Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Петрович совсем мышей не ловит, а в апреле будет республиканский смотр в Киеве, и было бы неплохо не ударить в грязь лицом, – задумчиво сказал Чепак. – В прошлом году мы были предпоследними, и то лишь потому, что херсонцы вышли на сцену вусмерть пьяными.

Я мельком подумал о причастности к этому опьянению нашего завхоза. Возможно, у него просто не хватило времени или денег, чтобы споить ансамбли из других областей.

– От занятых мест что-то зависит? – осведомился я.

В моё время от художественной самодеятельности не зависело ничего – выступили и выступили, плюсик в чек-листе поставили – и работаем дальше по прямому профилю.

– Могут премию коллективу подкинуть, – задумчиво произнес полковник. – Победители на всесоюзный смотр поедут… Ну и начальнику с организатором зачтется, когда квалификация будет.

Я мысленно усмехнулся. Конечно, слухи о своем переводе в Киев полковник Чепак наверняка распространял сам, но вот мечта у него такая была. Он явно засиделся в Сумах и очень хотел свалить отсюда куда угодно, но, желательно, в направлении столицы УССР.

– Премия и квалификация – дело хорошее, – нейтрально сказал я. – Если поручите, приложу все силы. Но я никогда…

Я не стал говорить окончание этой фразы – «никогда этим не занимался», поскольку и так всё было понятно.

– Вот и займешься… не в ущерб основным обязанностям, – как-то жестковато сказал Чепак. – В четверг примешь дела у Петровича.

– Так точно, Трофим Павлович! – я даже подскочил с табуретки, держа гитару у ноги – как ружье.

– Да вольно, вольно, – он махнул рукой, но я видел – начальник остался доволен моим показным рвением. – Посмотрим, на что ты способен…

Последнюю фразу он произнес очень ворчливо, как глубокий старик, каким он, разумеется, не был. Пятьдесят восемь лет для человека, прошедшего войну – возраст расцвета, ему и на пенсию в шестьдесят, по-хорошему, уходить рановато. Но это определял не я – и даже не сам Чепак.

– Ладно, Виктор, хватит на сегодня музыки. Где там у тебя закуска?

Я мысленно вздохнул. Начинался серьезный разговор.

* * *

Несмотря на всю свою показную фамильярность, полковник Чепак не был душкой. И его отношение к тому, что я изредка позволяю себе игнорировать его просьбы-приказы, тоже ничего не значил – мы оба понимали, что в нужный момент я подчинюсь, а он может быть уверен, что я выполню приказ. Может быть, не любой – вряд ли я заставлю себя убить ребенка. Но я надеялся, что такого Чепак приказывать и не будет.

В общем, мы с ним играли в начальника и подчиненного, не заигрываясь и не позволяя этой игре слишком повредить нашей работе. Впрочем, мы и о работе говорили лишь несколько раз – в основном по текучке, без глубокого вникания в то, зачем я вообще был прислан в Сумы. Все эти три недели Чепак делал вид, что я всю жизнь работал в его управлении, а я делал вид, что именно так и обстояли дела. Но и он, и я знали, что это не так. Просто он присматривался ко мне, а я, в свою очередь, присматривался к нему. Но когда-нибудь мы должны были сделать выводы, и я был уверен, что Чепак успеет первым. Впрочем, я и не собирался торопиться.

– Ты почти не пил на мероприятии, – заметил он, когда я вытащил из шкафчика пару небольших, на полсотни грамм, рюмок и наполнил их коньяком.

Коньяк был крымским – в этом отношении Чепак явно был патриотом.

Бутылка была «с винтом», так что я открыл её без особого труда. Ну а нарезать немного колбасы, сыра и хлеба и выловить из банки хрустящие огурчики было ещё проще.

– Считал, что не вправе злоупотреблять, – ответил я. – Пару рюмок – можно, больше уже опасно. Меня так учили.

