Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Макухин родился в 1926-м, он был родом из-под Брянска, успел попасть на войну и провоевал несколько месяцев минометчиком, пока не получил тяжелое ранение. После Победы – институт, учительствование в одной из школ Сумской области, потом работа в другой школе – уже директором. Ну а дальше – типичная биография партийного функционера советского разлива с хаотичными для непосвященных перемещениями между должностями и районами. Не так давно он секретарствовал в Глуховском райкоме, а сейчас заведовал наукой и всеми учебными заведениями области, от школ и техникумов до филиала Харьковского политехнического института. В принципе, если идти через него, то подбор будущих сотрудников пятого отдела управления КГБ будет достаточно легким делом, но есть шанс заполучить вместо лояльных работников непонятно кого, да ещё и сливающих информацию прямиком в обком. С другой стороны, для Сум такой порядок вещей не был бы чем-то необычным. К тому же имелся большой шанс, что Макухин через какое-то время станет секретарем того самого обкома, а такое покровительство на самом верху могло дорого стоить. Если бы не его взгляды «незалежника», которые жирным минусом перечеркивали все плюсы возможного сотрудничества с этим человеком. К тому же он был несдержан на язык в состоянии алкогольного опьянения, а отсюда недалеко и до совершенно не нужной ни мне, ни капитану Сухонину, ни тем, кто придет нам на смену, похвальбы о связях в «кровавой гебне».

В общем, этого Макухина было, на первый взгляд, ничем не прищучить, поэтому я отложил его в дальний ящик стола, чтобы в субботу со спокойной душой отправиться на репетицию местного вокально-инструментального ансамбля.

* * *

Игра группы Савы оставляла желать лучшего – много лучшего. Им бы, конечно, не стоило ограничиваться редкими репетициями и ещё более редкими сборными концертами, а прогнать себя через ежедневные сеты на танцплощадках часа на два-три каждый – тогда через год они бы смогли серьезно поднять свой профессиональный уровень. Но чего не было – того не было, поэтому играли они на уровне колхоза, но, видимо, устроителей тех самых концертов всё устраивало.

Наверное, я мог бы почувствовать себя Марти МакФлаем из первой части «Назад в будущее», которого вытащили на сцену подыгрывать неграм из ансамбля Marvin Berry and the Starlighters. «Червона Рута» очень напоминала ту самую «Earth Angel», да и моя функция была схожей, хотя мне приходилось тратить много сил, чтобы электрогитара «Урал» в моих руках издавала мелодичные звуки, а не ужасное непотребство; впрочем, на общем фоне я смотрелся даже хорошо. Сава был неплохим басистом и пел весьма мелодично, и ударник, в принципе, был на своем месте. Яшка действительно временами сбивался с ритма и ускорялся не по делу, но он играл что-то вроде соло, так что и это было не критично. У Русика же основная проблема была в инструменте – это была какая-то переделка стандартной «Юности», которой всё равно не хватало на все фантазии этого юного музыканта, учившегося играть в музыкальной школе.

В общем, я испытал разочарование – но оно, скорее, было связано с необходимостью раз за разом исполнять однообразное вступление и слушать, как Сава тоскливо и слегка фальшиво затягивает «Ти признайся менi звiдки в тебе цi чари…». Эта пытка продолжалась с час, после чего Сава всё же объявил перерыв и собрал вокруг себя своих музыкантов, чтобы разобрать ошибки. Меня не позвали, что было разумно – всё же мне с ними не выступать, да и ошибался я не так часто, всего трижды, да и то в самом начале. Поэтому я отошел в сторонку и присел на край сцены, лениво перебирая струны и думая печальное о советской эстраде.

– Эй, Витёк, а что это за песня?

Голос Савы выдернул меня из раздумий, и я в недоумении уставился на свою левую руку, которая замерла на аккорде «фа мажор». Потом потыкал пальцами в воздухе, воссоздавая последовательность, которую бренчал, совсем забыв, что гитара всё ещё была подключена к усилителю – и успокоился. Ничего крамольного, всего лишь «Сказка», которая пока ещё не была известна никому, даже её автору Валерию Гаине, который напишет её в Тамбове лет через десять.

