнейшего состязания. Кто-то уходил сам, кого-то уводили всё те же комсомольцы, которые, наверное, передавали бесчувственные тела персональным водителям для вывоза их по домам. В целом всё было даже благопристойно.

Соседей я не знал – большинство были с производств и колхозов с совхозами, и они меня интересовали мало. Но компанию я поддержал – даже выпил с одной женщиной, оказавшейся бригадиром на свиной ферме, которая начала было мне рассказывать про своих четвероногих подопечных, но её, к счастью, сразу же отвлекла соседка. В итоге моя рюмка – она была больше похожа на стакан – так и осталась наполовину полной, а я пользовался своим местоположением и дегустировал местное сало.

Со стороны самых главных звучали какие-то короткие речи и тосты, на которые собравшиеся реагировали одобрительными выкриками и опорожнением своих рюмок, но в смысл этих речей я не вникал. Всё моё внимание поглощало сало, которое оказалось выше любых похвал. В Москве такое не достать, и даже память «моего» Орехова не помогала «вспомнить» вкус этой еды – они с матерью жили только что не впроголодь и мясо видели лишь иногда, по большим праздникам.

– Гляжу, вы не пьете, – раздался сбоку голос Макухина.

Я оглянулся. Бригадирша племенных хряков куда-то делась вместе с парой подруг, и рядом со мной образовалось пустое пространство, которое почему-то никто не торопился занимать, несмотря на соблазнительную близость к дефицитным колбасным изделиям. В эту пустоту и влился Макухин, который был уже навеселе, но ручку крокодилового портфеля сжимал твердо, а настроен, кажется, решительно. В свободной руке он держал стакан, наполненный прозрачной жидкостью, и вряд ли это была вода.

– За знакомство? – спросил он и резко протянул ко мне этот стакан, от которого знакомо резануло запахом спирта.

Я мысленно вздохнул, взял свою рюмку, аккуратно стукнул ею стакан Макухина и обреченно подтвердил:

– За знакомство!

* * *

Макухин маханул двести грамм одним залпом, без передышки, замер на мгновение, отставил стакан в сторону – и схватил с большого подноса толстенный кусок копченой грудинки, который тут же проглотил, кажется, даже не прожевав. Я бы сказал, что ему хватит пить – хотя бы сегодня. Лицо Макухина уже было красноватым, и он периодически ставил свой портфель на пол и вытирал лоб большим клетчатым платком. Ему бы, по-хорошему, надо бы сходить в больницу и проверить сердце. Но эти деятели из глубинки почему-то были свято убеждены, что они здоровы, как хряк с фермы той бригадирши, а их норма по спиртному измеряется не стаканами, а бутылками. И кто я такой, чтобы препятствовать этому товарищу из обкома партии гробить своё здоровье в погоне за чем-то неизвестным?

– А ты чего не до дна? Не уважаешь? – сурово спросил он, посмотрев на мой бокал.

– Уважаю, – я примиряюще улыбнулся. – Но меня от спиртного развозит быстро, да и служба, знаешь ли…

Макухин наморщил лоб, видимо, припоминая, кто я такой – и его лицо медленно прояснилось.

– А, служба, – кивнул он. – Что ж, сочувствую… А знаешь, что тут недавно ваши одного из ваших поймали?

Он коротко хохотнул над своей шуткой, хотя мне она вовсе таковой не казалась. Где-то за месяц до моего приезда в Сумах арестовали одного из следователей КГБ, который опередил своё время и разработал схему, популярную в перестройку и в святые девяностые. Первичную информацию на главного инженера городской ТЭЦ ему принесли оперативники, улов тянул лет на десять строго режима с конфискацией имущества – тот товарищ слегка изменил техпроцесс, а сэкономленный уголь продавал налево, его охотно брали жители многочисленных деревень не только Сумской, но и Харьковской областей. В схеме было задействовано человек десять – водители, экспедиторы, бухгалтерия, технолог, – и они прокололись, когда начали демонстрировать внезапно выросший достаток. Следователь решил саму схему сохранить, но получать за это определенный бакшиш, в противном случае угрожая уголовным делом. Инженер какое-то время платил, но потом его кто-то просветил, что КГБ лезет не по статусу – дело-то должно проходить по линии ОБХСС, – и послал следака по известному адресу. Вот где-то в процессе их разборок – слава богу, не дошло до заказных убийств и прочих примет эпохи перемен – их обоих и повязали, а непроданный уголь вернули государству. Самое обидное, что этот следователь был достаточно крепким профессионалом – двадцать лет в органах, – и числился на хорошем счету. Перед коллегами он чуть не плакал, говорил, мол, бес попутал, но прощать его никто не собирался – время-то сейчас было не перестроечное, а самое что ни есть застойное, когда такие отклонения от курса партии караются строго.

