Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Я мысленно обрезал его фразу до размеров записки Тоньки. Всё чудесатее и чудесатее.

– Ясно. А ей сообщили о задержании мужа?

– Конечно! Сразу же, товарищ капитан сам ходил, – ответил он. – Им же надо всё организовать было… Ну что там обычно передают… Они к вам завтра собирались, значит.

– А о его смерти?

– И об этом сказали, как раз вчера, но тут товарищ капитан сам не пошел, старшину послал, тот на войне был, знает, как сказать… А сегодня, значит, его дочь пришла, с запиской. Мать, говорит, вещи свои собрала, документы, а куда уехала – неизвестно.

– Всё понятно, – сказал я. – Спасибо, Андрей. Доставку тела, думаю, мы организуем. Там же две дочери остались? Надо бы им помочь как-то, похороны это дорого и муторно.

– А это не беспокойтесь! – воскликнул Андрей. – Он же ветеран, там и военкомат обещал подключиться, и совет ветеранов, и горисполком денег подкинет. А если помощь от вас будет – это вообще хорошо.

«Господи, хоть кто-то видит в этой ситуации что-то хорошее».

– Вот и замечательно… И это, Андрей. Передай, пожалуйста, товарищу капитану, что надо бы Антонину Гинзбург объявить в розыск. Всесоюзный. Как возможную соучастницу по тому делу, по которому был задержан её муж.

Андрей пообещал ретранслировать мои слова в точности, но я записал себе, что в понедельник надо будет обязательно проверить, что они там сделали. Из Лепеля можно было уехать тысячью способов – автостанция, попутки, знакомые. И всё это будет проверять районный отдел КГБ, который численно – одно отделение в мотострелковом взводе. Я вяло подумал, что надо бы опять дернуть Семичастного – пусть звонит Машерову, который в состоянии всколыхнуть белорусское болото. Правда, я не был уверен, что хочу, чтобы госпожу Гинзбург нашли. Судя по всему, у них с мужем была некая общая тайна, которая мне заранее не нравилась.

Я снова посмотрел на портрет Дзержинского, который безучастно взирал на всю эту суету, но смотрел мне прямо в глаза, и его не пугал мой прямой взгляд.

В этом положении меня и застал полковник Чепак.

* * *

– Ты чего стоишь столбом? – недоуменно спросил Чепак.

Я очнулся и посмотрел на него.

– Из Лепеля звонили, – сказал я. – Жена Гинзбурга сбежала. Оставила невнятную записку, собрала вещички – и с концами.

– Вот как… – протянул он. – Думаешь, есть связь?

Я кивнул.

– Это сегодня было, ей уже сообщили, что Гинзбург скончался. Так что это не просто совпадение.

– Нет, не совпадение, – Чепак покачал головой. – Но и делать с этим что-то… непонятно, что делать. Она-то по делу не проходила.

– Я посоветовал коллегам объявить её в розыск, как раз по нашему делу. Так что быстро закрыть не получится… не смотрите так, Трофим Павлович, вы же согласились, что этот побег – не совпадение. Надо её отловить и спросить построже. А там всё будет зависеть, что она ответит. Может и пустышка. А может – нет. Я не уверен. Но уверен, что просто так оставлять это нельзя.

Мне вдруг пришла в голову мысль, что Виктор Гинзбург всё знал о прошлом жены, но его это прошлое не касалось, а потому он и не мстил ей, наоборот – прикрывал, если нужно было, буквально тащил по жизни. Они даже работали в одном цеху – на тот случай, наверное, если вдруг что случится. Почему он её подобрал – неизвестно. Возможно, когда-то Гинзбург и собирался от неё избавиться, но сначала был ранен и слаб, а потом привык. И Тонька двадцать восемь лет была за ним, как за каменной стеной. Скорее всего, она была в курсе охоты мужа на бывших локотских полицаев. И, скорее всего, у них была какая-то договоренность на тот случай, если его схватят. Она и про меня знала – наверное, он рассказал после того, как установил мою личность. И та записка была адресована мне.

