Текст книги "Слово и дело (СИ)"

Автор книги: Игорь Черемис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Кроме всего прочего это означало, что игра полковника становилась максимально прозрачной. Запрет на разработку «заукраинцев» действует ровно месяц и означает, что Чепак хочет спокойно и без треволнений досидеть до переезда. Правда, если он подтвердит запрет и с нового места работы, придется унять желание перевернуть Украину вверх дном – вряд ли покровители Петрова одобрят такой перформанс со стороны его заместителя. [2]

* * *

От Чепака я уходил довольный жизнью. К тому же под самый конец разговора мне удалось вклинить информацию о матери «моего» Орехова и о том, что было бы неплохо поспособствовать её переезду в более комфортабельное и, главное, отдельное жилье. У областного управления КГБ, правда, собственных фондов не было, но у полковника за столько лет в Сумах накопилось достаточное количество должников во всяких горисполкомах и прочих обкомах, чтобы эта проблема была для него и не проблемой вовсе. Он обещал посодействовать.

Ещё меня радовали надвигающиеся выходные. Конечно, первого мая придется подежурить, но нас хотя бы не заставляли ходить колонной под красными транспарантами. Так что я надеялся на несколько дней отдыха от всех этих забот, а также думал, куда приложить свой умище. Но судьба всё решила за меня – у подъезда меня ждал, подпрыгивая от нетерпения, Сава, который сразу же кинулся ко мне.

– Сав, если ты пришел поздравить меня с днем рождения, то ты опоздал, оно у меня в феврале было, – сказал я по возможности грозно. – Что случилось-то?

Пришлось его и придержать малость, чтобы не получить объятия по полной программе. Сава несколько раз пытался что-то сказать, но его переполняли эмоции, и справился он лишь с третьей попытки.

– Меня в Киев берут! – выпалил он. – У тебя тот портвейн остался?

В целом, мне, конечно, было пофиг, куда его берут и зачем, но я понимал, что просто так отделаться от приятеля невозможно, а потому пригласил к себе. Правда, портвейн я забраковал, возбужденного Саву затащил на кухню, поставил чайник, сел перед ним за кухонный стол – одновременно вспомнив, что так я сидел перед полковником Чепаком и своим внезапно объявившимся отцом – и коротко бросил:

– Рассказывай.

Всё оказалось просто. Тот молдавский коллектив с юной Чепрагой сопровождал гитарист из «Смерички» Алексей, попавшийся под руку руководителю своего ВИА, когда для молдаван искали сопровождающего, который сумеет не потерять подопечных в глухих краях. Тот после концерта нашел Саву и записал его контакты, а вот теперь с ним вышел на связь сам Дутковский, который и предложил талантливому исполнителю народных песен вступить в свой ансамбль вторым гитаристом. Для Савы это было очень лестное предложение, хотя, в принципе, в украинских реалиях и сам переезд из Сум в Киев можно было трактовать как небывалый карьерный взлет.

Я немного подумал. Резоны у худрука «Смерички» для приглашения Савы были – в Киеве за репертуаром следят серьезные товарищи, которых очень сложно обвести вокруг пальца, и выдать «Сказку» за народную песню вряд ли получится. Но СССР пока к мировой конвенции по защите авторских прав не присоединился, так что все будут уверены, что это какой-то западный хит в русском переводе. Похожие случаи уже были – ещё в Москве я слышал «Толстого Карлсона» от «Поющих гитар», который в девичестве был песней «Yellow River» британской группы Christie. Кажется, наши ВИА перепевали и «Шизгару», и «Водки найду», ну а «Синий-синий иней» вообще превратился в самостоятельную песню – но это будет позже. [3]