– Да, слышал, – кивнул я. – Насколько знаю, всё по закону. Воровство…

– Воровство воровству рознь, – наставительно сказал Макухин. – Везде воруют, это не победить. Главное, чтобы делу ущерба не было…

– Предлагаете отменить соответствующие статьи Уголовного кодекса? – я усмехнулся, хотя мне не нравилась тема этого разговора.

– Нет, зачем же, – он чуть отвлекся, чтобы снова наполнить свой стакан. – Это очень правильные статьи – хищение социалистической собственности. Но, например, Ващук…

– Кто, простите?

– Ващук, главный инженер, – пояснил Макухин. – Он придумал, как уголь экономить, ваш уже потом влез. Так вот, Ващук начал уголь налево продавать от безысходности. Уменьшить фонды – начальство по головке не погладит, а так все сыты, при деньгах и фонды на месте. Ему бы премию за рацпредложение подкинуть – а его вместо этого в тюрьму. А почему так? Потому что кадры все из Москвы, и начальник ТЭЦ оттуда же, местной специфики не знает. Вот тебя сейчас зачем сюда прислали? Неужто у нас кадров не нашлось нормальных?

Мне совсем перестал нравиться этот разговор. И ведь не пошлешь в открытую этого заведующего отделом науки и учебных заведений, который явно выполнял в обкоме и какие-то недокументированные функции. Я покосился в сторону перекладины буквы «П» и успел заметить, как Чепак отводит взгляд.

«Интересно, он поэтому на пистолете настаивал? Стресс-тест решил устроить – на какой минуте я пристрелю этого обкомовского идиота?», – подумал я.

– Так я местный, – спокойно ответил я. – Тут родился, тут вырос. Это потом до Москвы дошел.

– А… – протянул он. – Ну если так… тогда да, тогда можно… А ты знаешь, Витя, что вот это всё, – он широким жестом обвел стол, – сделано на Украине? И если бы не нужно было отдавать три четверти урожая другим республикам, то так могли бы жить все украинцы?

– Впервые слышу, – покривил я душой.

Подобные разговоры, кажется, были распространены в перестройку, но дальнейшее развитие событий показало, что дело вовсе не во внутрисоюзном перераспределении продуктов.

– Да⁈ – деланно удивился Макухин. – А это, Витя, самая настоящая ста-тис-ти-ка! Вернее не бывает! Так что – давай за Украину выпьем? И за женщин!.. ты же знаешь, что у нас… самые лучшие женщины?…

– Знаю, – ответил я. – Знаю, Ваня. Может, тебе хватит? Могу попросить кого-нибудь – тут хлопцы хорошие, до машины доведут и домой в лучшем виде…

– Не надо! – он ткнул в меня пальцем. – Не на-до! Я только… начал… – он резко допил водку, его качнуло, он удержался лишь с моей помощью. – Скучный ты человек, москвич, хоть и местный… Ладно, пойду я.

Он развернулся и пошел куда-то в сторону туалетов. Я облегченно вздохнул – хотя мне и самому было плохо, но и не от спиртного, а по другой причине. Я понятия не имел, прошел я тест от Чепака или нет.

Глава 3

«Рок не может умереть»

На широком и длинном крыльце концертного зала было пусто. Водители персональных авто сгрудились внизу, на импровизированной стоянке, и обменивались какими-то шоферскими байками – иначе объяснить взрывы ржания, которым они заменяли смех, было невозможно. Я остановился наверху и с наслаждением вдохнул свежий весенний воздух.

