Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Краем глаза я видел, как из-за кулис появился наш «шпион» – старший лейтенант Макухин. Вроде он всё делал правильно, хотя я был уверен, что ему сейчас много тяжелее, чем мне или Саве – он никогда не выступал перед публикой, а режиссер Чернышев и даже члены комиссии, ставшие первыми нашими зрителями, не шли ни в какое сравнение с заполненным залом одного из главных киевских театров.

– Позови меня с собой! – внезапно ко мне присоединился Сава, и я почувствовал, что мы на правильном пути. – Я приду сквозь злые ночи! Я отправлюсь за тобой! Что бы путь мне не пророчил!

Наша «группа захвата» тоже отработала – уж не знаю, на какую оценку, но на суету они создали заметную, хотя я и подумал, что пять человек маловато для такого пространства. Сцена в сумском театре была чуть покомпактнее.

– Кожний раз, як падає ночі пітьма! На місто сонне!..

Я вознес молитву всем богам, которых знал, что после окончания припева Сава замолчал и не поломал мне задумку. Этот ход я придумал уже у микрофона, и он показался мне очень красивым – так нас не смогут обвинить в пренебрежении местными традициями, поскольку мы всё-таки что-то на украинском языке спели, пусть и не всю песню. Правда, моя «труппа», кажется, от неожиданности чуть сбилась с ритма, но это уже было не слишком критично. К тому же они вскоре собрались и смогли найти «шпиона».

А Сава снова уловил мою идею, и припев на украинском мы опять пели вместе:

– Ти поклич мене з собою! Я прийду крізь темні ночі!

Я постоянно ошибался – например, «поклич» я пропел как «поклiч», но благодаря тому, что я не пел, а натуральным образом орал, эти ошибки проходили незамеченными. Во всяком случае, я очень надеялся, что среди киевских генералов от КГБ не найдется ни одного с музыкальным дарованием.

– Позови меня с собой! Я приду сквозь злые ночи!..

Сава снова мудро замолчал, и я смог повторить припев уже на русском без всяких накладок. При этом я воспользовался шириной сцены, чуть развернулся у микрофона и успел заметить, что мои ребята всё делают очень четко – они грамотно взяли «шпиона» в коробочку и к концу припева оказались именно там, где и должны были.

В этот момент меня снова удивил Сава – мы этого не репетировали, но он продолжил играть, когда я прекратил из-за необходимых поклонов. Ну а потом, когда мы уходили за кулисы – «правое плечо вперед, в колонну по одному», – я поддержал его, хотя наши гитары не могли наполнить весь зал без специальных приспособлений. Но мы старались.

* * *

Полковник Чепак нашел наш коллектив в курилке – парни решили присоединиться к гитаристам, как они нас называли между собой; младший Макухин так и сидел в своем сценическом костюме, только маску стянул и крутил её в руках. Мы не разговаривали. Про необходимость на смотре украинского языка был в курсе только Сава, и я чувствовал некоторую неловкость перед «танцорами», которых фактически использовал втемную.

Чепак подошел, сел на освобожденный одним из следователей стул и требовательно протянул руку. Первым сообразил Сава, который ловко вытащил из кармана пачку своих «стюардесс» и протянул её полковнику. Тот взял одну сигарету, покрутил в руках пачку и вернул её, не сказав ни слова. А потом исподлобья посмотрел на меня.

– Предупреждал меня Юрка, что ты артист, но я не верил, – наконец сказал он. – Теперь вижу – прав он был. На сто процентов прав!

Юрка – это Юрий Владимирович, только не Андропов, а Денисов, вряд ли у Чепака были какие-то близкие отношения с нынешним председателем КГБ СССР, кроме чисто служебных, да и то не факт. Ну а о том, что они с Денисовым про меня вели какие-то разговоры, я догадывался – и мои подозрения получили явное подтверждение. Любой начальник в таких условиях должен позвонить на предыдущее место работы и поинтересоваться, насколько проблемный сотрудник ему достался. Поэтому я и не скрывал ничего во время «пьяного» разговора с Чепаком, а говорил, как есть – и, возможно, моя откровенность добавила мне несколько очков в его глазах.