– Да фиг знает, сам придумал, – сказал я, делая честные глаза. И сыграл две первые строчки, негромко напевая: – Как скучно жить без светлой сказки, с одним лишь холодом в груди…

– А дальше?.. – нервно спросил Сава.

Остальные члены группы подтянулись поближе.

– Да легко, – улыбнулся я и заиграл оставшиеся две строки куплета: – Без обольстительной развязки, без упований впереди…

– И всё? – недоверчиво спросил Сава. – Всего четыре аккорда?

Ну да, в «Руте» этих аккордов было побольше, только и успевай лапками перебирать.

– А зачем усложнять? – усмехнулся я. – Простые мелодии – самые лучшие.

И попробовал сделать соло – в прежней жизни оно у меня получалось так себе, а тут вдруг взяло – и вышло на загляденье. Я аж сам заслушался и повторил ещё дважды, хотя и не так удачно, как в первый раз.

– Слушай, Витёк, а круто! – восхищенно прицокнул языком Сава. – А ты что с ней делать собираешься?

– С кем? – не понял я.

– С чем, – он радостно осклабился, – с чем, а не с кем, Витёк. С песней. Ты с ней чего-то собираешься делать?

Я задумался. Проще всего было сказать, что берегу её для своей группы – правда, когда Сава отойдет от первоначального шока, он обязательно вспомнит, где я работают, и поймёт, что никакой группы у меня нет. Впрочем, и на этот счет была отмазка: я всегда мог признаться, что тайком подумываю об уходе из Комитета и организации собственного ВИА, которому надо иметь какой-то репертуар для первоначальной раскрутки, причём такой, который не заставит бывших коллег встать в охотничью стойку. Но всё это было вилами на воде писано, поэтому я ответил просто:

– Вообще на эту тему не думал, – и лучезарно улыбнулся.

Сава едва не подпрыгнул.

– Слушай, а давай вместе попробуем сыграть? Мы с ребятами поддержим, – он оглянулся на свою банду, которая дружно загомонила – да, конечно, поддержим.

Я опять прикинул варианты – и пожал плечами.

– А давайте!

Играть в группе оказалось не так легко, как аккомпанировать самому себе. Быстрее всех в песню врубился ударник, который поначалу просто отбивал такт, даже не пытаясь выдать что-то сверхъестественное с использованием всех своих барабанов и тарелочек – оттуда звучало простое бам-тыц-тыц-тыц. Сава тоже подключился быстро – его бас-гитара шла за аккордами безо всяких переходов, по сильным долям. Труднее пришлось гитаристу Яшке, клавишнику Русику и мне – с непривычки я временами сбивался, после чего виновато улыбался и давал знак остановиться.

Что-то похожее на правду – то есть на то, как эту песню исполнял «Круиз» в восемьдесят втором – у нас получилось раза с пятнадцатого. К этому времени и барабаны с басом позволяли себе определенные вольности, и Русик научился вступать в нужный момент со своей дубовой «Юностью». И когда мы сыграли «Сказку» с начала до конца, я почувствовал неведомый мне до сих пор прилив сил – такой я не испытывал даже тогда, когда впервые взял в руки только что купленную гитару и сыграл на ней первую песню. С этим приливом я был готов лично переловить всех диссидентов славного города Сумы, а заодно раскрыть все нераскрытые убийства и свернуть горы, которых в этом районе УССР не наблюдалось как класса. Возможно, кто-то меня опередил. Но на мою долю могло хватить и поворота Псёла в другую сторону, чтобы он нёс воды Днепра к месту самого большого танкового сражения.

В приподнятом состоянии духа я находился ровно полминуты.

А потом Сава спросил:

– Витёк, а если мы сыграем эту песню на сборнике?

