Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Простите, не запомнил ваше имя… – сказал он, устроившись за столом.

Я уже представлялся честь по чести, но мог и повторить для особо забывчивых.

– Заместитель начальника управления КГБ по Сумской области капитан Орехов. Можно просто Виктор, – сказал я и зачем-то добавил: – К вашим услугам.

Чернышев посмотрел на меня безо всякого почтения.

– Очень приятно, – сказал он таким тоном, что стало понятно – ничего приятного в этом знакомстве он не видит. – И чем обязан? Нашли крамолу в наших спектаклях?

С репертуаром драматического театра я уже ознакомился. Худруки до Чернышева поставили «Щелкунчика» и «Ромео и Джульетту», а также положенные всякому уважающему себя театру в УССР пьесы Шевченко и Леси Украинки. К следующему сезону хотели организовать премьеру «Пигмалиона» и уже раскрученной оперетты «Свадьба в Малиновке». В общем, всё было в русле нынешней политики, доступно для зрителей, лестно для актеров и до скрежета зубовного скучно и стерильно.

– Нет, что вы, Владимир Михайлович! – я отмахнулся, словно он сказал какую-то несусветную чушь. – В этом плане у вас всё замечательно. Я к вам за помощью…

И изложил ситуацию с нашей художественной самодеятельностью.

Чернышов заинтересовался, но быстро погрустнел, когда я назвал сроки.

– А я-то вам зачем? – спросил он. – За неделю сделать из непрофессионала хорошего актера невозможно, никто не возьмется. Или вы хотите пригласить кого-то из нашей труппы?

– Нет, это не подойдет, – я покачал головой. – Собственно, и задачи делать из наших сотрудников актеров тоже не стоит, мне приходилось работать с театральными деятелями, так что вашу специфику я хорошо понимаю. Помощь нужна другого рода. У нас никто не сможет поставить тот маленький спектакль, который мы хотим разыграть. Если мы сами за это возьмемся, получится… получится очень плохо, а нам нужно удивить жюри. И, думаю, ваш опыт будет незаменим… единственное – никакого перфекционизма, желательно добиться естественности, но с этим, думаю, больших проблем не возникнет.

– Любопытно… – Чернышев задумчиво посмотрел на меня. – Когда, говорите, вам нужен результат?

– К концу следующей недели, в пятницу высокие товарищи приедут нас проверять.

– Четыре дня… – он задумчиво постучал пальцами по столу. – И наверняка вы сможете уделять этому лишь пару часов после работы… Интересная задача… Я бы даже сказал – вызов. Что вы скажете, если мы будем репетировать, например, с четырех до шести? В понедельник можно подольше, спектаклей у нас нет, а репетиции пройдут днём. Но в остальные дни – прошу заранее извинить, театр для меня всё-таки на первом месте.

Я согласился. Деваться мне было некуда, так что и это предложение выглядело очень щедро. Правда, я заранее с содроганием представлял результат и надеялся, что товарищи из Киева будут не слишком громко смеяться над нашими творческими потугами.

Глава 10

«Прохожие, похожие на принцев»

Когда я в понедельник шел на работу, то был в очень хорошем настроении. Задачи, которыми полковник Чепак планировал меня раздавить, в первом приближении были раскиданы в разные стороны. Поездка в Лепель откладывалась на неделю, но с учетом того, что с убийства лесника прошло почти полгода, это почти ни на что не влияло – разве что там решат внезапно почистить нужные мне архивы, чтобы освободить место для новых дел, но с этим я ничего поделать не мог. К тому же я не считал, что моей целью было раскрытие убийства, случившегося в 1947-м – это был бы приятный бонус, который позволил бы заполнить ещё одну неизвестную страницу той страшной войны. Впрочем, я понимал, что максимум, на который я мог бы рассчитывать – это заметка в газете «Лепельская правда» на пару сотен слов и хорошо, если с фотографией.

Следователи вели собственный и привычный образ жизни, в который я не вмешивался – но от меня этого и не требовалось. Я вообще собирался раз в неделю принимать начальника отдела, чтобы послушать его доклад о текущих делах; если у меня получится выдать парочку ценных рекомендаций, я сочту свою миссию выполненной. Собственно, поэтому он и принял моё кураторство относительно спокойно – мне удалось показать ему, что это было не моё желание, а причуда нашего общего начальства, что сродни обстоятельствам непреодолимой силы, бороться с которыми считалось предосудительным.