Правда, я не понимал, какие претензии к нам могут быть после сегодняшнего выступления. Насколько я слышал, хлопали нам не хуже, чем двум подряд «Галям», никто в зале не свистел и не улюлюкал в праведном гневе – впрочем, ожидать подобного поведения от генералов, наверное, вообще не стоило, а аплодировали они по инерции, не сразу уловив, куда дует начальственный ветер. Впрочем, Чепак не выглядел расстроенным, а это тоже был показатель какого-никакого, но успеха нашего номера.

– Нас там ругают? – всё-таки спросил я, поскольку полковник, кажется, ждал этого вопроса.

– Нет, – он покрутил головой, словно ему сильно жал на шею воротник форменного кителя. – Не ругают.

– Это же хорошо? – рискнул встрять Макухин.

Чепак посмотрел на него таким взглядом, что я бы на месте Рудольфа превратился бы в жабу и упрыгал по своим делам.

– Рано судить, – жестко ответил полковник. – Сейчас комиссия обсуждает, скоро будут результаты. Так что вы тут не рассиживайтесь… а то получится так, что вас без вас женят.

Пожелание начальства – закон для подчиненных. Поэтому мы послушно затушили сигареты и побрели обратно за кулисы, хотя находиться там было много хуже, чем в насквозь прокуренной курилке.

* * *

Комиссии потребовалось не полчаса, а целый час, чтобы обсудить все выступления и выбрать тот единственный коллектив, который был признан достойным представлять Украину на всесоюзном смотре. Насколько я помнил, туда приезжали не только представители союзных республик – видимо, смотр на пятнадцать ансамблей был признан слишком маленьким. Поэтому к украинцам, грузинам и прочим русским добавляли национальные автономии – правда, я совершенно не представлял, как проводят отбор какие-нибудь эвенки или адыги, у которых в местных управлениях работает ровно столько сотрудников, сколько нужно на один коллектив. Впрочем, это их трудности, а то, что они победят, никто и никогда не обещал. Но, думаю, на это они и сами не рассчитывали.

Непростую функцию объявления победителя взял на себя сам глава украинского КГБ Федорчук, но текст он читал с бумажки – то ли сам набросал какие-то тезисы, то ли помощники постарались. Получилось кондово и официозно, а также, на мой взгляд, очень долго. Кажется, он включил в свою речь целые абзацы с прошлогоднего съезда КПУ, где нашелся подходящий раздел про развитие творчества масс, но в этом я не был уверен – с материалами этого мероприятия «мой» Орехов знаком не был, и я мог только предполагать, слушая казенные обороты, которые в голове не задерживались ни на секунду. Но всё когда-нибудь кончается, и Федорчук сумел добраться до главного.

Признаюсь, я волновался. С одной стороны, результаты этого конкурса меня не особо заботили, не будет последнего места – и то хлеб. Даже с последним местом я рассчитывал справиться, объяснив Чепаку, что киевским генералам настоящее искусство недоступно. Сложнее было с первым местом, но это означало внеплановую поездку в Москву, по которой я начинал скучать, так что определенные плюсы можно было найти и в этом случае. К тому же на всесоюзном смотре никто не посмеет предъявить нам использование русского языка.

Но чудес не случилось – ни плохих, ни хороших.

Мы оказались третьими, уступив Киеву с его «Водограем» и Николаеву – коллектив оттуда, в принципе, достаточно душевно спел народную «Нiчь». Нас похвалили за изобретательность и элементы юмора, не более того; про саму песню никто не сказал ни слова – мои предположения об отсутствии у генералов музыкального слуха были правильными.

Но на сцену нас пригласили, и Федорчук лично мне выдал красиво оформленную грамоту – её прямо за кулисами забрал себе Чепак.

После этого нас ничего в Киеве не держало, мы могли грузиться в свой желтый «пазик», выделенный управлению гаражом НПО имени Фрунзе, и отправляться в обратный путь.