* * *

После этого вопроса реальность сразу поблекла, я вспомнил, кто я такой и где нахожусь, и понял, что не знаю, как выпутаться из этой ситуации. В принципе, наверное, ничего страшного не произойдет, если ребята сыграют эту «Сказку» для посетителей того сборного концерта. Скорее всего, у них даже появится какая-то локальная известность, которая в итоге позволит им воплотить в жизнь мечту о собственном инструменте и выступлениях на дискотеках. На то, что они станут всесоюзными звездами, я даже не закладывался – никто их на сцену «Песни года» не выпустит, и в финал они не пройдут при всём их желании. Придут люди из министерства культуры УССР, проведут беседу – и песня перекочует в репертуар «Смерички» или той же Ротару, причем в переводе на украинский язык. Ну а если Сава со товарищи будут сопротивляться – им устроят такие неприятности по местам работы и учёбы, что они будут рады избавиться от этой «Сказки», да ещё и приплатят, чтобы их оставили в покое.

И это я ещё даже не задумался о том, какие неприятности могли ожидать меня, когда станет известен автор песни. Впрочем, с этим как раз можно было что-то сделать – среди сотрудников КГБ имелось некоторое количество писателей, которые творили в свободное от работы время. Но поэтов и композиторов я в Комитете не помнил и в более либеральные времена.

Я обвёл взглядом этих молодых ребят, которые делали всё для продвижения рока в широкие народные массы – и посмотрел прямо на Саву.

– Пойдем, покурим, – предложил я, откладывая гитару в сторону.

На крыльце дворца культуры было пусто, а жаркое весеннее солнце напоминало про будущую засуху, с которой я пока так и не придумал, что делать. На фоне этой засухи проблемы со «Сказкой» выглядели незначительными, но как раз их надо было решать в первую очередь.

– Витёк, так что с песней-то? – нетерпеливо спросил Сава, затягиваясь своей «стюардессой».

На меня он смотреть избегал, видимо, понимая, в какую ситуацию я попал. Или просто боялся, что я уже решил отдать эту вещь кому-то другому, поизвестнее.

– Сав, ты же помнишь, где я работаю? – он хмуро кивнул. – У нас не слишком поощряется подобное творчество… я что-то сочинял, – угу, скорее, «сочинял», – для себя и пел сам себе в пустой квартире. А если ты выйдешь на сцену своего дворца и скажешь что-то типа – песня «Сказка», слова и музыка Виктора Орехова, исполняется впервые, – то, боюсь, в тот же день меня ждет не очень приятная беседа в кабинете начальника.

– Угу… – буркнул он. – У вас там всё строго запрещено?

– Нет, до прямых запретов дело пока не дошло, – пояснил я. – Не поощряется, скорее. Но это не помешает начальнику устроить мне настоящий вынос мозга, причем по полной программе. Просто для того, чтобы я не забывал своё место в системе.

– Жесть какая…

– Я привык, – я пожал плечами. – К тому же любая система имеет определенные преимущества.

– Это какие же? – со скепсисом спросил Сава.

– Да обычные… если знаешь, что и как работает, можно использовать её в своих интересах.

– А ты… ты знаешь?

– Догадываюсь, – я улыбнулся, отбросил окурок и достал новую сигарету.

– Витёк, не тяни кота за яйца!

– Извини, привычка, – сказал я и снова замолчал.

– Ну⁈ – взвился Сава.

– Ох, ну какой же ты нетерпеливый… – с притворным осуждением сказал я. – Спокойствие, только спокойствие. Ты же понимаешь, что тут никакие уловки вроде «слова и музыка народные» не пройдут?

– Почему? – удивился он. – Мы так House of Rising Sun протолкнули… правда, пришлось на русский переводить, как сумели, конечно, но музыку оставили, в ноль сняли. На ура зашло – кто попродвинутей, те поняли, а остальным всё равно.