Так что ближайшую неделю я собирался посвятить художественной самодеятельности, которая с привлечением худрука местного драматического театра превратилась в нечто большее. Впрочем, в чудеса я не верил и не надеялся, что к пятнице суровые сотрудники КГБ смогут показать что-то невероятное. Но в этом деле главным была всё же не победа – хотя полковник Чепак, кажется, всерьез нацелился на призовое место, – а элементарное участие. Но это я готов был обеспечить и без Савы, и без режиссера Чернышева.

Но все мои планы на расслабленный понедельник пошли прахом, когда я увидел, что у кабинета меня ждет капитан Сухонин. Он явно нервничал, но поздоровался достаточно твердо.

– Что-то случилось, Григорий Степанович? – спросил я, отпирая дверь.

– Ну… так… может, и нет, – он замялся.

– Но, может, и да? – я вошел в кабинет и подождал, пока Сухонин пройдет следом.

Затем закрыл дверь и запер её на ключ. Когда подчиненный говорит неуверенно, лучше предупредить возможность вторжения во время разговора третьих лиц.

– Может, и да, – подтвердил он.

Я сел за свой стол, указал ему на стул у совещательного стола, автоматически бросил взгляд на перекидной календарь – на сегодняшнем листе было девственно пусто, и я быстро записал туда «16 – театр». Подумал – и добавил: «14 – след». Надо посмотреть, что за артистов мне подсунул начальник следственного отдела.

И лишь затем посмотрел на Сухонина, который нервно ёрзал на стуле и отводил взгляд.

«Увольняться пришел?».

– Виктор Алексеевич, поговорил я с людьми…

«С какими людьми?…», подумал я – и тут же вспомнил, о чем просил это бывшего милиционера, когда приходил к нему домой. Это было больше недели назад, с тех пор случилось много событий, и та просьба сегодня выглядела немного несерьезно. Да и не ждал я от той просьбы каких-то результатов.

– И что удалось узнать? – я изобразил живейшую заинтересованность.

– Вот…

Сухонин достал из внутреннего кармана пиджака сложенные вчетверо листки от обычной школьной тетрадки, развернул их, пригладил ладонью – и подвинул ко мне. Почти так, как я совсем недавно двигал к Чепаку папку с изысканиями Риты, но чуть более почтительно.

Я не стал настаивать на устном пересказе – всё же он старался, писал что-то вроде рапорта, правда, без положенных шапок с указанием адресата и вида документа. Сплошной текст на трех страницах с двух сторон через клетку. Я мысленно вздохнул и принялся за чтение.

На это мне потребовалось ровно пять минут, которые полностью изменили моё мировоззрение.

* * *

Пятый отдел управления КГБ по Москве и области занимался тем, что искал некую организацию диссидентов и пытался выявить лидеров, которых можно было арестовать, чтобы эта организация развалилась и не мешала бы советским людям построить коммунизм к восьмидесятому году. Наличие такой организации было неким постулатом не только на уровне Москвы, но и на уровне Пятого управления союзного Комитета – оно не требовало доказательств и принималось по умолчанию за незыблемую истину. Даже я со всем своим послезнанием, оказавшись в этом времени, принял этот постулат на веру и даже не собирался его подвергать сомнению, а мои расхождения с начальством заключались лишь в споре относительно лидеров. Начальники были убеждены, что эти лидеры есть и их можно найти, а я продвигал идею сетевой структуры, для которой наличие яркого вождя не только не обязательно, но и вредно. Это не означало, что среди диссидентов не было «звезд», но эти «звезды» – простые активисты, которые чаще других попадали в поле зрения Комитета и были на слуху на Западе.

Сейчас я должен был признать, что заблуждался. В среде диссидентов не было не только лидеров, у них не существовало и самой организации. Советские диссиденты – как минимум московского разлива – были кучкой людей, чаще всего – лично знакомых между собой и разделявших взгляды друг друга. Но именно что – разделявших, поскольку речь не шла о какой-либо идеологии. Диссидентам не нравилась советская власть как таковая, у них были к ней свои счеты ещё со сталинских времен, и они не хотели строить коммунизм ни к восьмидесятому, ни к любому другому году. Поэтому единственной их целью было показать, что в СССР всё плохо – и, надо заметить, получалось у них это очень хорошо, потому что это были обиженные по жизни люди, которые видели проявление «плохости» везде. Соответственно, даже арест кого-то из этой братии работал на их цель, потому что в этом случае они могли кричать во весь «Голос Америки», что Советский Союз возвращает сталинизм, которого опасались и вожди партии и народа.