– Витёк, тут это… – Сава на сцену с нами не пошёл, но за кулисами постоял, показывая причастность к нашему общему делу.

Я повернулся. Рядом с ним стоял давешний звуковик, который своё обещание сдержал – на работу микрофонов и усилителей мы пожаловаться не могли.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Та не… – махнул рукой Сава. – Он это… хочет нашу песню записать, у него в каморке и мафон нормальный есть. Может?..

Я посмотрел на киевского звуковика, на Саву, весь вид которого выражал бурную радость от такого щедрого предложения. И решил – кто я такой, чтобы стоять между человеком и его мечтой?

– Так, парни, можете идти к автобусу, мы минут на пятнадцать задержимся… вряд ли больше, – сказал я нашим «танцорам». – И это… лихом не поминайте.

В конце концов, раз уж мы приписали «Позови» народу, то надо её этому народ и отдать на растерзание. Ну или на спекуляцию, которой, скорее всего, и собирался промышлять этот звуковик.

* * *

Конечно, запись заняла не пятнадцать минут, а чуть меньше часа. Конечно, мне пришлось разрешить водителю автобуса завернуть в магазин, чтобы ребята купили несколько бутылок вина – водку я всё-таки забраковал, потому что никакого желания растаскивать их потом по домам, как и объясняться с их женами и, возможно, с полковником Чепаком, у меня не было. И, конечно, в Сумы мы попали уже в полной темноте. И, конечно, у подъезда меня уже ждал посыльный из управления. Игнорировать его я не мог, так что отправился на работу как был – довольный состоявшимся путешествием, нашим результатом на смотре и обратной дорогой и с легким запахом алкоголя, который не успел выветриться за время тревожного сна, в который я провалился уже перед самым городом.

Перед управлением стояла машина скорой, возле которой курил водитель, а в управлении стояла суета, которой я там не видел никогда. Но мой мозг уже включился, и я сначала подошел к дежурному, чтобы узнать у него, что случилось – посыльный такой информацией не обладал.

– А, это полковник за вами послал, товарищ капитан, – ответил дежурный – тот самый старшина Засядько. – ЧэПэ у нас, подозреваемый умер.

У меня кольнуло холодом сердце.

– Кто?

– А тот, которого вы третьего дня задержали, – подтвердил он мои самые худшие опасения. – На шнурках повесился. Главное – всё по правилам сделали, ремень, обувь, а у него в штанах изнутри цельная веревка была… Скорую вот вызвали, но вряд ли откачают, поздно заметили, на вечернем обходе только…

Сил у меня хватило только на то, чтобы дойти до лавок, на которых посетители ждали сопровождающих, и плюхнуться на одну из них. Наверное, именно так к сорока и зарабатывают инсульт или инфаркт, безразлично подумал я. Да, Гинзбург лично мне был никем, но всё равно – его смерть оказалась слишком сильным потрясением. И ещё она была не слишком понятной – ему же грозило не так и много, зачем идти на такие меры?

Мне потребовалось минут десять, чтобы просто осознать то, что произошло. И потом – столько же, чтобы привыкнуть к новым вводным. Поэтому полковник Чепак нашел меня в прежней позе – я всё так же сидел на лавочке, не делая попыток подняться и куда-то пойти.

– А я думаю – куда ты подевался? – сказал он. – Сказали, что тебя уже вызвали, и ты сразу сюда пошел, я жду, жду – а тебя нет. Что-то не так, Виктор?

Я с трудом заставил себя сфокусировать взгляд на полковнике.

– Да нет, всё так, Трофим Павлович. Только неожиданно как-то, пытаюсь переключиться… совсем недавно чуть ли не победу праздновали на каком-то там смотре, а теперь вот с этим надо разбираться.

– А чего там разбираться? – отмахнулся он. – Дело закроем по смерти основного подозреваемого, караул выговором отделается, хотя они и не виноваты… нам с тобой придется рапорты писать – что было, что будет, чем сердце успокоится, но это, думаю, ты и сам понимаешь. А так всё, решил ты мою задачку… молодец, что сказать.