Впрочем, более интересен другой момент – Виктор Гинзбург понимал, что его хобби вещь опасная, и когда его арестуют, жена непременно попадет под самое пристальное внимание компетентных органов, которые установят все детали её биографии. Это действительно позор для семьи – в первую очередь, для дочерей. Да и он сам уже не сможет отделаться минимальным сроком – накинут за укрывательство военных преступников, тут к адвокату ходить не нужно. И их договоренность, видимо, включала и исчезновение Тоньки после ареста мужа. В лучше случае её тело найдут в ближайшем лесу. В приемлемом – не найдут никогда. В худшем – она уже завтра будет давать показания в лепельском отделе КГБ.

Блин, ну зачем она сбежала именно сейчас? Дело его мужа уже почти было переквалифицировано в «убийство в состоянии сильного душевного волнения», вскоре его закрыли бы из-за смерти подозреваемого. Признание следователь получил, оружие преступления имеется в наличии, любой судья сочтет вину Гинзбурга доказанной. Даже факт смерти подозреваемого установлен на сто процентов – ведь он умер прямо у нас, и это бесспорно, даже если не учитывать заключение врачей «скорой» и справку от патологоанатома из сумского морга. Ну а выяснять, кем он был во время войны, точно ли партизанил и не ушел ли потом в РОНА – про такие случаи коллеги из Брянска рассказывали – никто и не стал бы.

Впрочем, теперь я мог ничего не рассказывать матери Орехова. Я и раньше не был уверен в том, что это непременно надо делать, хотя предъявление фотографий и очная ставка могли что-то прояснить, а теперь точно знал – надо просто забыть этот эпизод жизни Виктора Орехова и жить дальше, уже собственной жизнью. Как, собственно, я и планировал с самого попадания в это тело и в этот год.

[1] Семичастный был вторым секретарем ЦК КП Азербайджана с августа 1959 по ноябрь 1961 года. В Москве он жил с 1950-го, когда стал секретарем ЦК ВЛКСМ, и до 1967 года, когда его отправили обратно в Киев.

[2] Хрущев умер в сентябре 1971 года.

[3] Все трое добивались восстановления в партии очень активно, у них и сторонники были, за них просили, но Брежнев отказывал по каким-то своим резонам. В итоге Молотова восстановил уже Черненко в мае 1984-го, но тайно, даже без коротенькой новостюшки в «Правде», а остальных то ли не успел, то ли не захотел; Горбачев же этими вопросами принципиально не занимался. Прожили они достаточно долгие жизни. Молотов скончался в 1986-м, Маленков умер в 1988-м, Каганович – в июле 1991-го, за месяц до ГКЧП. Единственный, кого Брежнев из этой группы восстановил в партии – человека, известного как «…и примкнувший к ним Шепилов», в 1977-м. Но ссылки Шепилов тоже не избежал – сначала его отправили директором в Институт экономики АН Киргизской ССР, в начале 60-х вернули в Москву и разрешили работать археографом в Главном архивном управлении при Совмине СССР.

[4] Сабуров много лет перемещался из Совмина в Госплан, иногда совмещал, на 1957 год был первым зампредом Совмина СССР. Первухин в 1941-м был одним из организаторов эвакуации оборонной промышленности, был наркомом и министром химической промышленности, с 1943 по 1945 годы курировал советский атомный проект, после смерти Сталина – зампред Совета Министров СССР, а незадолго до событий 1957 года стал министром среднего (атомного) машиностроения. Ворошилов умер в 1969-м, а остальные к 1972 году уже доживали свой век: Булганин умер в 1975-м, Сабуров – в 1977-м, а Первухин – в 1978-м.