Победить в этой борьбе Комитет не мог – что я и так знал из будущего. Фактически, наша «Пятка» помогала диссидентам достигать их целей, хотя у неё были прямо противоположные задачи. Но выхода не было. Если на диссидентов не обращать внимания – они садились на голову и свешивали ноги, то есть не только тайно выпускали свой самиздат и альманах, но и начинали выходить на несанкционированные митинги и пикеты. Если внимание всё-таки обращать – то есть арестовывать, обвинять и сажать или ссылать в глухие места, – то они вопили на весь мир о репрессиях. Им подходил любой исход – они так и эдак отвлекали на себя ресурсы государства, а пропаганда капиталистических стран опускала репутацию Страны Советов до отрицательных величин. После пятидесятых и шестидесятых этой репутации и так не было, та же пропаганда уже заставила западного обывателя считать СССР филиалом преисподней, а его жителей – натуральными исчадиями ада. Впрочем, это укладывается в логику капитализма – атомные убежища сами себя не продадут, им нужен настоящий враг со стомегатонной ядерной боеголовкой.

В общем, диссиденты не были организацией в том смысле, который в это слово вкладывали полковник Денисов или тот же Андропов. Они даже свои «Хроники» выпускали абы как, а в свои ряды записывали буквально всех подряд – от московских интеллигентов в третьем поколении до борцов за независимую Эстонию и кровавых бандеровцев, лишь бы это смотрелось хоть сколько-нибудь внушительно.

И было непонятно, что с этим делать, но я точно знал, что работать так, как КГБ привык и умел, нельзя – надо менять парадигму и общий подход. Не искать несуществующие организации и неизвестных отцов диссидентского движения, а планомерно отсекать от гидры одну голову за другой, прижигая обрубки. Тут могли бы помочь мои иноагенты, но руководство Комитета всё ещё находилось в шорах своих представлений о прекрасном и надеялось разобраться с этой заразой малой кровью. Они даже о финансировании этих ребят задумались только после моей записки, нацарапанной на коленке – но даже тогда выделили на это направление двух старлеев с непонятными полномочиями, которым, разумеется, было не под силу справиться с тем валом налички, который проходил через диссидентские круги.

Но всё это я пока оставил в Москве. А вот в Сумах ситуация была попроще – подведомственная «пятке» организация тут была, только к диссидентам она не имела никакого отношения. Но у этой организации была цель и было определенное единство взглядов – они хотели оторвать Украину от Советского Союза и ради этого были готовы на многое. Хуже всего было то, что на эту организацию власти УССР смотрели слегка добродушно, позволяя ей многое – кроме, пожалуй, многотысячных митингов с транспарантами и лозунгами «москаляку на гиляку». Но я хорошо помнил, что в конце концов дойдет и до этого, а потом прольется кровь. Много крови.

* * *

Я посмотрел на Сухонина.

– Григорий Степанович, вы уверены в своих источниках?

Вопрос был глупый, но я не мог его не задать.

– Да, – он твердо кивнул. – Никогда не подводили… Да и было видно, что они ничего плохого в этом не видят.

– А вы?

– А что я… – он махнул рукой – словно муху отгонял. – Я и не с таким сталкивался. Но я вам уже говорил, Виктор Алексеевич, что нельзя по ним работать. Запрещено.

Этот запрет мне не давал покоя, но его следов в служебной документации я так и не нашёл – никаких приказов или распоряжений, с которыми в обязательном порядке должен быть ознакомлен новый работник. Уточнять у Сухонина я не хотел – и ещё больше не хотел идти с этим к полковнику Чепаку, который наверняка был в курсе и самой ситуации со сторонниками независимой Украины, и ограничений, которыми управление КГБ по УССР установило в их отношении.