«Заукраинский» тост Макухина что-то сдвинул в моей душе и всерьез испортил мне настроение. До него я собирался мужественно достоять до конца этого мероприятия, а уже потом заниматься своими делами. Вместо этого пришлось уже сознательно привлекать внимание сидящего с партийными бонзами Чепака и отпрашиваться с помощью выразительных жестов. К счастью, начальник благосклонно махнул рукой – мол, вали, – и не стал задавать никаких вопросов. К несчастью, мою пантомиму заметили и его немалых чинов соседи, которые тут же начали что-то шептать ему на ухо – видимо, выясняли, кто этот паяц. Впрочем, мне их реакция была безразлична. После общения с Макухиным я вообще впал в уныние и всерьез подумывал сбежать в Москву, чтобы упасть в ноги Денисову – вдруг примет обратно, хотя бы на должность уборщицы.

Основная проблема была в том, что я не знал, что делать. Это в будущем был хорошо понятен смысл лозунга «Слава Украине», под который щирые хохлы убивали наших пацанов и мирных жителей, а что с ним сейчас – я не имел ни малейшего понятия. Память «моего» Орехова помогать отказывалась – в школе он ничего подобного не слышал, а потом был в родном городе слишком редко и короткими наездами, чтобы хорошо знать настроения местных жителей. Одноклассники, с которыми он поддерживал связь, ничем вроде этого не увлекались – ну или хорошо маскировались, зная его место службы. А внешне всё в Сумах выглядело прилично – везде кумачовые флаги и транспаранты с утвержденными лозунгами, памятники Ленину с клумбами, на которых вот-вот зацветут цветы, всеобщий мир и интернационализм. Идти к тому же Чепаку с жалобой на Макухина, который вместо советских тостов пьет за бандеровскую непотребщину, мне не хотелось. Чепак точно знал, что представляет собой этот завотдела науки, и наверняка приложил лапку, чтобы подвести его ко мне. А теперь будет смотреть, как я буду реагировать.

Одним из вариантов был как раз срочный отъезд в Москву, но его я решил приберечь на самый крайний случай. Ещё можно было не делать ничего – сделать вид, что я ничего не заметил или не понял, в общем, изобразить туповатого служаку, которому все эти украины до одного места. В общем-то, так оно и было, но только в том случае, если такой Макухин тут один и является ещё одной местной достопримечательностью в дополнение к диссиденту-идиоту Солдатенко. А вот если национализм в Сумах цветет и пахнет под тонким слоем понаехавших со всей страны «москвичей» – это совсем другое дело. Вся моя сущность требовала вскрыть этот гнойник, даже если меня смоет вылившейся из него сукровицей. Но я понимал, что в одиночку не справлюсь. Если я буду слишком активно нарушать местный покой, то в какой-то далеко не прекрасный момент со мной произойдет несчастный случай на производстве. Ну или инфаркт-инсульт, как с майором Вороновым. Интересно, накопал ли он что-нибудь? И что изъял полковник Чепак из его бумаг, спешно собранных со всего кабинета ещё до похорон?

За эти две недели я не раз ловил себя на мыслях о том, какими Сумы стали в моём будущем. Памятники и бюсты наверняка снесли – это к бабке не ходи, на Украине это происходило повсеместно; улицы, думаю, переименовали – тот же ещё не построенный проспект Маркса, наверное, будет носить гордое имя Степана Бандеры. Ну и так далее и тому подобное. Думать об этом почему-то было больно, но и не думать – невозможно, хотя те Сумы, которые рисовало моё воображение, вызывали только отвращение. Впрочем, мне этот город и сейчас не нравился. [1]

Я понуро вздохнул – одни вопросы и ни одного ответа. Впрочем, мне было не впервой искать ответы, да и вопросы я задавать вроде бы умел.

– Витёк, ты шо ли?

Голос боку вырвал меня из раздумий о судьбах человечества и вернул в реальность. Я повернулся и после обращения к памяти «моего» Орехова опознал говорившего – это был его одноклассник Сава.

* * *

Про Саву – вернее, про Савелия, но полным именем его никто и никогда не называл – «мой» Виктор ничего плохого не помнил. Они учились вместе до восьмого класса, потом Сава с семьей уехал в Харьков, но они пересекались, хотя последний раз – очень давно, лет восемь назад. Сейчас Сава превратился в высокого почти красавца, а его прикид был модным даже по московским меркам – правда, в Сумах широкие джинсы-клеш, пестрая рубаха с огромным воротником навыпуск, длинные волосы и «висячие» усы выглядели вызовом общественному мнению.

В руках Сава вертел красно-белую пачку «Мальборо» – тоже, если разобраться, вызов обществу в моем лице.