– Ох уж эти москвичи… – проворчал полковник и немедленно выпил, не обратив внимания, что моя рюмка осталась стоять на столе. – Слышал я о твоем начальнике… хорошее слышал. Тоже через СМЕРШ прошел, тоже многое повидал… Не встречались с ним, правда, когда он в Москву попал, я уже тут сидел… А ты что скажешь? Сильно я от него отличаюсь?

– Он жесткий, но справедливый, – честно ответил я. – А вы… вас я знаю меньше месяца, не буду судить. Но, надеюсь, эти полгода будут конструктивными.

– Хе… конструктивными! Вот заберут меня в Киев, пришлют сюда нового – тогда и поговорим об этом твоем конструктиве!

Он снова плеснул себе коньяк и опрокинул рюмку, занюхав его хлебом и полностью проигнорировав всю остальную еду.

– А что, вас действительно в республиканское управление переводят? – осторожно спросил я.

– Тоже слухи слышал? – Чепак прислушался. – Не слушай, ерунда это. Об этом постоянно судачат, да толку-то… Такие переводы в один день происходят, утром позвонят – вечером уже с чемоданом добро пожаловать. У нас всё иначе устроено, не как в Москве. Тебе сколько дали на сборы?

– Две недели.

– Вот, вполне по-божески, – он одобрительно кивнул. – И дела можно закруглить, и собраться нормально. А я сюда уехал прямо из управления, в чем был и без вещей… Но хорошо, что сюда, а не в другие края, отдаленные… Хотя могли и иначе…

Я деликатно промолчал – да и что тут скажешь. Впрочем, он лишь подтвердил то, о чем я и так догадывался – в Сумах этот полковник оказался совсем не по своей воле, хотя и принял ситуацию, не встал в позу и не заявил, что лучше смерть, чем такая ссылка. Но, думаю, если бы тому же Берии предложили выбор, он бы тоже предпочел Сумы безымянному бункеру в штабе Московского военного округа. [1]

– Ты, Виктор, всё же выпей со мной, сейчас можно, ведь под присмотром целого полковника КГБ находишься, – как-то слишком наигранно сказал Чепак.

– Да, это серьезный аргумент, – согласился я.

Я поднял рюмку и он дзынькнул по ней своей, и мы выпили – я опять не до дна. И подумал, что если бы не смерть Сталина и последующие события, этот полковник сейчас был бы минимум генерал-лейтенантом. Но в пятидесятые и шестидесятые очень многие из «стариков», которым было лет по сорок, остановились в званиях, продолжая расти в должностях – такой была политика партии и правительства, которые тогда возглавлял Хрущев. Лишь в последние годы в госбезопасности снова начали раздавать генеральские погоны, что правильно. Если рассуждать здраво, областное управление – это не полк, а, как минимум, дивизия, пусть и кадрированная. А в Москве и области – и вовсе армия, которую сейчас возглавляет всего лишь генерал-майор.

– Трофим Павлович, – я решил бить первым. – Кто такой Иван Макухин? Завотделом науки и учебных заведений. Он сегодня упорно пытался установить со мной контакт.

Чепак поднял на меня тяжелый взгляд, и я понял, каким будет ответ, ещё до того, как услышал его.

– Никто, – проговорил полковник. – Не трать на него время. Ты же про это хотел спросить?

– Если вы прикажете, Трофим Павлович, то не буду тратить, – ответил я. – Но мне интересно, что он за человек.

* * *

Некоторое время мы играли в гляделки, и я, кажется, победил – Чепак первым отвел взгляд. Но я не был рад своей победе. Было бы много проще, если бы на мой вопрос полковник дал четкий и ясный ответ.

– Приказ ему… – он разлил коньяк и поднял свою рюмку. – Ты, Виктор, кажется, ждешь, что я тебя тут за ручку водить буду? Не будет этого. Ты уже взрослый, так что и думай сам – стоит тебе тратить время на этого Ивана Макухина. Могу только посоветовать – не стоит. А дальше ты уж сам. Прислушаешься к моему совету – хорошо, не прислушаешься – тоже хорошо, пусть и не так, как в первом случае. Шишек, может, набьешь нужных и в нужном месте – всё наука тебе будет, пригодится потом. Ты лучше скажи, почему тебя из Москвы выгнали?