При этом нельзя сказать, что с националистами украинский Комитет не боролся – боролся, и активно, иногда с привлечением старшего брата с московской Лубянки. Но то были националисты-зубры, которые и дома говорили исключительно на мове, или активисты-правозащитники союзного масштаба вроде генерала Григоренко – этот успел и в деле Буковского отметиться, и крымским татарам как-то помог, и подавление Пражского восстания осудил. В общем, боевой генерал зачем-то пошел по кривой дорожке, и сейчас его таскали по психиатрическим клиникам – для диссидентов это был подарок подарков, они с этим Григоренко носились, как с писаной торбой, даже экспертизы у «независимых» психиатров проводили. В январе Киев и Львов немного почистили, арестовали несколько человек, которые считались правозащитниками, среди них – ещё один «погромист» из Института кибернетики академика Глушкова Леонид Плющ и спешно исключенный из украинских писателей Иван Дзюба. Но основная масса «заукраинцев» оставалась вне поля зрения органов, хотя тому же Сухонину хватило расплывчатого задания и недели времени, чтобы докопаться почти до основ.

Они были почти везде, их можно было встретить в любых компаниях, а опознать – по очень быстрому переходу в разговоре на достижения народного хозяйства Украинской ССР. Первоисточника данных об этих достижениях Сухонин, правда, не нашел, но те, кого он спрашивал, говорили почти одно и то же с легкими вариациями, которые можно списать на испорченный телефон или фантазию говорившего. Причём никто не отрицал роль СССР в том, что Украина стала богатой, основной посыл был в том, что от Союза республика получила всё, что можно, а сейчас только отдает, и если уйти в свободное плавание, то уже назавтра украинцы будут жить при коммунизме.

Формально всё это было ненаказуемо – ну ошибаются товарищи, не всё учитывают, приводя статистические данные, надо бы им разъяснить, они поймут и осознают. Вот только непонятно, кто будет разъяснять – подобные настроения, насколько я помнил, имелись не только среди студентов или служащих низшего ранга вроде того же товарища Макухина, но и на самом верху. В будущем что-то писали про засилье украинцев на киностудии имени Довженко, через которых с трудом прямо сейчас пробивается Леонид Быков, в издательствах и редакциях журналов и газет. На виду они все за советскую власть, машут красными флажками на демонстрациях, а потом, собравшись тесной компанией, жалуются друг другу, как эти «москали» грабят их прекрасную «нэньку».

И вот эти пьяные откровения, которые бьют неофитов по мозгам не хуже дозы кокаина, никаким иноагентством не заткнуть. И вообще – любое вмешательство государства в этот негромкий процесс будет раздут на международном уровне до небес, поскольку именно там больше всего «щирых украинцев», осевших в Канаде и США после разгрома их «Галичины» и ОУН-УПА. По-хорошему, надо бы заканчивать с украинством, как с классом, объявлять эти области русскими, перемешивать население и надеяться на то, что за пару поколений ситуация худо-бедно исправится. Но я в это не верил абсолютно. За следующие двадцать лет никто из руководства СССР даже не почесался на тему национального вопроса – и вряд ли это возможно даже при моём непосредственном вмешательстве.

Я ещё раз перечитал записку Сухонина, потом подвинул поближе большую железную декоративную чашу, оставшуюся мне в наследство от майора Воронина, разорвал листки на мелкие куски и поджег их. Потом встал, подошел к окну и распахнул его, давая неприятному запаху горелой бумаги спокойно улететь на улицу.

– Спасибо, Григорий Степанович, – не поворачиваясь, сказал я. – Дальше я сам… честно скажу – не знаю, что именно, но что-то сделать постараюсь. С этой отравой нужно обязательно бороться, и я этого запрета не понимаю. Но выясню.

* * *

Моя работа в этот день свелась к подкидыванию завалявшегося в кармане пятачка, который в полном соответствии с теорией вероятности выдавал поровну «орла» и «решку». Занятие это было утомительным и бессмысленным – я так и не придумал, какая сторона за что отвечает, и кропотливо ведущийся на листке бумаги счет не значил ровным счетом ничего. К тому же я понимал, что рано или поздно мне придется дойти до Чепака и напрямую спросить у него, что за херня тут творится – другого варианта просто не было. Предупреждение Денисова о «полном завале» вертелось у меня в памяти, и я уже точно знал, что оно относится не к двум сотрудникам в штате пятого отдела управления КГБ по Сумской области, а к общей обстановке в союзной республике.

Где-то в час мой взгляд упал на настольный календарь, мне пришлось напрячься, чтобы расшифровать сделанные утром записи, побороть желание наплевать на эту художественную самодеятельность – и всё-таки протянуть руку к телефону внутренней связи. Но телефон зазвонил первым, и на том конце был полковник – вернее, его помощник, который равнодушным тоном попросил меня явиться в кабинет начальника. Я расценил это как знак судьбы, поправил сбившийся галстук – и двинулся в недолгий путь на эшафот.