– Привет, Сав, какими судьбами тут? Угостишь?

К его чести пачку он протянул без колебаний, а потом помог прикурить от пижонской самодельной зажигалки, напоминающей Zippo – видимо, только формой и навязчивым ароматом бензина свежего. Но его присутствие на обкомовском мероприятии действительно было странным – таких хиппи, по идее, должны были ещё на дальних подступах останавливать милиционеры.

– А я тут работаю, – радостно объяснил Сава, небрежно махнув рукой на бетонную глыбу в стиле советского рационализма. – За звук отвечаю.

– А, так это из-за тебя на последних рядах ничего не было слышно? – ехидно спросил я.

– Из-за меня! – радостно согласился Сава. – Но аппарат дубовый, говорил же им, что надо импорт брать – «Маршалл» вполне подошел бы. А они уперлись – советское значит лучшее, валюты нет и не будет… Так и работаем.

Он даже руками развел, выражая своё негодование по поводу отсутствия нормальной аппаратуры.

– Ясно, – я улыбнулся. – А сам как? Давно вернулся? Ты же вроде в Харькове жил?

– Да, жил… А теперь вот тут живу. Про срочную я вроде тебе уже говорил, – я покопался в памяти Виктора и кивнул – было. – Во. А как вернулся, пошел в институт искусств, отучился – и попал сюда по распределению, эту махину как раз строили. Скучно тут, конечно, в Харькове веселее было… А ты чего сюда, опять к матери приехал?

– Нет… вернее, и к ней тоже, но вообще я тут в командировке, в длительной. Полгода буду тянуть лямку, – объяснил я.

– На завод?.. хотя постой… – Сава наморщил лоб. – Ты же говорил, точно – ты же в КэГэБэ учиться собирался! И к нам по этой линии? Или выгнали?

– Не выгнали, – я натянуто улыбнулся. – По этой, Сава, по этой. Только стараюсь не кричать об этом на каждом углу. Понимаешь?

Если бы это было возможно, я бы прикончил «моего» Виктора за его болтливый язык. И Саву – за компанию и за хорошую память. Я тронул левую подмышку – пистолета всё ещё не было, но этот жест странным образом меня успокоил, и я понял, что ничего страшного не произошло. В конце концов, Сумы не самый большой город, а должность у меня не самая маленькая, так что о моём назначении скоро даже собаки знать будут.

– Понимаю, – Сава посерьезнел и сделал жест, словно закрывал свой рот на молнию. – Я – могила! Никому и никогда!

Я рассмеялся.

– Да забей, никакая это не военная тайна, – сказал я. – Просто не надо бегать по улицам и кричать, что Орехов служит в Комитете.

– А, понял, – он кивнул – всё ещё серьезно. – Ну, здорово. А звание у тебя какое?

– Капитан я.

– О, круто… но я понял. Никому говорить не буду, но если вдруг чего – буду просить тебя о помощи.

– А что, у наших есть к тебе вопросы? – поинтересовался я.

В принципе, вопросы у нашей Конторы могли возникнуть к любому гражданину Советского Союза, но я с трудом представлял, что сумские опера разрабатывают допущенного к таким мероприятиям звуковика местного концертного зала, пусть и со слегка вызывающей внешностью.

– Да нет, вроде… – Сава помотал головой. – Проверяли, конечно – там же в зале такие люди, но я им всё честь по чести оттарабанил, меня Тарас Николаевич натаскал предварительно.

– А Тарас Николаевич это?..

– Директор наш, вот такой мужик, – Сава показал мне большой палец. – Даже репетировать нам разрешает, когда оборудование простаивает… Правда, мы за это в сборниках всяких выступаем – ну там «Червону Руту» спеть или «Свадьбу». Но это без проблем, мы ж с пониманием.

* * *

Обе названные Савой песни я, разумеется, знал – они недавно победили на «Песне года», и их крутили без преувеличения из каждого утюга. К тому же «Свадьбу» пел незабвенный Магомаев, который и без того был кем-то вроде советского Элвиса – с толпой поклонниц и слепым обожанием; насколько я помнил, «Свадьба» у него станет типа визитной карточки. А «Червона Рута» – это такое украинское музыкальное событие, случайно прорвавшееся на всесоюзный уровень.