Глава 20

«Открой, что будет впереди»

Последняя рабочая неделя в апреле мне почти не запомнилась. Была какая-то рутинная суета, которую я делал на автомате, не включая мозги – это прочитай, это передай по команде вниз, это – по команде вбок, это – по команде наверх. Здесь подпишись, здесь напиши «Ознакомлен», здесь – «В работу». Кое-что я всё-таки сделал из недокументированного – например, завел полезную привычку ходить в нашу курилку одновременно с ребятами из следственного отдела, которые после поездки на смотр признали меня за своего и не стеснялись. Я тоже не стеснялся, и с помощью полученных сведений начал поворачивать их начальника в положение, которое было удобно мне, а не ему. Он, кажется, понимал, что его отдел течёт, но сделать с этим ничего не мог – Чепак всё-таки был прав относительно его профессиональных качеств. Впрочем, с текучкой он разбирался неплохо, руками водить умел, а больше мне от него ничего не было нужно.

Комиссия ожидаемо не нашла криминала в наших действиях, хотя искала скрупулезно. В её итоговом заключении было записано, что виноват тот самый начкар, который не учел того, что подозреваемый мог быть готов к тюремному заключению, и не обыскал его более тщательно. Впрочем, комиссия отметила, что все инструкции были выполнены, поэтому в рекомендациях имелся лишь устный выговор без занесения в личное дело. С начкаром Чепак побеседовал лично за закрытыми дверями, так что тот не слишком переживал об том, что стал козлом отпущения.

Насколько я знал, в ресторане комиссии понравилось, ну а на концерте я был с ними, и мог лично подтвердить, что они тоже остались довольны. Для меня этот концерт стал определенным сюрпризом, поскольку раньше я не слишком вникал в суть и точно знал лишь о том, что там будет группа Савы. Реальность же оказалась таковой, что народные коллективы Сумской области – по этой категории проходил и Сава с друзьями – составляли примерно половину участников. Остальных навезли из ближайших регионов, и причина этого была проста – у областных филармоний имелся план по валу, то есть по количеству выступлений, и они пристраивали своих подведомственных куда только можно. Ну а поскольку в СССР бесхозных музыкантов почти и не было, деваться подведомственным было особо некуда, приходилось выполнять задание партии.

Впрочем, никто не уходил обиженным – такие типа профессиональные коллективы получали концертные ставки, филармонии – плюсики в свои отчеты, любители вроде Савы – аплодисменты зрителей, а зрителям вообще было по барабану, кто споёт для них «Червону Руту». Группе Савы, кстати, на этот раз не повезло – или повезло, это как посмотреть, – потому что эту грустную песню исполняли не они; у них вообще оказался единственный номер, которым стала та самая «Сказка». Приняли её, кстати, вполне дружелюбно, ребятам похлопали и вроде бы чуть громче, чем всем остальным.

Главным сюрпризом для меня стал некий молдавский коллектив, который занял целый автобус. Бог знает, как их занесло в Сумы, но, насколько я понял, этих ребят сейчас активно раскручивали, если говорить терминами будущего, потому что их солисткой была совсем молодая девчонка, ещё школьница Надежда Чепрага. Конферансье специально подчеркнул, что эта Чепрага вот-вот отправится в Москву, чтобы сниматься на телевидении – для нынешнего СССР это было сродни полету в космос.

И я уже было уверился, что неделя так и закончится без происшествий, но в пять вечера в пятницу меня вызвал к себе полковник Чепак. Разумеется, срочно и бегом – правда, я точно знал, что срочных дел у него ко мне не было, если только он не собрался стряхнуть пыль с ещё одного нераскрытого убийства годовалой давности.

* * *

В кабинете Чепака сразу было видно, что разговор если и будет, то очень неформальный. Он сидел не за своим начальственным столом, а за тем, где обычно усаживал посетителей – я едва не прослезился, вспомнив нашу беседу с другим полковником. Правда, на этот раз стол был накрыт не одним моим рапортом на увольнение, а вполне по-царски – блестящий электрический самовар благородного стального цвета, заварочный чайник, сахарница, чашки, тарелочки с печеньем, пирожными и половинкой нарезанного торта с шоколадной обсыпкой…

– Виктор, присоединяйся, – Чепак кивнул на разложенное богатство. – Сам наливай, сам себе накладывай. Слышал, наверное, что у англичан принято в пять вечера пить чай? У него ещё название есть специальное…

– Да, Трофим Павлович, файф-о-клок ти, так и переводится – пятичасовой чай, – я доброжелательно улыбнулся.