По дороге я ещё раз подумал о том, чтобы свернуть к лестнице, на улице поймать машину – и в темпе вальса отправиться в Москву, чтобы нажаловаться на украинских гебешников своему непосредственному начальству, не пожалев черных красок для своего отчета о месячном пребывании в Сумах. Но я напомнил себе, ради чего страдаю – и решительно зашел в кабинет Чепака.

Полковник был там не один, так что серьезный разговор откладывался. За присутственным столом сидел молодой, примерно моего возраста сотрудник в форме старшего лейтенанта, которого можно было назвать «красавчиком». Я его не знал. Он чему-то улыбался – возможно, они с Чепаком перед моим приходом обменялись шутками, и схлынувшее напряжение вновь вернулось ко мне.

– Капитан Орехов по вашему приказанию прибыл! – отрапортовал я, остановившись в дверях.

– А, Виктор, проходи, проходи, – полковник был само радушие. – Знакомься – это Рудольф, он по семейным обстоятельствам перевелся к нам из Николаева, и я решил назначить его в пятый отдел.

«Рудольф?»

Мы обменялись рукопожатиями, я сел напротив новичка и посмотрел на Чепака, ожидая дальнейших вводных.

– Рудольф работал по другому направлению, – сказал полковник, – но у нас все вакансии в отделах заняты, зато в пятом есть свободные ставки. Думаю, ты сможешь ему показать, что там у вас происходит, и направлять первое время.

Забота начальника управления о комплектации «диссидентского» отдела выглядела очень трогательно – если, конечно, не знать, что он собственными руками оставил от этого отдела рожки да ножки.

– Рудольф, чем ты занимался в Николаеве? – поинтересовался я.

– Курировал судостроительный завод, правда, не боевые корабли, а рефрижераторы, – лаконично ответил он.

– А образование?

– Киевский политехнический, факультет приборостроения.

Я ненадолго задумался, пытаясь представить, каким образом человек с таким дипломом оказался среди кораблестроителей, но потом понял, что ничего необычного в этом нет – в КГБ попадали самыми причудливыми путями, и естественнонаучное образование вместо юридического тоже приветствовалось.

– Понятно… – сказал я. – У нас кораблей нет, речка мелкая, только для катеров, но чем заняться – найдем.

Чепак, молча слушавший наш диалог, выглядел довольным, как дорвавшийся до сметаны кот, – и это меня слегка напрягало. Начальники не должны быть такими довольными, когда облегчают подчиненным жизнь.

– Познакомились – и хорошо, – полковник поднялся, а вслед за ним встали и мы. – Виктор, передаю Рудольфа в твои руки.

Я кивнул, молча вытянулся по стойке «смирно», краем глаза заметил, как Рудольф с небольшой задержкой повторяет моё движение, четко развернулся и вышел из кабинета. В коридоре, правда, пришлось задержаться, чтобы подождать чуть замешкавшегося нового подчиненного.

– Пойдем, познакомлю тебя с коллективом, – сказал я.

Почему-то обращаться к нему на «вы» пока не хотелось. Уже на лестнице я притормозил и спросил:

– А фамилия твоя как?

– Макухин, – ответил он – и я слегка потерялся в пространстве.

«Ну и сволочь ты, Чепак…», – с тоской подумал я. Мой внутренний пацифист и так находился при последнем издыхании, а этот удар окончательно отправил его в нокаут.

– Макухин Иван Яковлевич из нашего обкома вам, случаем, не родственник? – как можно более нейтрально поинтересовался я.

– Это мой дядя, – «ну да, было бы слишком жирно рассчитывать на однофамильца». – Вы его знаете?

– Встречались, – уклончиво ответил я. – Где мы, а где обком, баловство всё это. Идём.

До «Митьков» оставалось лет десять, до их «Евангелия» – двадцать, так что я даже не надеялся, что Рудольф проникнется цитатой.

В отделе я представил новенького, сдал его на руки Сухонину и уже собрался уходить, когда мою голову посетила гениальная идея. Уже у дверей я повернулся и сказал:

– Рудольф, два часа тебе на обустройство, потом я тебя заберу, у нас будет очень важное задание.

– Какое? – спросил он.

– Узнаешь, – уклонился я от прямого ответа.

Незачем огорчать подчиненных раньше времени, пусть немного помучаются.