Я согласно кивнул, а про себя подумал, что теперь ситуация с Тонькой-пулеметчицей окончательно зашла в тупик. Я не мог просто ткнуть в неё пальцем и потребовать проверки, не мог и предоставить её собственной судьбе, которая, как я знал, через несколько лет завершится расстрельным приговором. К тому же это в той версии событий, которую я знал, Тонька сидела на попе ровно до самого ареста. А сейчас, после смерти мужа, который, возможно, один её и сдерживал…

Мне захотелось побиться головой о стенку, но делать этого в управлении всё же не стоило.

Глава 19

«Во мраке ночи над землей»

Следующий день после самоубийства Гинзбурга начался так, как и должен был – из Киева сообщили, что к нам едет ревизор. Вернее, целая комиссия из республиканского управления КГБ, которая и будет собирать наши рапорты и объяснительные и выяснять, кто именно будет назначен виноватым за это ЧП. Впрочем, я точно знал, что нам с полковником бояться нечего, к тому же мы с ним полночи гоняли подчиненных на тему приведения всей документации в надлежащее состояние. Так что у нас было чем встретить гостей, да и в целом Чепак был прав – крайними в любом случае сделают караульных, даже, скорее, не простых конвойных, а одного начальника смены, которая принимала подозреваемого. Но и ему грозил лишь нестрогий выговор без занесения и некоторое уменьшение квартальной премии, которое полковник вполне мог компенсировать из внебюджетных поступлений.

Правда, приезд комиссии имел одно неприятное следствие – нам требовалось организовать для неё культурный досуг. От устройства банкета в ресторане «Кристалл» я благоразумно устранился, но его Чепак удачно спихнул на Петровича. А вот моё предложение отвести киевлян на сборный концерт закончилось тем, чем и должно – то есть этим пришлось заниматься уже мне, потому что инициатива имеет инициатора. Впрочем, ничего сложного в этом не было – места на первых рядах на таких мероприятиях обычно держали в горячем резерве, и мне надо было лишь выйти на человека, который и отвечает за распределение билетов. Для этого мне пришлось сделать лишь несколько звонков – директор Тарас Николаевич перенаправил меня в профком завода, который и организовывал этот концерт для своих работников, там поделились контактом заводского же парткома, а потом прозвучала уже знакомая мне фамилия.

– Виктор, зачем тебе этот концерт? – устало спросил Макухин.

– Комиссия к нам из Киева приезжает. Сегодня мы найдем, чем их занять, а завтра – уже нет, – не стал я ничего скрывать. – У тебя что, билетов нет?

– Да есть… обкомовская бронь, Петро не успел раздать, а я опасаюсь, вдруг кто захочет. Я же сегодня первый день в новой должности, – как-то смущенно сказал он.

– О, поздравляю! – я даже прищелкнул языком, выражая восхищение его успехами в карьере. – Если не возражаешь, загляну как-нибудь, чтобы, так сказать, лично выразить и всё такое. Так что с билетами? Места плохие?

– Не совсем по центру, но расположение хорошее… Но опасаюсь…

– А ты не бойся, – с легким нажимом сказал я. – Если что – говори, что это спецоперация КГБ, а кто против – тот враг советской власти. К тому же это действительно так.

– Ну если спецоперация… – он замялся, но потом явно махнул рукой на возможные неприятности. – А, была не была! Сам заедешь или как?..

Судя по всему, он хотел личных поздравлений от меня как можно раньше.

– Нет, сам не смогу, к сожалению, у нас тут аврал в полный рост. Девушку одну пришлю, не обижайте её там, она с собой пистолет носит, – сказал я, покосившись на лежащую на столе кобуру с «макаровым».