– Да, именно так, – кивнул полковник. – Вот и попробуем с тобой эту буржуйскую традицию…

Я не стал упоминать, что это была традиция высшего класса, хотя в этой Англии сейчас подобные ритуалы популярны уже сами по себе, а у знати периодически возникают новые причуды. Но пятичасовой чай всё ещё держит позиции. Правда, на мой взгляд, закуски были совсем не легкими, особенно буквально сочащийся маслом торт.

Чай я себе налил, даже сумел пошутить про то, что сахар это белая смерть. Но потом всё-таки спросил:

– Трофим Павлович, зачем вы меня вызвали?

– Ох, молодежь, – он неодобрительно покачал головой. – Вечно вы куда-то спешите, спешите, словно завтра всё заканчивается. Нет, Виктор, завтра будет новый день, а спешка, как известно, нужна лишь при ловле блох. Посиди со стариком, забудь о делах. Ведь наверняка же побежишь к этому своему гитаристу на гитаре играть?

Я вздохнул. После того, как полковнику удалось нацепить на меня оружие, он нашел новую точку приложения своих начальственных усилий. Теперь он по поводу и без повода поминал гитару – иногда с Савой, иногда без, – и делал это так, словно не одобрял моё увлечение. А, может, и в самом деле не одобрял, хотя я воспринимал его слова как белый шум – что-то слышно, а суть неважна или её и вовсе не существует.

– На выходных, может, зайду, – я пожал плечами. – Надо пользоваться случаем, дома играть на электрогитаре не станешь, соседи тут же милицию вызовут, а там можно от души, никого не стесняясь. Я же вам говорил, что разница существенная, акустика на многое способна, но многое и не может.

– Ладно-ладно, – Чепак тут же дал задний ход. – Я разве с осуждением? Просто интересуюсь. Но вообще увлечение это хорошо… У меня вот так и не сложилось, вечера провожу в кресле, радио слушаю.

Я подумал, что это тоже своего рода увлечение, хотя вряд ли оно появилось у полковника само собой – скорее, в пятидесятые, после перевода сюда, каждый день ждал, что за ним всё-таки придут, а потом просто привык расслабляться после работы именно так. Правда, мог бы уже и на телевизор переключиться – технологии всё же не стоят на месте.

– Может, и я так буду, – заметил я. – Гитара это для здоровья больше, мелкая моторика развивается, врачи говорят – от инсультов помогает, кровь в мозгу не застаивается. Вот и перебираю струны.

– Молод ты ещё о здоровье так беспокоиться, – проворчал Чепак.

– Лучше беречь его смолоду, потом только лечиться и останется, – парировал я. – Так зачем вызывали, Трофим Павлович?

Мы уставились друг на друга, и он не выдержал первым. Отвел глаза – якобы для того, чтобы взять ещё одно пирожное.

– А сам как думаешь?

В принципе, самый правильный ответ подчиненного на такой вопрос любого начальства – «понятия не имею». Служебные инструкции не предусматривают наличие у подчиненных экстрасенсорных способностей, и этот вариант все британские ученые считают самым безопасным. В противном случае начальник лишь узнает, что именно тревожит подчиненного и будет активно ковырять в этом направлении.

Но это была совсем не та ситуация, хотя Чепак явно готовил мизансцену с большой любовью. И мне захотелось ему подыграть.

– Возможно, вы решили рассказать мне, зачем вам нужно было, чтобы мы спели на смотре на русском? – я тоже отвел взгляд, чтобы налить себе чай и дать полковнику обдумать мой вопрос.

Он не торопился – пил свой чай, хрустел печеньем и смотрел куда угодно, только не на меня.

– Семичастный? – спросил он наконец. Я не ответил. – Он, больше некому… Эх, испортила его Москва, я же помню, каким он был раньше, а тут, наверное, пробило – как же, почти земляк и в такой ситуации. Сам-то ты нипочем не догадался.