– У тебя в группе – шесть человек. В тебя я верю, – я слегка покривил душой, – а вот остальные… Им даже сознательно закладывать не надо, просто сболтнут где-то, кто-то обратит внимание – и всё, мы возвращаемся обратно, к моему разговору с моим начальником и выносу мне мозга.

– Да ребята…

– Сава, подумай!

Он замолчал – и ничего не говорил минут пять. На его лице явно была видна напряженная работа мысли.

– Ну как? – я решил, что пора подтолкнуть его мыслительный процесс.

– Да, ты прав, – нехотя признал Сава. – Кто-нибудь обязательно проболтается, особенно молодняк. Похвалиться захотят… думаю, и про эту репетицию скоро станет известно. Не всем, конечно, я адекватно смотрю на нашу известность, но многим.

– Вот то-то и оно. Поэтому надо идти другим путем, как завещал нам великий Ленин, – Сава недоуменно посмотрел на меня – не шучу ли я, но я был предельно серьезен. – Как ты смотришь на то, чтобы поработать на благо КГБ?

* * *

Я задал этот вопрос именно таким образом, чтобы у Савы была возможность сделать неправильные – на данный момент – выводы, а заодно – привыкнуть к самой мысли, что на КГБ можно работать. И он не подвёл.

– Это стучать что ли? – как-то нервно спросил он, пытаясь дрожащими пальцами достать сигарету из пачки.

Я терпеливо дождался, пока он справился с волнением. Удивительно, но во все времена буквально все потенциальные агенты воспринимали сотрудничество с КГБ и теми, кто пришел Комитету на смену, как стукачество. И лишь потом, после первых месяцев общения, они понимали, что всё не так просто. Некоторые даже начинали считать, что исполняют великую миссию – но их регулярно приходилось опускать с небес на землю. Всё же по сути своей органы госбезопасности любого государства призваны ковыряться в дерьме, а не летать в облаках и какать радугой.

– Нет, Сава, не стучать, – улыбнулся я. – Хотя если посчитаешь нужным взять Стёпку – ему придется постучать, барабанщик всё-таки.

– Витёк, ты о чем? – недоуменно спросил он.

– Сава, всё просто. Комитет – это государственная организация. Среди государственных организаций проводится смотр художественной самодеятельности. В нашем – или вашем, я тут всё-таки временно – управлении это направление оказалось запущено сверх обычного, в прошлом году они стали предпоследними по Украине, да и то лишь потому, что ансамбль из Херсона не смог ничего показать по причине алкогольного опьянения, наши хотя бы на сцену вышли. Поэтому в этом году самодеятельность свалили на меня, как на самого молодого, и мне кровь из носу надо продемонстрировать, что я чего-то могу. И предлагаю тебе помочь мне в этом.

– А, это… – проговорил Сава. – Это сыграть надо будет где-то?

– Не где-то, а на республиканском смотре, – наставительно произнес я. – Разумеется, что-то подходящее. Танцоров мы найдем, но им бы подыграть – вот тут-то мы с тобой и пригодимся. Ну и кто ещё из вашей группы… но я не уверен, даже две гитары для этого смотра – уже избыточно, там народ обычно под баяны выступает, я узнавал.

– И в чем прикол?

– А прикол, Сава, в том, что я пойду к начальнику разговаривать разговоры о «Сказке» не применительно к каким-то безвестным рокерам, которые паразитируют на казенных инструментах заводского дворца культуры, а применительно ко вполне понятным ему добровольным помощникам Комитета. Чувствуешь разницу?

– Чую… – пробормотал он. – Только… только ребят туда тащить не надо, я сам… ну, с тобой.

– Думаю, бояться особо нечего, даже ваш директор Тарас Николаевич после такого будет относиться к вам с почтением, но смотри сам, – проявил я великодушие. – Так что, согласен?

– А… да ладно, шут с ним, один раз живем! Согласен!