Отвечать на этот вопрос мне не хотелось, и я совершенно бесхитростно дал себе немного времени на раздумья – тоже поднял рюмку и сделал приглашающий жест. Чепак не подвел, хотя я видел, что обмануть его у меня не получилось. Но я и не надеялся на такое.

– Думаю, что там была совокупность причин, – медленно произнес я. – Я предложил руководству немного доработать наши законы, чтобы лучше бороться с диссидентскими элементами. Предложение было одобрено, но не принято…

– Вот как… – протянул Чепак и наконец закусил – почему-то сыром. – А ещё?

– Почему вы решили, что было «ещё»?

– Опыт, – коротко ответил он. – Пока что то, что ты натворил, на ссылку не тянет. Или ты чего-то не договариваешь.

– Не договариваю, – согласился я. – Но про остальное, извините, не могу говорить открыто, Трофим Павлович.

– А, даже так… Ну ладно, что ж с тобой поделать, не можешь – значит, не можешь. Но я понял. Это твоё предложение – его можно применить у нас?

На эту тему я думал, и думал много, но советская власть была устроена очень консервативно. Чтобы продвинуть мою идею с иноагентами хотя бы на уровне области, нужна была поддержка от обкома, а те без согласования с Киевом в туалет боятся сходить. В Киеве же моё предложение тоже сами принимать не будут, отправят на утверждение в Москву, а там мне уже отказали – и таким нехитрым образом круг замкнется, а я останусь ни с чем. К тому же я пока не видел достойных иноагентства субъектов в подведомственном хозяйстве. Возможно, таковые имелись в Киеве, но мне на республиканский уровень пока что выходить было не с чем, да и не будет там никто меня слушать, потому что человек я новый и временный, уеду, а оставленные мною заботы лягут на аборигенов, которым это совсем не нужно.

– Пока нет… – я помотал головой. – Слишком много согласовывать надо, лучше, если это будут сверху продвигать. А заходить сбоку – долго и бессмысленно. Но кой-какие наметки есть, их, думаю, можно и без обкома провести. Могу подготовить рапорт.

– А подготовь, подготовь, хуже не будет, – внезапно согласился Чепак. – Что касается Макухина – как я и сказал. Можешь заниматься им, но сам, понимаешь?

– Понимаю.

Всё действительно было понятно – официально Чепак никакого отношения к этому делу иметь не собирался. Ни разрешать, ни запрещать он не будет. Но я фактически превращался в частного детектива, который не сможет привлекать никаких сотрудников управления, даже по дружбе или за какие-то услуги. Многого я с таким подходом не нарасследую, а вот обжечься могу очень сильно – если вспоминать про тот самый запрет на разработку партактива, который сохранился с хрущевских времен. В принципе, своим советом полковник давал мне возможность отступить, сохранив лицо – мол, я не сам отказался, а послушался старого и опытного коллегу и начальника. А официально – официально ничего не было.

Я заметил, что начальник внимательно разглядывает меня.

– Что-то не так, Трофим Павлович? – спросил я.

– Да всё так, Виктор, всё так. Только ведь ты не успокоишься, да?

– Не знаю ещё… Буду думать, – уклонился я от прямого ответа. – Ваш совет дорогого стоит.

– Да решил ты уже, я же вижу! – почти крикнул он. – Эх ты, неугомонная душа… чую, и в Москве у тебя что-то похожее было. Только ты забыл, что мы не в Москве, и здесь твои привычки могут оказаться бесполезными, а иногда – и вредными. Хочешь, я тебе более интересную загадку загадаю?

Я удивленно посмотрел на него.

– Загадывайте, Трофим Павлович. Только не обещаю, что разгадаю её, у меня с головоломками очень сложные отношения.