Я продолжал молчать. За эти месяцы я обнаружил, что у Чепака была очень интересная особенность мышления – он очень быстро выстраивал по имеющимся у него данным некую картину мира, а потом действовал, исходя из неё. Если созданная воображением полковника картина оказывалась неверной – он быстро вносил коррективы и продолжал действовать почти без раздумий. Наверное, полезное качество за линией фронта, когда на счету каждая секунда, но очень неразумная в условиях мирного времени. Впрочем, по моим представлениям, Чепак до сих пор воевал, хотя и заметно снизил интенсивность боевых действий – видимо, даже до него дошло, что страна победила двадцать семь лет назад.

– Или догадался бы? – он хитро прищурился и посмотрел на меня.

– Да догадался бы, – сказал я. – Или кто-нибудь просветил бы после того прогона. Тот же Петрович, он человек добрый, не дал бы попасть впросак.

– Прогона?

– Это когда мы перед комиссией выступали, – пояснил я. – В театрах так показ окончательной версии спектакля называют. Всё по-настоящему, только без зрителей.

– А, ты вот о чем… – протянул Чепак. – Я в театрах не очень, только по тюрьмам… а там это… ну что-то вроде приказа от авторитетного сидельца.

– В принципе, похоже, – улыбнулся я. – Трофим Павлович, я к вам очень хорошо отношусь, и та история на моё отношение к вам нисколько не повлияла. Поэтому не думайте, что я обиделся или что-то подобное… ну раз у нас такой откровенный разговор пошел. Та история даже помогла мне, я на многое смог посмотреть иначе, а это дорогого стоит.

Я не стал говорить, что после разговора с Семичастным мои мозги встали на место, и я окончательно понял, где работаю. Службу в КГБ лучше всего описывала банка с пауками – смертельно опасными, ядовитыми пауками, каждый из которых готов в любой момент нанести удар. И те, кто хочет в этой банке выжить, должен быть готовым в любой момент ударить первым, иначе всё – смерть без вариантов.

– Но?.. – сказал он.

– Что – «но»? – уточнил я.

– Твоя фраза прямо подразумевает, что существует какое-то «но», – пояснил Чепак. – Всё хорошо, прекрасная маркиза, но… Вот и хотелось бы узнать, что будет после этого «но».

– Простите, Трофим Павлович, но вы не похожи на прекрасную маркизу, – я улыбнулся. – Впрочем, вы правы – «но» существует. Правда, оно слишком многогранное…

Я замолчал, давая полковнику шанс поторопить меня. Он не подвел.

– И что же это?

– Запрет на разработку «заукраинцев», – не стал я ломать комедию. – Тех ответственных работников, которые считают, что Украинская ССР кормит весь Советский Союз и что без Советского Союза республике будет лучше. Которые уверены, что если Украина станет самостоятельным государством, все граждане будут жить, как в раю, есть сала вволю и пить горилку, не пьянея, – я вспомнил самую эффектную сцену из старой сказки, афишу которой видел на городском кинотеатре. – А вареники сами будут сами прыгать в сметану и залетать в рот. [1]

* * *

Молчание затянулось. Полковник явно понимал мою правоту и глаза не отводил, он понял, что я сказал не всё, не у помянув, например, про то, что существует некий запрет на разработку таких людей, который не оформлен документально – и понимал, что этот вопрос тоже всплывет в процессе разговора. Вот только отвечать ему очень не хотелось, и я был уверен, что это из-за того, что я приезжий москаль.

– Зачем тебе это? – сказал он. – Покопался в Макухине, ничего не нашел, но выводы сделал?

Всё моё «копание в Макухине» заключалось в двух разговорах с капитаном Сухониным, потом я эту ситуацию отпустил, хотя в уме держал. А на те разговоры хорошо наложились ситуация с украинскими песнями на смотре художественной самодеятельности и мои собственные воспоминания о том, во что это «заукраинство» превратится через полвека. Так что Чепак был прав – я покопался и выводы сделал.