Сегодня Чепак меня всё-таки дожал. По его мнению, в связи с приездом высокой комиссии все сотрудники управления должны быть экипированы по полной форме, чтобы эта комиссия не нашла, к чему придраться. Я же считал, что лучше было оставить на виду что-то незначительное – например, отсутствие табельного оружия у замначальника управления, – чтобы никто даже не подумал рыть глубже. Но полковник упёрся, самолично сопроводил меня в оружейку и проследил, чтобы я забрал полный комплект смертоносного барахла. Причем он забраковал пару пистолетов, которые принесли первыми, и лишь третий удовлетворил каким-то требованиям, о существовании которых знал только Чепак.

Я отправил Риту в обком, расписав в красках, что с ней будет, если она не справиться с таким простым поручением, а потом снял пиджак и начал пристраивать кобуру на положенное место.

– Ты пистолет сначала вытащи, а уже потом надевай.

* * *

Я резко развернулся. Дверь моего кабинета была раскрыта, а на пороге стоял Семичастный.

– Здравствуйте, Владимир Ефимович, – вежливо сказал я, возвращая кобуру на стол. – Вас к нам с комиссией прислали?

– Нет, я не в комиссии, хотя приехал с ней, – он прошел в комнату, взял со стола оружие и повертел его в руках.

Это нарушало сразу несколько пунктов инструкции, но я не знал, что делать в таких ситуациях. Но вдруг меня осенило.

– Владимир Ефимович, вы до завтра останетесь? – быстро спросил я.

– Да, собирался… – он недоуменно посмотрел на меня, но положил кобуру.

– А на концерт хотите сходить?

– Что за концерт? А то был я вчера на одном…

– Местные таланты играть будут, для передовиков производства, ну и для комиссии тоже постараются, билеты мне уже обещали, – объяснил я. – Там знакомый один играет, он обещал, что всё будет на высшем уровне.

Сава ничего подобного не говорил, да я и сам не был уверен, что сумская самодеятельность может выдать хоть какой-то уровень в исполнении надоевших хитов украинской музыкальной сцены. Но это был интересный опыт – особенно если Сава не испугается возможных проблем и всё-таки сыграет «Сказку». Почему-то я допускал подобный исход, хотя комсомольцы песню залитовали без вопросов – что неудивительно с той бронебойной визой, которую я получил.

– Ну если на высшем уровне… – недоверчиво протянул Семичастный.

Я извинился и снова засел за телефон, чтобы выбить из несчастного Макухина ещё пару билетов – я подозревал, что жирок у него имеется. Впрочем, намеки на очень-очень большую шишку из самого Киева – разумеется, я выражался гораздо более почтительно по отношению к Семичастному – сделали секретаря обкома по идеологии весьма сговорчивым.

– Ты, я смотрю, неплохо тут устроился, – сказал мой гость, который за это время успел устроиться на одном из стульев. – И среди музыкантов у него знакомые, и в обкоме… А ещё где?

– Номер на смотр нам помогал делать директор драматического театра, Чернышов, Владимир Михайлович, – похвалился я. – Он очень переживал за нас, надо будет к нему заглянуть с коньячком.

– Вот как? Забавно… расскажу кое-кому, какой находчивый москвич обосновался в Сумах, – Семичастный с какой-то хитринкой посмотрел на меня.

– А они ещё не догадались? – мне показалось, что сейчас самое время для небольшой толики панибратства.

– Догадались, там догадливые люди сидят, другие до таких вершин не добираются, – кивнул он. – Могу откровенно сказать – ты очень изящно вышел из того положения, в котором оказался. И нашим, и вашим. Если бы ты всю песню спел на украинском, было бы не то…

– Случайное озарение, – я скромно пожал плечами. – Уже на сцене придумал. Так-то мы с Савой как раз украинский текст учили…

– Сава – это второй гитарист, лохматый?

– Да, он, – подтвердил я. – Звукотехник в нашем дворце культуры, и группу собрал. Как раз завтра выступать будут.

– Тоже знакомый?

– Одноклассник.

Он немного помолчал.

– Да, всё время забываю, что ты местный…

– Я отсюда уехал десять лет назад, бывал только наездами… – объяснил я. – Так что москвич и есть, хоть и в первом поколении.