Глава 11

«При свете утренней звезды»

– Перед вами выступает хор мальчиков-зайчиков! – торжественно сказал Петрович, надевший по случаю свою майорскую форму и исполнявший роль конферансье.

Конечно, представлял он нас совершенно иначе – до выхода пятнадцатого выпуска «Ну, погоди!», в котором впервые появились эти «мальчики-зайчики», оставалось много лет. Но смысл был точно такой же, да и сам Петрович напоминал Зайца, только с голосом не Клары Румяновой, а героя Анатолия Папанова из «Берегись автомобиля» со всеми этими «посодют», «турма» и прочим.

Презентация программы художественной самодеятельности управления КГБ по Сумской области проходила в нашей Ленинской комнате – единственном, не считая кабинета полковника Чепака, помещении, которое способно вместить два десятка человек. Ещё во время подготовки – на неё нам выделили ровно час – я понял, что был в корне неправ, потому что репетиции на сцене драмтеатра избаловали нас большим пространством и хорошей акустикой. Здесь же нам пришлось составить столы в штабеля у дальней стены – разумеется, не закрывая портреты основоположников марксизма-ленинизма, – три стола для комиссии придвинуть вплотную и молиться, чтобы эта городильня не обрушилась в самый неподходящий момент.

В остальном мы были готовы – насколько может быть готовым выйти на сцену человек, который несколько дней назад получил приказ стать артистом.

Чернышев постарался от души. Послушав наше с Савой музицирование, он задумчиво покивал головой, потом куда-то сходил и вернулся с аккордеоном, после чего начал подыгрывать прямо из зрительского зала. Это придало песне нужный маршевый окрас, под который набранная с бору по сосенке труппа изобразила сценку задержания коварного шпиона, что очень расстроило режиссера – полчаса из выделенных нам двух он бегал по сцене и натуральным образом истерил, заламывая руки. Но надо отдать ему должное – истерику он прекратил ровно в тот момент, когда я уже был готов дать ему в глаз, после чего всё вошло в рабочее русло.

Впрочем, наши артисты оказались ребятами сообразительными. Даже племянник товарища Макухина не стал ломаться, а с серьезным видом исполнял свою роль – для этого ему пришлось сменить форменный китель на черно-белую «парижскую» матроску и черную маску а ля Зорро. В итоге за четыре дня, уложившиеся в восемь часов чистого времени, все выучили свои перемещения по сцене, и я мог надеяться, что они не забудут их перед начальством – насколько я помнил, в сериале ментов спасла только сентиментальность представителя главка. К нам с Савой у Чернышова претензий не было, он даже поинтересовался, что это за песня – и совершенно не удовлетворился уклончивым ответом «где-то слышали».

Правда, затащить Чернышова на прогон перед комиссией из Киева не удалось – театр для него был на первом месте не на словах, а на деле, и намного опережал в глазах этого человека всяких генералов и других ответственных товарищей, будь они хоть сто раз из республиканской столицы.

Ещё меня беспокоил Сава, который попал в управление по специально выписанному пропуску и под мою ответственность. Но и он проникся торжественностью момента, переоделся в менее вызывающую одежду, слегка изменил прическу и уже не выглядел внебрачным отпрыском Джона Леннона.

Впрочем, мандраж меня бил серьезный. Про состав комиссии мне никто, разумеется, не сказал, я втайне надеялся на пару немузыкальных майоров из республиканского управления, но был готов к чему угодно. Правда, когда к нашему зданию по улице Кирова подъехал серьезный кортеж из трех черных «Волг», я решил, что сбылись мои худшие опасения. И лишь когда в Ленинскую комнату вслед за нашим полковником вошел бывший председатель КГБ СССР Владимир Семичастный, я подумал, что у нашего перформанса есть какой-то шанс.

* * *

Судьбу этого «комсомольца» я узнал вскоре после прибытия в Сумы – по привычке полез смотреть, кто есть кто в местном политическом бомонде и наткнулся на знакомую фамилию. Семичастного отставили из Комитета в 1967-м – и тогда же он уехал в Киев, чтобы стать первым заместителем председателя Совета министров УССР; назначение не слишком почетное, поскольку в то время у украинского премьер-министра уже было два первых зама. В прошлом году структуру правительства сделали более разумной, и Семичастный превратился в одного из зампредов. Ходили неясные слухи, что его хотят сделать секретарем какого-то из областных комитетов партии – всё на той же Украине, – но никакой конкретики эти слухи не содержали.