И легализация таких переделок была простой до невозможности – к «народной» добавлялся оборот «в обработке такого-то и такого». Скорее всего, там будут стоять фамилии Савы и самого Дутковского, и приглашение никому неизвестного музыканта из Сум в ансамбль выглядело как банальная взятка за возможность поставить на песне фамилию худрука. Но это и к лучшему. Когда моего приятеля попрут из «Смерички» – я почему-то не сомневался в таком исходе, – он останется в числе авторов, которым будет капать копеечка за каждое исполнение песни. В целом, если удастся протащить украинским певунам ещё несколько таких «народных» композиций, последующая жизнь Савы будет очень кучерявой. Мне было не жалко – я вообще был готов напеть ему все песни «Круиза», которые помнил. Правда, позднее их творчество в стиле тяжелого металла сейчас будет слишком передовым, особенно для Украины с её «Червоной Рутой». Но у меня имелись на примете и другие группы.

Честно говоря, я не очень понимал, зачем я вбрасываю в обиход песни из будущего. Получать с этого дивиденды я не мог – нужно было совершить слишком много телодвижений, чтобы это стало хотя бы теоретически возможным, да и тогда был велик шанс, что меня просто обяжут переводить свои гонорары в какой-нибудь Фонд мира. И пусть я цели этого фонда поддерживал всей душой, но не готов был идти на различные жертвы ради такой странной цели. Сава же показал себя очень удобным каналом, который оказался в моем доступе совершенно случайно и не требовал никаких вложений. Наоборот – он был готов тратить своё время, чтобы послушать, что я ещё сыграю. Да, о нашей дружбе знают. Да, Сава засветился по полной программе, когда участвовал в нашей самодеятельности. Но я всегда мог отбояриться тем, что просто искал лучшие средства для выполнения поручения полковника Чепака, а играть на гитаре Сава всё-таки умел и делал это относительно профессионально.

К тому же Сава в Киеве укладывался и в мои собственные планы.

– Сав, а чего ты хочешь по жизни? – спросил я, глядя прямо ему в глаза.

* * *

– Витёк, ну ты и сам знаешь… – пробормотал он. – Прославиться хочу… чтоб афиши вот такие, чтоб полные залы, аплодисменты, телек… Если получится там закрепиться хоть ненадолго, потом передо мной столько дверей откроется… Скажешь, плохие желания?

Мечта Савы прославиться не была для меня секретом, и он это понимал, а потому говорил без обиняков. Но я видел то, чего он не мог заметить при всём желании. Двери-то перед ним, может, и откроются, но что это будут за двери – вопрос вопросов. Я в киевские двери не верил и раньше, а после разговоров с Семичастным вера в них стремилась к абсолютному нулю.

– Да нет, Сав, вполне нормальные, – я чуть качнул головой. – Для творческих людей – так прямо обычные. Мне же по должности положено общаться с артистами, так среди них каждый первый, не считая каждого второго, хочет примерно того же. Только ты же понимаешь, что на одной «Сказке» ты долго не протянешь?

Он помрачнел.

– Да я помню, что это твоя песня…

– Сава, – проникновенно сказал я. – Ты, возможно, мне не поверишь, но мне пофиг, чья это будет песня. Твоя, Дутковского, ещё кого-то… Только не продешеви, когда торговаться будешь. Я про то, что ради одной «Сказки» тебя в «Смеричке» долго держать не будут. Даже если ты подтянешься, потренируешься и будешь соответствовать их уровню. Извини, говорю, как есть – сейчас ты по мастерству им уступаешь.

– Понимаю, – Сава совсем скис. – И что, отказываться?

– Да ты что! – я хлопнул его по плечу. – Я чертовски рад за тебя! Такой шанс раз в жизни выпадает, и упускать его нельзя.

– Витёк, я тебя не понимаю.

Я подтолкнул ему поближе чашку с чаем и тарелку с заготовками под бутерброд.

– Сав, всё очень просто, – сказал я. – Ты принимаешь предложение Дутковского и становишься музыкантом «Смерички», наслаждаешься, а потом предлагаешь им новую песню.

– Какую? – недоуменно спросил Сава.