– Все мы немного москвичи… – Семичастный посмотрел в окно. – Я там побольше лет провел, привык, обжился, а потом – раз, и всё. Пришлось Киев вспоминать, тоже хороший город, но другой. Мне иногда кажется, что он не совсем советский… Москва – советский город. Минск – советский, Ленинград. Даже Баку – советский. А Киев – нет.

Про Баку я мог бы поспорить. Мне вспомнилось, как в конце восьмидесятых, когда там чуть отпустили вожжи, национализм полез буквально изо всех щелей. Армяне и азербайджанцы увлеченно резали друг друга и всех, кто подворачивался под руку, русские и представители народов Союза бежали, бросая всё, а тряпка Горбачев смотрел на это безучастно, даже не пытаясь вмешаться, навести порядок, хотя все полномочия для этого у него были. Но приказа военным никто не дал, а КГБ… Семичастный, наверное, прав – Комитет это карающий меч, а кого именно и как карать, решает не он. Иначе действительно – добро пожаловать в новый тридцать седьмой. Или же всё не так, и он ошибается? Ведь наверняка есть способ как-то предупредить ту кровь, до которой осталось каких-то полтора десятка лет? [1]

Тут моя мысль причудливо прыгнула, и я вспомнил про теракты, которые ожидали Москву буквально через несколько лет – какие-то армянские националисты организовали взрывы в московском метро и пытались подорвать вокзал. Причем они даже создали какую-то партию, которую КГБ разгромил несколько лет назад, а её члены отправились в места не столь отдаленные. Я мысленно записал эту информацию в напоминальник, чтобы позже посмотреть соответствующие рассылки, где наверняка будут фамилии и адреса – раз уж эти ребята попали в поле зрения нашего ведомства, их дела будут лежать в архивах вечно.

– Владимир Ефимович, а есть шанс сделать Киев советским городом? – спросил я.

Семичастный тяжело глянул на меня, встал и прошелся взад-вперед по кабинету.

– Конечно, есть, – наконец сказал он. – Только об этом тебе стоит говорить не со мной.

«А со следователем в допросной комнате в подвале управления КГБ по УССР», – дополнил я его мысль.

Вслух я ничего не сказал. Лишь смотрел на него, ожидая продолжения. Но он тоже не стал что-либо говорить, а достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое листок и протянул его мне. Я развернул – там было две фамилии, которые я меньше всего ожидал увидеть.

Маленков и Молотов.

* * *

Никаких пояснений – просто фамилии и по семь цифр московских телефонных номеров рядом с каждой.

Я поднял взгляд на Семичастного.

– Знаешь, кто это?

Я кивнул, хотя больше всего на свете мне хотелось схватить его за рукав и утащить подальше от управления – хотя бы в тот парк имени летчика Кожедуба. При этом умом я понимал, что никакой прослушки тут нет – в Сумах просто не было технической возможности устроить что-то подобное. Лишь поэтому я мужественно оставался сидеть в своём начальственном кресле.

– Мы с Сашкой – сбитые летчики, – негромко сказал он. – За мной, конечно, присматривают, но на Украине никто не будет рвать жилы по указанию Москвы… только Шелест, пожалуй, но он хитрован, только и годится, что пыль в глаза пускать. Поэтому на такие вот поездки смотрят сквозь пальцы, понимают, что какая-то отдушина мне нужна. Никому не нужно, чтобы я слетел с нарезки… да, никому. Но что-то сделать реальное – не дадут. У Сашки ситуация хуже, хоть он и в Политбюро голосует… вокруг чужие люди, шаг влево, шаг вправо… В общем, к нему тоже не лезь, даже фамилию его забудь.

– А эти? – я положил ладонь на листок с фамилиями лидеров антипартийной группы.

– А эти – зубры, нам не чета. Точнее, не зубры, а волкодавы, которые только и ждут шанса вцепиться в глотку своему обидчику.