– Да, Трофим Павлович, выводы я сделал, и они мне очень не понравились, – твердо сказал я. – На республиканском уровне процветает самый махровый национализм самого убогого толка. Фактически всех этих деятелей – и Макухина в том числе – можно брать… уголовный кодекс УССР я выучил не до конца, но в УК РСФСР есть такая статья – шестьдесят четвертая, называется «Измена Родине». Родине – с большой буквы. А это деяния, которые, цитирую, совершаются в ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР. Нужно ли вам объяснять, что такое территориальная неприкосновенность, или то, что будет с обороноспособностью Союза, если он лишится такой республики, как Украина?

Мы оба посмотрели на большую карту УССР, которая висела на стене. Не знаю, что увидел там Чепак, но я зримо представил натовские базы в Крыму перевезенные с немецкого «Рамштайна» ракеты с ядерным боезарядом под Харьковом, от которого до Москвы примерно семьсот километров, и тучи беспилотников, которые регулярно пробуют на зуб противовоздушную оборону России. Надеюсь, подполковник вспомнил сорок второй год, когда немец пёр через Донецк и Ворошиловград к Сталинграду и Кавказу, а остановить его в степях между Доном и Волгой было просто нечем и негде. Сейчас к тому же и Турция в НАТО, и там тоже лежат, ожидая своего часа, американские спецбоеприпасы – то есть отсидеться за горами, как тогда вышло у маршала Тюленева, не получится.

– Всё сказал? – спросил Чепак, и я неопределенно качнул плечами. – Тогда слушай внимательно и запоминай. Никто не даст оторвать Украину от Союза. Но этим, как ты их назвал, «заукраинцам», рот заткнуть невозможно, их тут слишком много, ещё с дореволюционных времен много. Беды большой от них нет, болтают и болтают, но для страны работают на совесть. Они не опасны. Ну а если кто начинает всерьез их завиральные идеи обсуждать – тех мы принимаем. За этим все следят, не только пятый отдел, все. Как только кто вякнет или организацию начинает создавать – сразу к ногтю! Если и за разговоры арестовывать, то что дальше? Разговоры не опасны, на каждый роток… сам должен был убедиться, когда Макухина работал.

Полковник говорил убежденно и, кажется, действительно верил во всю эту чушь. Возможно, его тоже кто-то убедил, что «заукраинцы» – это такое местное развлечение, которые даже рядом не стояли с матерыми бандеровцами. Вот только все эти ОУН-УПА были настоящими врагами, с ними всё было ясно с самого начала, а «заукраинцы» и в самом деле часто даже не понимали, к чему ведут их безобидные на первый взгляд разговоры. Но коммунистическая идеология трещала по всем швам, Политбюро ЦК в Москве не видело большой опасности, что исходила от немногочисленных диссидентов, и всё двигалось по накатанной колее, которая вела прямиком в пропасть. Да, сейчас всё выглядело прочным и нерушимым, но в конце восьмидесятых оказалось достаточно легкого толчка, чтобы всё рухнуло. И совершенно не важно, кто будет толкачом – Горбачев, Ельцин, они вместе или каждый порознь. Важен тот факт, что тогда «незалежность» Украины уже будет принята большинством украинцев, которые сейчас ни о чем подобном и не помышляют, как данность. Тот же Макухин, наверное, очень удивится, если ему рассказать про лозунг о москалях и гиляке, потому что сам себя в душе он считает русским, а не украинским.

– Трофим Павлович, «пятка» и работает с разговорами, – я говорил медленно, словно объяснял что-то малому ребенку. – Не с заговорами, не с бунтами, не с вооруженными нападениями, а с разговорами, которые идут вразрез с теми установками, которые дает нам партия. Как я и сказал, разговоры «заукраинцев» о независимой Украине – это не игра, а прямая измена, иначе её воспринимать сложно. Понимаю, что таких макухиных много, что всех не пересажать, да к этому и стремиться не нужно, у Комитета нет задачи посадить всё население Советского Союза за решетку. Но эти разговоры имеют начало, и нужно разрешение на разработку, чтобы установить, в какие небеса уходят концы цепочки. Кто-то же придумывает эти небылицы про то, что Украина кормит всю страну? Убери источник – и тот же Макухин займется своими прямыми обязанностями, не отвлекаясь на всякую ересь.