– Хех, сложные, отношения… Вот смотри, – он вдруг расстегнул кобуру и достал оттуда очень знакомый пистолет –немецкий, я такие видел в фильмах про войну, из-за характерной формы их очень любили киношники. И название у этого пистолета было очень емкое – «Люгер». Вернее, Luger P08.

Полковник выщелкнул магазин – обычный, коробчатый; я не помнил, сколько там патронов помещалось – кажется, семь или восемь. Потом он извлек один патрон, поставил его столбиком и по столу двинул ко мне.

Я послушно взял этот патрон и повертел – обычный «парабеллум» 9 на 19, такие после войны во всех странах НАТО на вооружении приняли, под них много чего сделали. Ну и во время войны немцы куда их только не пихали – в «шмайссер», например, которыми те же киношники любят вооружать всех солдат германской армии поголовно.

Я вернул патрон на стол и посмотрел на Чепака.

– И что это значит?

– А это значит следующее. В прошлом году, в сентябре, под Ромнами был убит лесник. Убийство как убийство – у нас они тоже происходят, хотя и не так часто, думаю, как у вас. Занималась убийством милиция, да недолго – ровно до того момента, как нашли гильзу и определили, из какого оружия стреляли…

– Постойте, Трофим Павлович, дайте догадаюсь – из вот такого «люгера»? – поспешил я проявить ум и сообразительность.

– Так точно, Виктор, точно так, – Чепак довольно улыбнулся. – Оружие, скажем так, не слишком редкое, на войне их через мои руки прошло десять штук, этот – одиннадцатый, разрешили оставить в качестве личного. Патронов, правда, к нему осталось – половина обоймы, а их у нас не продают, как ты знаешь. Но ничего, придумаем что-нибудь… да, придумаем… Так вот. Когда про оружие узнали, мы то убийство себе забрали, начали копать, копали, копали – и раскопали, что тот лесник совсем не лесник, а бывший боец русской народно-освободительной армии. Слыхал про такую?

Я едва не хлопнул себя по лицу рукой – жест, который в этом времени вряд ли был бы понят правильно. Поэтому я всего лишь почесал затылок, сделав вид, что так и задумывал.

– Локотское самоуправление? Слышал, да, они потом во время Варшавского восстания отличились.

– Да, они… как там шутят некоторые – выгнаны из СС за жестокость, – невесело усмехнулся Чепак. – Соседи из Брянска с их наследием лет двадцать после войны воевали, вроде победили – и тут раз, привет из прошлого. Лесник этот очень непростой оказался, сбежал на Украину, жил по чужим документам, да ещё и в лесу, где проверяющих – раз, два и обчелся, да и те глубоко не копают, только и смотрят на дату рождения и на прописку. Семья у него была, её мы проверяли очень тщательно – ни сном, ни духом про своего отца и мужа…

Чепак говорил ещё что-то, а я вспоминал другую историю, тоже связанную с этим Локотским самоуправлением – про Тоньку-пулеметчицу, которая как раз до семидесятых пряталась где-то в Белоруссии. Правда, та скрывалась под своей – точнее, мужа – фамилией, но тоже как-то прошла все проверки и считалась правильным ветераном. Я пытался понять, поймали её или ещё нет – и что мне делать, если эта Тонька находится на свободе. Впрочем, это можно узнать достаточно легко, такие вещи рассылаются по всем областным управлениям, надо лишь немного порыться в архивах и посмотреть, что приходило из Брянска.

– Так что думаешь?

Вопрос Чепака вырвал меня из размышлений о судьбах Тоньки.

– Простите, о чем?

– Прощаю, – он усмехнулся. – Я спросил – как найти убийцу, о котором неизвестно ничего. Вот буквально – никаких зацепок.

– Надо искать в прошлом убитого, – автоматически ответил я. – Если тот лесник действительно служил в РОНА, то кто-то из выживших опознал и решил отомстить. Они же много где засветились, и везде – с особой жестокостью. А этот кадр мог и в других местах что-то сотворить…

– Хорошо, что ты это понимаешь, – одобрительно кивнул Чепак. – Вот и возьми это расследование на свой контроль, а то наши с тобой следователи, как мне представляется, свои штаны найти не в состоянии, совсем хватку потеряли.