Фактически это была ссылка – почти как у меня, только на более высоком уровне; Украину Брежнев со товарищи выбрали лишь потому, что карьера Семичастного начиналась на Донбассе, а по линии комсомола он дорос до должности первого секретаря ЦК ЛКСМ УССР – это было почти 22 года назад, но именно на то время пришлась история с «Молодой гвардией», так что дальнейший взлет этого человека с точки зрения современников был понятен и обоснован.

В остальном властный украинский олимп представлял собой набор каких-то людей, про которых я знал очень мало. Я что-то слышал про Петра Шелеста, который сейчас был первым секретарем ЦК КПУ и членом Политбюро ЦК КПСС, а также про Владимира Щербицкого – он возглавлял правительство УССР, а в будущем должен был сменить Шелеста и выйти на союзный уровень.

В любом случае, сейчас Семичастный был в десятке самых влиятельных украинских политиков – если брать по должности. Фактически же он занимался второстепенными направлениями и к ЦК КПУ, где и начиналась настоящая карьера советского чиновника, его никто на пушечный выстрел не собирался пускать. Видимо, одним из участков, которыми он вынужден был заниматься, стал и смотр художественной самодеятельности украинского управления КГБ – но я не мог сказать, было ли это насмешкой над прошлой работой Семичастного или же ему это поручили лишь потому, что Комитет работал при здешнем Совете министров.

Впрочем, в комиссию вошел и один из заместителей Федорчука – некий Мякушко, явно гордившийся новенькими погонами генерал-майора. Довеском к ним был безымянный полковник и ещё более безымянный штатский – их нам представлять не стали, но я подумал, что это что-то типа референтов. Семичастный и Мякушко приехали на разных машинах, а вот их спутникам пришлось делить один автомобиль на двоих.

* * *

Комиссия расселась по ранжиру – в центре Семичастный, слева от него – Мякушко, полковник и штатский, а наш Чепак – справа. Мой начальник сильно волновался, обильно потел и ежеминутно вытирал лоб и шею большим носовым платком, а лицо у него раскраснелось. Чепак вообще выглядел так, словно сейчас решалась не судьба странного номера никому не нужной художественной самодеятельности, которая давно превратилась в один из обязательных ритуалов социалистической действительности, а будущее одной шестой земного шара.

Мой мандраж тоже никуда не делся, но гитара в руках всё ещё продолжала меня успокаивать. Что творилось в душе стоящего с другой стороны импровизированной сцены Савы, я не видел; он вряд ли знал в лицо зампредов правительства и украинского КГБ, которые, в принципе, могли пришибить его одним взглядом, но выставку достижений отечественного автопрома наверняка оценил по достоинству. Впрочем, я надеялся, что ему поможет опыт выступлений на публике – это хорошая школа, позволяющая убрать из организма лишние комплексы.

Петрович закончил свою речь и отошел в сторону – за заставленный минералкой стол его никто не пригласил, но он, наверное, и не надеялся на такую честь. Я посмотрел на Чепака. Тот посмотрел налево, на Семичастного. Семичастный обвел нашу композицию тяжелым взглядом, который резко контрастировал с его лицом героя лирической комедии, и медленно кивнул. Чепак посмотрел на меня – и тоже кивнул. Я вздохнул, притопнул, отсчитал «три-четыре» – и ударил по струнам, с удовлетворением услышав, что и Сава вступил вовремя.

– Снова от меня ветер злых перемен тебя уносит! Не оставив мне даже тени взамен! И он не спросит!…

Краем глаза я видел эволюции, которые производил назначенный мной в актеры личный состав управления, но запретил себе поворачивать голову, надеясь на подчиненных и вбитые в них за четыре дня уроки Чернышева. За неимением кулис они все толпились за мной и Савой. Первым вступал Рудольф, изображавший то ли бандита, то ли шпиона иностранной разведки, который собирался что-то там откуда-то похитить; для этого из театрального реквизита ему выдали огромную карикатурную связку ключей, валявшуюся в реквизиторской несколько десятков лет. Весь первый куплет Рудольф крался к неведомой цели, делая это преувеличенно-гротескно; больше всего на репетициях меня удивило, что у него получалось в целом неплохо.

– Позови меня с собой! – надрывались мы с Савой. – Я приду сквозь злые ночи! Я отправлюсь за тобой! Что бы путь мне не пророчил!