Чепак помолчал.

– Так. Я понял. Допустим, ты прав. Но скажи мне, дорогой человек, что ты, капитан госбезопасности, будешь делать, если узнаешь, что эти слухи имеют начало, например, в президиуме ЦК компартии республики? Разработка партийных работников запрещена, ты даже с Макухиным нарушил запрет…

– Про запрет я знаю, – перебил я. – Макухина я не разрабатывал.

Он осекся и недоуменно посмотрел на меня.

– Тогда как…

– Есть другие методы, извините, раскрывать их я не буду, – твердо сказал я.

– А если я прикажу?

– Ваш приказ и мой рапорт отправятся в Москву.

Он посмотрел на меня совсем другими глазами и покрутил головой.

– Вот что… – Чепак запнулся. – Ну ладно, пусть так. Так что ты будешь делать, когда эти твои «другие методы» приведут тебя в Киев?

– Когда приведут, тогда и стоит думать, – безразлично сказал я. – Это уже не уровень капитана КГБ. Думаю, даже не уровень полковника КГБ. Да и вообще не уровень КГБ. Наше с вами дело, Трофим Павлович – вскрыть проблему, а уж дальше – что прикажут.

– Уже приказали, – тихо сказал Чепак. – Ладно, я тебя понял. Работать в этом направлении запрещаю. Приказа не будет, но если нарушишь запрет – пеняй на себя. Осознал?

Я мысленно усмехнулся. Полковник опять играл в какие-то игры, словно в его возрасте ещё не наигрался. Запреты без бумажки не стоили слов, которые он произнес. Чепак, конечно, может предельно осложнить мне оставшиеся три месяца, но если наши с ним отношения перейдут на официальный уровень, неизвестно, кому будет хуже. Правда, он ещё, наверное, по результатам командировки и характеристику мне напишет паскудную, но я надеялся на благоразумие полковника Денисова, который, скорее всего, захочет выслушать и мою версию событий.

– Осознал, Трофим Павлович, – сказал я.

– Вот и хорошо. А раз осознал, – он взял чашку с остывшим чаем и пересел за свой стол, – перейдем к тем нашим делам, которыми нас и поставили заниматься. Кого ты думаешь поставить на отдел?

* * *

Отдел, который сейчас состоял из трех человек – правда, третьего можно было называть полноценным сотрудником «пятки» лишь с большой долей условности, хотя потенциал у молодого Макухина имелся – совсем не требовал начальника. Капитан Сухонин вполне справлялся с управлением самого себя и двоих не слишком опытных подчиненных, и я надеялся, что он продолжит прикладывать усилия для сохранения существующего статус кво. Но у полковника были какие-то свои соображения, чтобы поднимать этот вопрос именно сейчас, к тому же ответ мы знали оба, но озвучивать его выпало мне.

– Сухонин пока выглядит самой очевидной кандидатурой, – сказал я задумчиво, словно прямо сейчас прикидывал возможные варианты. – Опыт есть и не только в госбезопасности, а если авторитет сумеет заработать у тех, кого мы подберем в отдел… Но, думаю, это стоит решать уже летом.

– Почему летом?

Потому что я успею смотаться в Харьков и поговорить с бывшим начальником отдела.

– Как раз прибудут первые новобранцы, и можно будет посмотреть, как Сухонин с ними работает, – терпеливо объяснил я. – Пока я даже не успел понять, как он с старшим лейтенантом Макухиным обращается, одни поездки и подготовка к смотру… Лейтенант Буряк не показатель, она изначально себя видит только подчиненной, а как тут было раньше, я не знаю.

И выжидающе посмотрел на полковника.