Я мысленно охнул, но вслух сказал совсем другое:

– Постараюсь разобраться, Трофим Павлович. Чудес не обещаю, но сделаю всё возможное.

– А чудес никто и не требует, Виктор, совсем никто. Чудеса, знаешь ли, это не по нашей части, – он тяжело встал. – Ладно, засиделся я тут с тобой. В общем, надеюсь на тебя.

Прощание у нас вышло быстрым – но иным оно у начальника и подчиненного быть и не могло. Я вернулся на кухню, поставил чайник – надо было как-то справляться с переизбытком алкоголя в организме, обернулся, чтобы убрать со стола. И увидел оставленный полковником патрон – «парабеллум», 9 на 19 миллиметров.

[1] Да, есть и другие данные – например, что Берия был убит во время ареста. Но никаких стопроцентных доказательств в пользу одной или другой версии не существует, а сторонники и противники есть у обоих. По мне – важно лишь то, что жизнь Берии закончилась, а способ и дата не так важны, хотя и интересны историкам.

Глава 6

«Признаться больно, подумать страшно»

В Международный день защиты женщин – или как тут называется этот праздник – я проснулся очень поздно. Голова слегка побаливала после вчерашней выпивки и плохо проведенной ночи – мне снились натуральные кошмары, причем почему-то с участием Савы и Марка Морозова, – и я был рад, что ни на какую работу сегодня идти не надо. Впрочем, у меня были дела, и я бы не назвал их более легкими, чем служба по обеспечению безопасности государства.

Сидя на кухне с легким завтраком и полезным кофе на основе цикория, я обдумывал визит старой дамы – то есть своего начальника, полковника Чепака. Судя по всему, он заявился ко мне не по своей воле, а по чьей-то настоятельно просьбе, а в Сумах было очень немного людей, которые могут о чём-то просить начальника областного управления КГБ и рассчитывать на содействие. И все эти люди, по моим прикидкам, работали в обкоме секретарями, скорее всего, первыми. Впрочем, я не был уверен, что и товарищ Ищенко не был всего лишь передаточным звеном для кого-то, кому, в свою очередь, не мог отказать в малой малости, а это расширяло круг подозреваемых до невообразимой величины. Но в любом случае – Чепак пошел кому-то навстречу и сделать всё, что в его силах, чтобы некий капитан госбезопасности не слишком усердно копал в направлении товарища Макухина, который всего лишь заведовал отделом науки и учебных заведений. Причем этот «кто-то» видел наш разговор, а также знал, что Макухин не удержится и что-нибудь ляпнет, особенно под воздействием алкоголя. Не исключено, что этот же «кто-то» был рядом с нами и всё слышал – или ему быстренько доложили, и он сразу же предпринял необходимые шаги для купирования возможной проблемы.

Мне не очень нравились эти мои выводы. Они означали, что худшие мои опасения сбываются, и в обкоме полно бандеровской сволочи, не добитой Чепаком и его товарищами в бытность сотрудниками СМЕРШ. Или же всё проще – этот Макухин чей-то протеже, и его патрон, зная о заскоках подопечного, подстраховывается на всех уровнях. Правда, такой слуга в любой момент может подставить своего хозяина и даже подвести его под статью, но, видимо, услуги, которые оказывает этот Макухин, перевешивают возможные риски. Впрочем, Чепак не запретил мне мероприятия в отношении этого человека, так что я был относительно свободен в своих действиях – если не буду пересекать многочисленные красные линии, которые поджидают меня в этом направлении. Но одновременно полковник многократно осложнил мне эту работу – хотя и сделал это в стиле начальников-дуболомов. То есть навалил на меня дополнительные задачи, которые должны были меня приковать к рабочему креслу не хуже тяжелых цепей.