– Вот и хорошо, – я доброжелательно улыбнулся и протянул ему руку, которую Сава осторожно пожал. – Рад, что мы нашли компромисс, который устраивает нас обоих. Я тогда в понедельник провентилирую вопрос у своего начальника, а ты готовь «Сказку» на литование. Слова-то запомнил?

Разумеется, он запомнил. Там и текста-то было – два четверостишия с простыми рифмами.

Глава 9

«Бросить перчатку смерти»

У меня были особые отношения со следствием. В своей первой жизни эта сторона службы в Конторе проходила мимо – у меня были другие задачи, которым я и уделял все время. Потом моих подопечных забирали настоящие следователи, которые и занимались всей бумажной волокитой, допросами, очными ставками и прочими интересными делами; от меня они требовали лишь несколько рапортов.

У «моего» Виктора ситуация была похожей. К тому же никто из его подопечных даже под следствием не побывал, это была участь политических активистов, задержанных на горячем, а не скромных артистов, читавших Солженицына и Пастернака в свободное от развлечения публики время. Правда, этим любопытным варварам слегка портили карьеру и личное дело, но всё проходило мимо судов и, соответственно, следователей с прокурорами. В общем, мы с прежним хозяином этого тела были теми ещё специалистами по работе следственных отделов, хотя какие-то знания в нашей голове, разумеется, остались – со времен учебы в школе КГБ у Орехова и со времен стажировки у меня. Но этого было мало, чтобы полноценно курировать целый отдел и тем более расследовать старое дело об убийстве лесника.

Зато я умел бегать – волка ноги кормят. Поэтому сначала я в первом приближении наладил контакт с начальником следственного отдела и заключил с ним своеобразный пакт о ненападении, а потом начал выяснять судьбу расследования, которое мне подкинул полковник Чепак. Начальник следователей к моему интересу отнесся без энтузиазма, по его мнению, это дело было типичным «глухарем» без всяких перспектив, которое имеет шанс на раскрытие только в том случае, если убийца продолжит свою деятельность, да ещё и будет использовать тот самый «люгер». Надежды на это не было никакой.

Впрочем, кое-что я его всё-таки попросил сделать – повторить рассылку по соседним областям с акцентом на оружие убийства, вдруг этот «люгер» где-то всплывал. Пистолет упоминался и раньше, но тогда все сосредоточились на личности убитого – именно так они обнаружили, что убитый лесник был не тем, за кого себя выдавал.

Но я жестоко обломался со своей идеей покопаться в прошлом убитого и через это выйти на след его убийцы. Лесника все в Ромнах помнили с сорок седьмого года – он пристроился в тамошнее лесничество и двадцать пять лет провел в лесах, где принимал высокие комиссии и своё непосредственное начальство, шугал тех, кто собирался незаконно свалить десяток-другой деревьев, иногда шёл соседям навстречу, если видел у тех сильную нужду, и договаривался с браконьерами. Его документы никаких вопросов не вызывали ни сразу после войны, ни всё время до его убийства – родом из-под Перми, воевал с 1942 года, уже после Победы разоружал немцев в Курляндском котле, а в Ромны попал после демобилизации.

Но все военные подвиги и документы принадлежали не ему, а другому человеку – настоящему уроженцу пермской деревушки, который на самом деле провоевал три года, был ранен и награжден орденами и медалями. Будущий лесник занял его место по дороге из армии на родину; скорее всего, он и в Ромнах поселился потому, что там никто не мог опознать пермяка, судьба которого так и осталась неизвестной.

Самого лесника опознали, но лишь наполовину – такой действительно служил в «армии» Бронислава Каминского, но как его звали на самом деле, откуда родом и какие преступления совершил, выяснить не получилось. Он даже в розыске не состоял – по очень простой причине. Архивы РОНА были по большей части попросту уничтожены, а оставшиеся недоступны для СССР, и всё основывалось лишь на показаниях свидетелей, таких же преступников, каким явно был убитый лесник. Иногда помогали выжившие жертвы террора этих «волостных» сидельцев, но те тоже не помогли разобраться в этой запутанной истории. Ну и семья этого лесника действительно ничего не знала – женился он в пятидесятых, когда уже прижился в Ромнах, на местной вдове, их старший сын заканчивал школу, а дочь училась в пятом классе. Сейчас наши органы помогали им получить новые документы, чтобы ничто не связывало их с убитым; я был уверен, что в скором времени они куда-нибудь уедут, чтобы не мозолить глаза соседям.