– Хрущев…

– Да, он умер. Но обидчик обидчику рознь. Так-то они и меня не слишком любят, – Семичастный усмехнулся. – Но понимают, что возможностей для их полной реабилитации у нас с Сашей не было. А вот у Лёньки – были. Понимаешь, о чем я? [2]

Было бы странно не понять. Антипартийную группу в 1957-м разгонял Хрущев, и он же потом раскидал по городам и весям тех её членов, которых не сразу вышвырнули из партии и со всех постов, кто-то даже стал директором электростанции в богом забытом городе. Но Хрущева самого убрали в 1964-м, и, казалось бы, это был хороший повод восстановить Молотова, Маленкова и Кагановича в партии и хотя бы дать им нормальную пенсию. Но не восстановили и не дали, и те оказались в непривычных для себя ролях просителей. Кому-то из них вроде бы партийный билет всё же вернули, но много позже, уже в восьмидесятых, а остальные так и померли беспартийными, хотя кто-то вроде дожил чуть ли не до развала СССР. [3]

– А почему с ними так? – поинтересовался я.

– Боятся, – бросил Семичастный. – Говорю же – волкодавы, только дай слабину, сожрут. Никита их в кулаке держал, но всё равно боялся. И Лёнька тоже… боится. Ты поговори с ними, можешь на меня сослаться, они тебе многое могут рассказать.

Я задумчиво посмотрел на листок и сказал:

– В той группе было много больше членов Политбюро…

– Президиума. Тогда этот орган назывался Президиум. И их было восемь. Точнее, семь – и примкнувший к ним Шепилов, Дмитрий Трофимович. Примкнувший – потому что если бы посчитали всех скопом, то было бы большинство в Президиуме, восемь из пятнадцати. А это уже не антипартийная группа, а нечто большее. Но люди разные, не все спокойно перенесли пятьдесят седьмой, кого-то так пришибло, что мама не горюй, – объяснил Семичастный. – Булганин спёкся, только что не спился, этот всех сдаст, если подумает, что будет ему какая выгода. Первухину уже ничего не надо, у него здоровье шалит, у Сабурова тоже, надорвался ещё в войну и потом, как бомбу делали. Они в драку не полезут. Ворошилов мог… да, мог. [4]

Я обдумал информацию об этих людях, которых в моем будущем давно и прочно забыли.

– А Каганович?

Семичастный отрицательно покачал головой.

– К нему тоже не лезь, у него свои игры, он между Калининым и Москвой мечется, думает, как всех обмануть ловчее. Связи у него есть, их было бы хорошо использовать, но если ты к нему придешь, через час это станет известно Андропову.

* * *

Семичастный давно ушел, а я всё сидел на своем кресле и смотрел на стену с портретом Дзержинского. Мне даже курить не хотелось, да и холод в груди сегодня напомнил о том, что сигареты намного увеличивают риски всяких инсультов в сорок лет, а у меня были планы не только на ближайшие двенадцать лет, но и дальше. И для этих планов мне нужно было всё здоровье, которое у меня будет.

Про прозвучавшую фамилию нынешнего председателя КГБ СССР я не спросил, побоялся, а Семичастный ничего не объяснил, оставив в воздухе подразумевающееся «верить нельзя никому» из неснятого фильма. Наверное, ему тоже верить не стоило, да и прежде, чем звонить этим «волкодавам» из антипартийной группы, следовало всё сто раз взвесить и измерить. Если мой сегодняшний гость прав хотя бы на десять процентов, меня эти ребята схарчат мимоходом, даже не дадут прокричать старорежимное «государево слово и дело». Да и в том случае, если успею крикнуть, посчитают провокатором, подосланным из Комитета – и схарчат. И будут, в общем-то, в своем праве.