В ближайшие дни наверняка появится распоряжение Чепака о том, что я становлюсь куратором следственного отдела – то есть мне надо будет выделять время, чтобы как-то наладить взаимодействие с начальником этого отдела и вникать в его работу вовсе не на поверхностном уровне. Заодно полковник сгрузил на меня «висяк» полугодовой давности, который явно был безнадежным – все следы давно исчезли, а потенциальные свидетели уже серьезно запутались в днях недели. Ну и художественная самодеятельность – несмотря на несерьезность этого направления, я не мог позволить себе не обращать на него внимания в надежде, что оно само как-нибудь рассосется, так что придется что-то делать, творить и выдумывать.

К тому же никто и не подумал снимать с меня основные обязанности – мне по-прежнему надо было возрождать пятый отдел и приводить в порядок его дела. Всё это, видимо, не должно было дать мне и минуты на то, чтобы заниматься каким-то Макухиным. Вот только полковник Чепак ошибался, когда думал сломать мой хребет такими разносторонними поручениями. Я хорошо знал, как с этим бороться, и собирался применить все возможные методы, чтобы не оказаться похороненным под ворохом дел и ежеминутных забот.

Например, то самое кураторство следственного отдела – там было с десяток следователей и две дюжины оперативников, которых я теоретически мог использовать по своему разумению, причем крутить в бараний рог мне нужно было не всю эту ораву, а одного их начальника, что было на порядок проще и занимало много меньше времени. Если же этот начальник взбрыкнет и напишет, допустим, рапорт на перевод, я легко мог устроить так, чтобы он оказался в краях очень недружелюбных и максимально далеких от цивилизации – просто добавив в характеристику пару нужных предложений. Такое право у меня теперь было, а Чепак вряд ли пойдет на конфликт со своим замом ради подобной безделицы.

С самодеятельностью так разобраться не получится – полковник уже пытался делегировать эту часть своих обязанностей неподходящему человеку и, наверное, получил по шапке за провал. Но в моём распоряжении были все достижения отечественной попсы следующих пятидесяти лет, и я собирался честно спереть одну сцену из очень популярного сериала – той, в которой менты из убойного отдела разыгрывают небольшую сценку под песню «Позови меня с собой». Песню эту я помнил, играть её умел и знал, что ничего сложного в ней не было; из неё надо было выкинуть второй куплет, где указывалось на пол лирического героя. С артистами было проще всего – у меня в распоряжении имелся штат целого управления, в крайнем случае, это будет первая задача, которую я поставлю следственному отделу, они в задержаниях толк должны знать. Главное – проверить их оружие, чтобы никаких патронов в стволе или снятых предохранителей. Если кого-то убьют на сцене республиканского смотра, меня обязательно накажут, и я могу позабыть об обещании полковника Денисова сделать меня майором.

Всё остальное мне представлялось обычной текучкой, из которой выбивалось, пожалуй, только давнее убийство лесника-предателя. Но я не стал делать скоропалительных выводов – сначала надо ознакомиться с тем, что уже сделано по этому делу, а уже потом паниковать. Или не паниковать – как получится. Возможно, задачка от полковника Чепака и не имела однозначного решения, но через неё я мог легализовать и свои знания о нынешнем местоположении Тоньки-пулеметчицы.

Я помыл посуду, убрал её в шкаф и начал одеваться. Мне предстоял дело не слишком приятное, но необходимое – очередной визит к матери «моего» Виктора Орехова.

* * *

Я так и не смог определиться с отношением к матери человека, тело которого вероломно занял. В Москве я старался не думать об этом, хотя мне и так было не до проблем, которые несет обычное вроде бы попаданство. За полтора месяца в столице я позвонил ей один раз – сообщил, что скоро надолго приеду в родной город, и испытал странные эмоции, когда она лишь сухо сказала «буду ждать». Впрочем, тут я был ни при чём – основную работу за меня сделал сам Орехов, который вообще с матерью общался редко. Причин этого я не знал, а память реципиента мне помочь не могла. Они просто отдалились после того, как сына призвали в армию, а потом направили в школу КГБ, и за десять лет так и не нашли общего языка.