В общем, всё действительно выглядело как стопроцентный «висяк», и полковник Чепак, подписывая мне командировку в Ромны, всем своим видом выражал сомнение в моей идее.

Я провел в этом славном граде целых два дня. Про сами Ромны ничего плохого сказать не могу – таких городков по всему Союзу полно. Полсотни тысяч жителей, несколько заводов и фабрик, большая станция с депо, всякие дворцы культуры и убогие, но популярные среди населения кинотеатры. Планировка улиц, правда, была очень странной, но это тоже было стандартной особенностью тех городов, которые развивались из дореволюционных местечек, а не строились в чистом поле по единому плану.

Ночёвка, правда, мне не очень понравилась – местная гостиница не тянула даже на две звезды, хотя меня и поселили в отдельный номер, по местным меркам – президентский люкс, не меньше, с санузлом внутри, а не на этаже. Но всё было слишком разгромленным и плохо убранным, словно в этом двухэтажном домишке ничего не изменилось с той самой войны, когда здесь находился немецкий штаб. Впрочем, водителю служебной «Волги» досталась койка в четырехместной комнате – и он не роптал.

За два дня я посетил местный отдел КГБ и познакомился с несколькими его сотрудниками, осмотрел место происшествия – отдаленную заимку километрах в двадцати от райцентра, на которую уже назначили нового лесника, более молодого и без военного прошлого. А потом зашел в местный военкомат, посмотрел дело убитого лесника, которое собирались пересылать в Пермь, и понял, что словил козырного туза.

С этим личным делом мне, пожалуй, повезло. Когда выяснилось, что лесник и солдат – это разные люди, в военкомате должны были совершить определенные действия – например, изъять несколько листов, попавших в него после 1947-го, изменить некоторые записи, а потом отправить по принадлежности, то есть в Пермь. Но военкому для такого глобального редактирования нужны были основания – и открытое дело не подходило, требовалось ещё одно дело, которое касалось как раз судьбы пропавшего солдата Красной армии. Такое дело тоже было, но он зависело от раскрытия убийства лесника, тоже было «висяком», все бумаги пока оставались в прежнем состоянии. И лишь поэтому я смог спокойно прочитать, что последним местом службы несчастного воина, погибшего уже после войны, но от рук врага, был белорусский городок Лепель. Когда я увидел это название, мои мозги наконец встали на место, а история Тоньки-пулеметчицы вспомнилась окончательно. Ну и просмотренные когда-то сайты в интернете тоже помогли – теперь я мог использовать своё послезнание если не полностью, то близко к тому.

В истории Великой Отечественной этот Лепель почти не упомянут – там не было масштабных битв и танковых сражений, его и взяли-то как-то походя, что немцы в сорок первом, что мы в сорок четвертом, выполняя совсем другие задачи.

Но именно в Лепель летом 1943-го отступила «армия» Каминского – вместе с членами семей своих «бойцов» и примкнувшими гражданами Локотской республики. Они даже попытались организовать там какую-то «Лепельскую республику», но немцам это оказалось уже не нужно, а фронт и не думал останавливаться, немецкие части не могли ничего противопоставить «десяти сталинским ударам». Поэтому летом 44-го, когда Рокоссовский организовал «Багратион», остатки РОНА сбежали из Лепеля и остановились только под Варшавой. В августе немцы бросили их на подавление польского восстания, а ещё через пару месяцев история Бронислава Каминского закончилась – бывшие хозяева пристрелили его, как бешеную собаку.