– Как-как… обычно было, – проворчал он, не клюнув на мою наживку. – Не вникал я в дела твоей «пятки», Женька ею занимался, да и потом не до неё было…

Женька – это, конечно, Евгений Воронов, тот самый майор, спасавший задницу Чепака от многих неприятностей и умерший на боевом посту.

– Вот видите, Трофим Павлович, а сейчас вы требуете решить, кто из сотрудников управления достоин занять должность, хотя я здесь провел всего лишь два месяца.

Ещё мне приходилось учитывать вероятность того, что Чепак по какой-то причине будет противодействовать любым моим планам. В том числе и планам назначить начальником пятого отдела капитана Сухонина – я, конечно, тянул время, но мысленно уже был готов сделать представление, поскольку иметь в ближайшие годы на этой должности лично благодарного тебе человека, который ещё и обладает правильными взглядами на тотальную украинизацию, дорого стоит. Но с Чепака станется подставить Сухонину подножку – просто из чувства противоречия, – и навсегда испортить карьеру этому хорошему, в принципе, человеку.

– Ладно, пусть так будет… – он вильнул взглядом, правда, выглядел при этом не очень довольным.

– Трофим Павлович, а что за спешка? – поинтересовался я. – Почему вы хотите уже сейчас назначить начальника отдела?

Он помолчал. Я видел, что он колеблется, но потом всё-таки решился.

– Потому, Виктор, что мне осталось куковать на этом посту месяц, – сказал он. – С первого июня меня переводят в управление по Украине, а у вас тут будет новый начальник, которому я хотел бы передать дела так, чтобы никто не подкопался.

Я мысленно порадовался за Чепака – его мечта о Киеве всё-таки сбылась.

– Думаю, ваш сменщик не обидится, если эту проблему вы оставите ему, – к тому же она будет меньшей из тех проблем, которые он получит после переезда в Сумы. – Там уже и отдел будет почти укомплектован, может, даже вы успеете утвердить. Месяц – большой срок.

– Да, большой, – согласился он. – Не то, что в прошлый раз…

Ага, помню – прямо из управления, в чем был. Впрочем, теперь он точно получит генеральские погоны. И, может, не забудет, кто ему помог их получить. Я почему-то был уверен, что решение в Киеве приняли после того смотра, а Семичастного с комиссией гоняли, чтобы на месте посмотрел, чья недоработка привела к смерти подозреваемого. Но бывший председатель КГБ СССР, видимо, доложил всё в нужном для Чепака ключе.

– А известно, кто вас заменит?

– Известно, конечно, не тайна. Полковник Петров, Юрий Владимирович, он в центральном аппарате служит, но опыта работы на земле у него маловато…

Мне это имя определенно было знакомо, причем именно мне, а не «моему» Виктору. Правда, вспомнил не сразу – пришлось серьезно напрячь извилины, но я справился. На волне популярности одного сериала про Чернобыльскую аварию мне довелось редактировать книгу на эту тему, и там приводился список следственной группы, которая была создана по горячим следам. Петров этой группе представлял управление КГБ по УССР, а запомнился он мне как раз именем и отчеством – вернее, их полным совпадением с именем-отчеством Андропова. Про его деловые качества в книге не было ни слова, а в интернете информации о нем – кот наплакал. Работал в КГБ с начала пятидесятых, служил в контрразведке, то есть во втором управлении, специализировался по транспорту. Когда случился Чернобыль, Петров был уже зампредседателя украинского Комитета, то есть сейчас его отправляли в областное управление набираться нужного опыта и стажа для нового карьерного скачка. Вряд ли он в Сумах надолго, но на мой век его точно хватит. Впрочем, в любом случае это те перемены, которые, скорее всего, к лучшему – теперь моим начальником будет не сомнительный диверсант Чепак, не сумевший расстаться с прежними привычками, а человек, имеющие некую «мохнатую руку» на самом верху республиканского комитета. «Рука», наверное, не всесильная, но её возможностей может быть достаточно, чтобы прикрыть от разных напастей полковника Петрова и некоего капитана Орехова.