Впрочем, Орехов мать по-своему любил, и она отвечала ему взаимностью. Деньги он ей переводил регулярно, и последний платеж сделал 29 декабря – ровно за сутки до того, как я попал в это время. Я не стал ломать эту систему, и следующий транш отправился в Сумы в конце января – размер зарплаты позволял не обращать внимания на эти переводы. С Новым годом её за меня тоже поздравил Орехов – я благодарил всех богов, что мне не пришлось в канун праздника заниматься ещё и этим. Ещё Орехов всегда останавливался у матери, но тут я взбунтовался – с послевоенных времен они жили в одной из комнат одноэтажного домика, превращенного в нечто, напоминающее коммунальную квартиру на три семьи – с тремя разными входами, удобствами во дворе и расписанием дежурств по этим самым удобствам. В детстве такое общежитие воспринималось совсем иначе, у соседей тоже были дети, так что «мой» Виктор очень скучал по тем временам. Но сейчас мне – здоровому лбу в чине капитана, ставшему заместителем начальника областного управления КГБ, такой быт просто претил. Именно поэтому я и попросил выделить мне квартиру поближе к службе – правда, в детали отношений сына и матери я благоразумно не вдавался.

Что я знал про неё? Не очень много, несмотря на то, что у меня был доступ ко всей памяти Виктора Орехова. Звали её Ольга Николаевна, была она совсем не старой – едва за пятьдесят, даже не на пенсии. Школу она окончила за год до войны, сразу пошла на местный рафинадный завод – простой аппаратчицей, там таких много. В эвакуацию с заводом по каким-то причинам не уехала, в сорок втором ушла в партизаны – немцы тогда начали угонять молодежь в Германию, и она попала в списки, – и вернулась только в сорок третьем, после освобождения Сум – правда, в городе её никто не ждал, только родители, похороненные в общей могиле на местном кладбище. Обстоятельств их смерти Ольга не знала. Воевала она в брянских лесах, там и встретила приход Красной армии, у неё даже медаль была – «Партизану Отечественной войны», пусть и второй степени, в годы войны эта награда имела высокую ценность. Продолжать службу не стала, вернулась на завод, в феврале 1944-го родила сына…

Когда «мой» Виктор подрос и узнал, откуда берутся дети и как они появляются на свет, он произвел нехитрые вычисления и слегка завис. Дело в том, что Сумы были освобождены в начале сентября сорок третьего, а ребенка надо вынашивать, как известно, девять месяцев. С этим вопросом он, разумеется, подошел к матери, которая и рассказал ему об отце, герое-партизане, с которым сошлась в отряде. Правда, его фамилию она брать не стала и записывать его в свидетельство о рождении тоже, но вот сыну отчество дала по его имени. О том, что с ним случилось, она говорила глухо, но Виктор был уверен, что его отец погиб; по моим представлениям, тот человек был глубоко женат и, возможно, даже не знал, что у него в Сумах растет сын. Фамилию отца «мой» Орехов знал, но Ивановых по всей России столько, что искать его можно до посинения. Мне же это и вовсе было не нужно – решить бы, как относиться к самой Ольге Николаевне.

Уже в Сумах я добрался до архива и посмотрел дело, которое завели особисты на эту женщину. В целом она не врала – был и партизанский отряд, и медаль, вернее, было представление на медаль от командира отряда, которому дали ход после проверки. От самого отряда к концу войны остались два человека – один из бойцов, который сейчас жил под Курском, и мать Орехова. Остальные погибли во время «Рельсовой войны» августа сорок третьего – немцы тогда лютовали страшно, не жалея сил и средств. Со вторым выжившим мать ни разу не встречалась – или же «мой» Орехов ничего об этом не знал.