«Лесник», похоже, отстал от сослуживцев как раз в Лепеле – по какой причине, теперь и не узнаешь. Потом его пути пересеклись с тем самым пермяком – и он превратился из «бойца» РОНА в честного и героического ветерана, отслужившего своё. Я ничего не помнил про масштабные чистки в Лепеле в послевоенное время – возможно, их и не было, а бывшие соратники Каминского, которым «повезло» не уйти в Варшаву, как-то устроились в СССР и провели остаток жизни относительно честно. В принципе, даже к этому «леснику» никаких претензий за двадцать семь лет не было, а если бы его разоблачили, то судили бы лишь за военные дела. Да и та самая Тонька-пулеметчица, которая сейчас обитает в том самом Лепеле – никаких нареканий от соседей и коллег, хорошая семья, хороший муж, хорошие дети… Куда только делась её людоедская сущность, когда она оказалась среди обычных советских людей?

* * *

– Лепель? И что ты там хочешь найти спустя столько лет? – удивился полковник Чепак, когда я рассказал ему про свои изыскания.

– Возможно, у коллег в архиве лежит дело о нераскрытом убийстве лета сорок пятого, – пояснил я. – Можно, конечно, запрос отправить, но хотелось бы самому порыться в их бумагах. Впрочем, запрос я тоже отправлю.

Чепак ненадолго задумался.

– Хорошо, давай так и поступим, – решил он. – А чего тебя так этот город-то зацепил? И не юли, я же вижу, что тебе хочется туда попасть не только по делу об убийстве лесника.

Я подвинул ему папку, которую он уже просмотрел и отложил в сторону.

Этой папкой я очень гордился. Лейтенант Буряк на деле доказала свою дотошность и аккуратность и даже не очень злилась на меня, когда я отправил её в архив, чтобы найти все сообщения из рассылки, которые можно было отнести к деятельности Русской освободительной народной армии в частности и Локотской волости в целом. Как оказалось, Брянское управление КГБ такие бумаги присылало регулярно, хотя многие из них повторялись – следствие то замирало без новых данных, то вновь открывалось, когда они что-то находили, и всё это происходило на протяжении последней четверти века. Рита честно пересмотрела все пыльные папки и принесла мне несколько листков с ориентировками на ещё не пойманных «локотцев». Среди них было три, посвященных розыску женщин – но Буряк безо всяких экспертиз поняла, что речь идет об одной и той же представительнице женского пола. Я это тоже понял почти сразу – но у меня были подсказки из будущего, а у Маргариты Павловны – одна голая интуиция. При этом описания этой женщины раз от разу менялись – брянские следователи составляли её словесный портрет по описаниям свидетелей, так что в работу я взял последнюю рассылку, которой было всего пять лет.

Но на Тоньке-пулеметчице я внимание начальства акцентировать не стал.

– Так ведь именно туда немцы в сорок третьем вывезли своих подручных из Локоти, – объяснил я.

– Да? Ничего об этом не слышал, – ответил полковник. – Но если ты в этом уверен, то и занимайся. Думаю, ещё с Брянском стоит связаться, наверное, они захотят об этом узнать.

– А они разве не знают? – удивился я.

Чепак внимательно посмотрел на меня.

– Может, и знают. А, может, и нет. Свяжись с ними и выясни, – жестко сказал он.

Я выдавил из себя «так точно» и заткнул фонтан своего красноречия в зародыше. В будущем недолгое существование «Лепельской республики» никто не скрывал, хотя это и не было распространенным знанием – то есть специалисты точно были в курсе, а вот большинству обывателей приключения фашистских прихвостней из Локоти были чаще всего до одного места. А как сейчас? Этого я не знал, мне надо было начинать с азов – например, со школьных учебников или бесед со своими подчиненными. В принципе, и консультации с коллегами из Брянска не помешают. Зато потом мне будет проще сдать им Тоньку, которую они ищут столько лет.