Я усмехнулся, принес из комнаты гитару, сыграл несложный проигрыш и запел – вернее, заорал, забыв о соседях:

– А не спеть ли мне песню о любви?

А не выдумать ли новый жанр?

Попопсовей мотив и стихи,

И всю жизнь получать гонорар!

Сава застыл, глядя в то, как я перебираю одну и ту же последовательность аккордов. Но реагировал он правильно – на строчке «Посмеется над текстом лучший друг» действительно рассмеялся, да так, что я был вынужден остановиться.

– Круто, Витёк! – он показал мне большой палец. – А дальше?

– А дальше – так, – ответил я и сыграл последний куплет:

– Напишу-ка я песню о любви.

Только что-то струна порвалась,

Да сломалось перо, ты прости.

Может, в следующий раз, а сейчас

Пора

спать!

Последний аккорд совпал со звонком в дверь. Я отложил гитару, которую немедленно подхватил Сава, и пошел открывать.

* * *

На лестничной площадке меня ожидали две женщины. Одну я знал – соседка, Любовь Андреевна, от которой я звонил в управление, когда в мою квартиру проник Виктор Гинзбург. А вторую видел впервые, но её профессию определил без труда – почтальон. У неё из большой сумки через плечо выглядывали свернутые в трубки газеты.

– Здравствуйте, Любовь Андреевна, – сказал я. – Как настроение?

– Спасибо, всё хорошо, – она расплылась в улыбке. – Думала, у вас там опять что-то произошло, но прислушалась – поёте. А раз поёте – значит, всё хорошо.

– Верно, поём, – улыбнулся я. – Извините, если громко, просто песня такая, её тихо петь невозможно. Мы больше не будем. А вы?..

– А это Надюшка вот, по вашу душу, – представила почтальоншу Любовь Андреевна. – Телеграмму принесла, срочную…

– Да? Спасибо, – поблагодарил я её – мне не трудно, а ей приятно – и повернулся к почтальону: – Что за телеграмма?

– С пометкой! – объяснила она. – Обычные-то я и в почтовый ящик кинуть могу, али по телефону прочитать, а тут расписаться надо.

– Ну раз надо – распишемся, – я был сама доброжелательность, но одновременно пытался вспомнить, кто мог прислать мне телеграмму, которая сейчас была самым быстрым способом междугородной связи.

Процесс передачи получился небыстрым – Надюшка с трудом добыла из забитой сумки потасканный гроссбух, с ещё большим трудом откопала в недрах той же сумки основательно погрызенный карандаш, но в конце концов я смог расписаться и получил сложенный вдвое и склеенный по краю листок сероватой бумаги. Поблагодарил женщин, вернулся в квартиру – и прямо в прихожей пальцем разорвал склейку, развернул и прочитал:

«Буду Сумы 29 утренним поездом вагон 5 ТЧК Татьяна».

Мне потребовалось несколько раз перечитать этот текст, чтобы перевести его с телеграммного на русский. А потом ещё с полминуты я пытался вспомнить знакомых Татьян. Но наконец паззл сложился – завтра, в субботу, 29 апреля, в Сумы зачем-то приезжает Татьяна Иваненко. И мне, видимо, надо будет её встретить – я с трудом мог представить, куда она отправится в шесть часов утра, когда на сумской вокзал прибывает поезд из Москвы.

Я зашел в квартиру, оглядел легкий беспорядок и решил, что оно того не стоит – если кому что-то не понравится, она будет вольна сама исправить любые недостатки, которые ей таковыми покажутся, а я вмешаюсь лишь тогда, когда будет нужна грубая мужская сила. Потом вернулся на своё место за кухонным столом и некоторое время молча пил чай, наблюдая за Савой, который пытался воспроизвести шедевр Чижа с компанией.

– Что-то случилось, Витёк? – он перестал играть и посмотрел на меня.