Что я хотел от них услышать? Семичастный выложил листок с их фамилиями после моего вопроса, как можно превратить Киев в советский город. Но это, по большому счету, ничего не значило – сам листок был у него наготове, он написал эти фамилии и их телефоны ещё в Киеве и лишь ждал подходящего случая. Впрочем… этот листок мог бы остаться в его кармане, если бы я не дал повод, чтобы достать его. То есть вопрос был правильный. Что ещё? Песня на смотре, которую я спел сразу на двух языках – именно после неё Семичастный и написал фамилии Молотова и Маленкова. Вернее, написал он их позже, когда ему разрешили отправиться в Сумы, без этой поездки такая записка – всего лишь компромат, не более того, причём не на меня. Но последовательность событий вырисовывается однозначная, а это означает, что я иду в том направлении, которое Семичастный – и, наверное, Шелепин – считают правильным.

Вот только я не знал, куда я двигаюсь.

Я вздохнул, оторвал взгляд от Железного Феликса, достал бумажник – и отложил его в сторону. Вырвал чистый лист из записной книжки, аккуратно переписал на него номера телефонов, обозначил их двумя буквами – А и О, – а записку Семичастного отправил в многострадальную вазу и поджег. Подождал, пока бумажка догорит, разогнал ладонью дым, и убрал новый листок в бумажник. Конспирация, конечно, была так себе, при необходимости мои коллеги не постесняются применить и терморектальный криптоанализатор, который взламывает шифры любой сложности за время набора нужной температуры. Но в данном случае им даже ТК не потребовалось бы применять – к услугам Комитета были самые актуальные телефонные справочники, так что соответствующие телефонам фамилии станут известны достаточно быстро. Я подумал, что можно применить чуть более сложный шифр – например, прибавить к номеру известную последовательность чисел, хотя бы 1212121, но вспомнил, что в телефоне Молотова было две девятки – и решил не усложнять себе жизнь. Мне и так предстояло неопределенное время светить лицом перед комиссией из Киева.

Но выйти из кабинета я не успел. У самой двери меня остановил двойной звонок телефона – пришлось возвращаться и понимать трубку.

– Да? Орехов слушает.

– Виктор, это ты? Это Андрей, мы с вами в Лепеле… – донесся до меня приглушенный расстоянием голос.

Некстати вспомнился анекдот «а по телефону не пробовали?»

– Да, привет, Андрей, – я мысленно хмыкнул, вспомнив ещё одну песню из будущего, которая вполне могла бы зайти и сегодня. – Что-то случилось?

– Нет… то есть да, товарищ капитан просил вас оповестить…

Он опять запнулся. Интересно, у него с Ириной из паспортного стола что-нибудь получилось? Или он так и продолжил заикаться при виде той девушки?

– О чем, Андрей? – поторопил я.

Комиссия может и разнервничаться.

– Ну тут это… помните список, который мы составили?

– Конечно.

– Тут одна из этого списка того… убегла.

У меня опять в груди пробежал неприятный холод. Женщин в списке было ровно две, но одна ничем не выделялась – просто приехала в город из деревни под Минском, – и я включил её лишь из любви к порядку. А второй была Антонина Гинзбург. И что-то мне подсказывало, что речь шла как раз о ней.

Меня вдруг осенило – я понятия не имел, сообщили мы в Лепель о том, что у нас задержан их житель, да и о его смерти, кажется, там тоже пока не знали. Или знали, а вот я об этом не знал, и это была серьезная моя недоработка, которую не спишешь на то, что я был немного занят какой-то художественной самодеятельностью.

– Кто именно? – спросил я.

– Гинзбург, Антонина Макарьевна, – Андрей произнес имя Тоньки-пулеметчицы равнодушно. – Жена того Гинзбурга, которого вы третьего дня арестовали.

«А, значит, сообщили».

– При каких обстоятельствах она убежала? – спросил я, но сразу поправился: – Вернее, с чего вы взяли, что она вообще убежала?

Андрей чуть посопел в трубку.

– Дома нет, на работе нет, – я представил, как Андрей пожимает своими огромными плечами. – Её дочь передала нам записку.

И снова замолчал, паршивец.

– А что в этой записке? – спросил я. – Или по телефону нельзя?

– Да почему нельзя, товарищ капитан сказал – можно. Там немного. Если отца не пожалел, меня тем более не пожалеешь. Это всё.