– Хорошо, что «так точно». А теперь о плохом, – сказал Чепак, и я слегка напрягся. – Через неделю к нам приедет комиссия из Киева, надо будет ей представить наш номер художественной самодеятельности. Ты уверен, что хочешь показать им то, что придумал? Может, обойдемся чем-то более простым и традиционным?

* * *

С группой Савы я играл в субботу, 11 марта, а в понедельник, 13-го, выкатил полковнику идею привлечь сторонних музыкантов к нашей художественной самодеятельности. Поначалу он проявил недоверие, но я заявил, что любым любителям нужна поддержка профессионалов, и без этого не могу гарантировать, что наши любители произведут на смотре хорошее впечатление. То, что профессионалы сами играют где-то на уровне любителей, я упоминать не стал, тем более что группа Савы для Сум была вполне на уровне любого коллектива из местной филармонии. Они, возможно, не умели играть какие-то классические вещи, но вкладывали в исполнение своего репертуара необходимые частицы души.

Чтобы окончательно склонить Чепака на свою сторону, я зазвал его к себе на обеденный перерыв и под чай наиграл на гитаре сразу и «Позови меня с собой», и «Сказку» – после чего Чепак надолго завис, не зная, чему отдать предпочтение. Я настаивал на «Позови…», даже продемонстрировал некоторые движения, которые будут исполнять на сцене привлеченные опера и следаки, чем очень развеселил начальника. Кажется, он начал прикидывать, какой фурор этот номер произведет на смотре, и как этот фурор можно будет использовать в собственных интересах. Впрочем, «Сказку» он попросил тоже не забрасывать – и дал добро на то, что Сава с ребятами исполнили её на сборном концерте. Но мою фамилию в качества автора упоминать запретил – мол, не дело замначальнику управления заниматься чем-то подобным. Я пообещал, хотя и понимал, что шила в мешке не утаишь, но надеялся на толику благоразумия, которое ещё осталось в мозгах доморощенных музыкантов.

Впрочем, за оставшееся до поездки в Ромны дни я успел немногое – переговорил с Петровичем, потом побеседовал с теми сотрудниками, которые уже участвовали в самодеятельности, а заодно дал поручение начальнику следственного отдела, чтобы он выделил парочку наиболее музыкальных подчиненных на благое дело. Я, конечно, опасался, что он сплавит мне самый неликвид или использует это дело для наказания нерадивых, но надеялся на лучшее. В управлении только ленивый не знал о том, что полковник Чепак держит ситуацию с самодеятельностью на контроле.

Проще всего было с Савой – его я вызвонил накануне отъезда, мы встретились после работы у меня в квартире, и под пару пива я наиграл ему несчастную «Позови…», объяснив свою задумку. Заодно я упомянул, что неплохим приложением к номеру будет аккордеон или баян, но тут Сава спасовал – все его знакомые баянисты обитали в Харькове. Вот только про неделю до какой-то комиссии Чепак меня не предупреждал, я и про саму комиссию слышал впервые, а до этого был уверен, что у меня в запасе было больше месяца. Но в украинской Конторе, похоже, сидели вовсе не дураки, они ничего на самотёк не пускали, а наоборот – устраивали проверку загодя, чтобы на местах могли учесть сделанные во время прогонов замечания.

Поэтому в субботу я пошел в драматический театр города Сумы и вместо заслуженного отдыха после непростой командировки битый час наблюдал, как директор, режиссер и худрук Чернышев гоняет своих актеров, чтобы они показали драму Пигмалиона в нужном ему ракурсе. Актеры изо всех сил сопротивлялись, и я всё больше утверждался в мысли, что попал по адресу.

Когда репетиция закончилась, Чернышев позвал меня в свой кабинет – на двери была медная табличка «Директор» и приколотый ржавыми кнопками пожелтевший лист бумаги с его фамилией и инициалами. Он пришел сюда работать только в январе и, наверное, был не в курсе, что все начальники первым делом оформляют своё рабочее место, а не задумываются о постановке Бернарда Шоу.