В общем, с такой матерью неудивительно, что Орехов пошел в пограничники, а потом согласился служить в КГБ. Я не знал, как он смотрел ей в глаза, когда стало известно о его предательстве, но, видимо, как-то договорился со своей совестью. Я не знал и как сложилась судьба этой женщины – нам про неё ничего не рассказывали, и лишь косвенно я мог предполагать, что к середине восьмидесятых, когда Орехов вышел из тюрьмы, отбыв свои девять лет, её уже не было в живых. То есть лет десять-двенадцать она проживет точно – из этого я и был вынужден исходить в планировании своих действий.

Впервые я зашел к ней вечером первого дня пребывания в Сумах – городок маленький, все друг друга знают, и если бы я её проигнорировал, слухи рано или поздно дошли бы и до управления КГБ, где ко мне могли возникнуть неприятные вопросы. Впрочем, всё оказалось не так страшно – она накормила меня свежими блинами со сметаной, рассказала обо всех соседях, которых «мой» Виктор чисто теоретически мог помнить, их разводах, свадьбах и смертях, спросила про уже мою свадьбу и удовлетворилась неопределенным ответом про «работу в этом направлении».

В принципе, некоторая мизантропия Виктора играла мне на руку – мать знала, что её сын не слишком общительный человек, что это относится и к ней самой, и принимала его таким, какой он был. При этом он мать по-своему ценил – впрочем, сложно не ценить человека, который тебя вырастил, отказывая себе буквально во всём. Ну а в моём случае всё выглядело так – я заходил к ней раз в неделю, приносил что-то из еды, отсутствие чего подмечал в предыдущий визит, и позволял просвещать меня о бурной жизни людей, про которых я слышал впервые и забывал сразу же после выхода на улицу.

В памяти Орехова я не нашел ни одной его попытки перевезти мать в Москву или как-то улучшить условия её проживания в Сумах, хотя сходу мог придумать несколько вариантов и того, и другого – конечно, речь шла не о покупке отдельной квартиры, на это накоплений на сберкнижке не хватало. Почему-то в СССР жильё стоило одинаково и в столице, и в самой глухой провинции.

– А баб Таня ему и говорит…

Меня откровенно разморило после домашней еды, и я слегка поклевывал носом под очередной рассказ чужой для меня женщины про чужих и незнакомых людей. Ещё немного таких «баб Тань» – и я отрублюсь прямо на такой удобной тахте. Правда, мать Орехова я предупредил, что мне надо сегодня ещё и на работу успеть, так что был уверен, что она сделает для этого всё возможное, даже дотащит на собственном горбу, если возникнет такая необходимость. Я представил картину приноса моего тела в управление, с трудом улыбнулся и решил вмешаться в эту сагу.

– Мамо, – Орехов так обращался к матери, и я не стал рушить эту традицию, – а расскажи об отце?

– Ой, да что там рассказывать, – она легко перешла на предложенную мною тему. – Был и был, а потом сплыл.

– А как сплыл? – не отставал я.

Мне почему-то стало интересно.

– Да просто всё… тогда всё было просто. Дали задания, он в одной группе, я – в другой, ушли. Мы вернулись, они нет…

– И не ждали?

– Почему не ждали – ждали, сколько могли, – она отмахнулась, как от назойливой мухи. – Но недолго, долго нельзя было. Если провал и кто-то заговорил – всё, ноги в руки и вперед, на новое место. Секреты оставили, но никто не пришел – ни наши, ни немцы. Ты на него похож очень, особенно сейчас… ему как раз столько лет было…

В принципе, информации было более чем достаточно, чтобы идентифицировать Алексея Иванова, погибшего – или, скорее, пропавшего без вести тогда-то и тогда-то в таком-то районе. На память опять пришла Тонька-пулеметчица и её РОНА – под Брянском были не только партизаны, но и совсем наоборот.

– А с… – я чуть запнулся, прикидывая нужную формулировку, – С войсками из Локоти доводилось сталкиваться?

– Это волостные что ли? – переспросила женщина. – Доводилось, и не раз. Хуже немцев были, но и мы их не жалели…