Когда я узнал, что буду следить за идеологией в одной из областей УССР, я попытался выяснить у своих музыкальных контактов всё, что они знали про украинскую эстраду – сам я в этой теме плавал конкретно, потому что помнил только Софию Ротару, да и то не был уверен, что она не молдаванка. Правда, мои собеседники тоже плохо знали, что происходит с музыкой на Украине, но какое-то представление я всё-таки получил.

Выяснилась одна интересная вещь – все украинские певцы, певицы и вокально-инструментальные ансамбли в буквальном смысле варились в собственном соку. За пределами УССР их почти не знали, а редкие исключения можно было пересчитать по пальцам – вернее, по паре пальцев, поскольку речь шла как раз о Ротару, под которую был создан ВИА «Червона Рута», и об ансамбле «Смеричка», который, собственно, эту самую «Руту» сочинил и первым исполнил. Ротару же к этой песне примазалась – её сняли с солистами «Смерички» в фильме про эту песню, после чего она приватизировала её название. В итоге «Смеричка» осталась в тени – хотя именно они пели на «Песне года», а активно раскручивалась Ротару. Впрочем, мои контакты ничего возмутительного в этом не видели – сейчас подобное было чуть ли не в порядке вещей, а певица и в самом деле была более перспективной, чем какие-то невзрачные хлопцы.

«Рута», кстати, была уже не единственным украинских хитом на всесоюзном уровне. Сейчас на местной эстраде активно поднималась песня «Водограй» – в Сумах я уже слышал её несчетное количество раз, и многие были уверены, что эта композиция тоже выйдет в финал «Песни», повторив успех предшественницы. Я лично в этом нисколько не сомневался – в СССР любили поощрять артистов в национальных костюмах, поющих бог знает что. Впрочем, некоторые из них были даже очень приличные – вспомнить хотя бы нанайца Кола Бельды, который как раз сейчас уводит песню «Увезу тебя я в тундру» у «Самоцветов», или чуть более поздний «Учкудук» узбекского ансамбля «Ялла». А вообще в СССР поиск талантов в республиках был поставлен на поток и регулярно приносил плоды то в виде «Песняров», то в виде, прости господи, Лаймы Вайкуле.

Но слова Савы «они играют» меня заинтересовали гораздо больше репертуара.

– У вас что-то вроде группы тут? – спросил я.

– Ну да… – как-то грустно ответил Сава. – Мы думали рок играть, битлов там или роллингов, но получается только для себя, на репах. Даже к школьникам на дискач не попасть – инструмент весь здешний, выносить не дают. Копим на свой, но пока плохо получается… Нормальный если брать – дорого, а дешевый… дешевый не хочется. Вот и приходится… «Свадьбу».

– А чего не дают выносить? Деньги же можно заработать, – полюбопытствовал я.

– Нельзя, – он покачал головой. – Если узнают – Тарас Николаевич слетит тут же, он нам так и сказал, когда мы впервые к нему пришли с этим. А узнают обязательно, кто-то да проговорится… стукачей полно.

Я хотел было пошутить, что говорить такое действующему сотруднику КГБ неправильно, но решил, что Сава поймет мою шутку превратно. К тому же в моей голове появилась блестящая идея сделать его таким же стукачом – просто для того, чтобы быть в курсе настроений в среде андеграундных музыкантов города Сумы. Но эту идею я пока отложил в дальний ящик и сменил тему.

– А ансамбль-то у вас большой? Или группа – как правильно?

Сава почесал затылок.

– Да группа, наверное, – смущенно сказал он. – Лёшка на гитаре, я на басу и пою… Лёшка тоже подпевает… Казак… ну, Степка, Казаков, ты его должен помнить, в параллельном классе учился, на барабанах. Остальные мелкие совсем, ещё в школе учатся – Яков на гитаре и Русик на клавишах…

– Русик? – удивился я.

– Ну, Руслан, башкир или татарин, кто его разберет, у него отец на заводе работает наладчиком. Ещё эта… Инга есть, студентка, поет, если женский голос нужен.

Он слегка покраснел, и я подумал, что эта Инга в группе оказалась не только из-за голоса. Впрочем, личная жизнь Савы меня совершенно не касалась, и углубляться в эту тему я не стал. Поёт и поёт, а если хорошо поёт – респект ей и уважуха, как говорили продвинутые подростки в моё время.