– Да нет, Сав, ничего страшного, – я безразлично пожал плечами. – Соседка побеспокоилась, громко пел. Но у нас хорошие отношения, так что участковый отменяется.

– Это хорошо, – расплылся Сава. – А эта песня… ну… тоже твоя?

– Моя, – честно сказал я. – Только, боюсь, для «Смерички» она слишком жирной будет. Но ты не бойся, у меня много всякого. Тебе лет на десять хватит.

– Мне?

– Ну не мне же, – я снова взял гитару. – Я же тебе рассказывал, что не могу быть автором таких песен. Вернее, могу, но это очень сложно. Поэтому их автором будешь ты. Только оформи всё правильно, Сав. Ты же нотную грамоту проходил? Все эти аккорды, ноты и основы композиции?

– Да, был у нас такой курс, – он всё ещё не понимал, чего я от него хочу.

– Вот и хорошо, а если чего не знаешь – попросишь Дутковского, он будет рад стать соавтором, – продолжил я. – Но тебе надо будет вступить в союз композиторов и, наверное, в союз писателей, тогда тебя ни одна сволочь не посмеет оттереть.

– Витёк, ты чего⁈ – воскликнул Сава. – Какие союзы⁈ Сдурел?

– Ни на йоту, – ответил я. – Союзы простые. Композиторов и писателей. Если ты член такого союза, никто не посмеет отвергнуть твою песню. Ни один комсомолец не откажет лишь потому, что ему пара слов показались сомнительными. Попасть туда нелегко, но возможно – наберешь несколько песен, придешь к тем же писателям, предъявишь. Как у композиторов – не помню, но, наверное, тоже можно будет пролезть. Разберемся со временем. Я тебя, кстати, в творчестве не ограничиваю – пиши и сам, твори, выдумывай, пробуй. Сто раз не получится – на сто первый выдашь шедевр.

– Витёк, я так не могу, – глаза Савы вдруг потухли. – Нельзя присваивать себе чужое…

– Сав, знаешь, как говорят композиторы?

– Как?

– Когда берёшь у народа – берёшь у себя, главное, чтоб музыка была твоя, и кто говорит – плагиат, я говорю – традиция, – процитировал я ещё не снятый мультфильм. – Считай, что я – народ, а ты берешь у меня. Тем более что это так и есть – Комитет государственной безопасности это передовой отряд советского народа.

– Витёк, всё равно…

– Можем сделать иначе, – я встал и начал наливать новые порции чая, хотя прямо сейчас мне хотелось выпить чего покрепче. – Я объявлю всё это специальной операцией Комитета, а тебя мобилизую, как гражданского специалиста. Заведем дело, обложим тебя подписками… Никаких заграниц до самой смерти, никаких иностранцев в прямой видимости, рапорты по каждому чиху и сержант ночью у кровати, который будет следить, чтобы ты чего лишнего не сболтнул во сне. Как тебе такое?

Я понимал, что это было подло, но у меня не было никакого желания уламывать Саву обычными средствами, постепенно соблазняя открывающими перспективами. Мне хотелось, чтобы он ушел прямо сейчас, оставив меня одного, чтобы за оставшиеся часы я мог свыкнуться с мыслью о приезде Татьяны. Но и отпустить его вот так, на поклёвке, я не мог. Поэтому просто забрасывал Саву глубинными бомбами, чтобы побыстрее вытащить его тушку на берег.

– Витёк…

– Есть и ещё один вариант – стереть тебе память о нашем разговоре, – я не отвлекался от приготовления чая.

– А ты можешь? – испуганно спросил он.

– Мы, – я сделал акцент на этом слове, – всё можем. Только иногда не хотим. Ладно, Сав, пошутили – и будет, – я отобрал у него гитару и вернулся за стол. – Пойми, я действительно не могу легализовать свои песни, но мне, как автору, будет приятно, если их услышат миллионы. И мне действительно пофиг на авторские, хотя я примерно представляю, сколько эти композиторы заколачивают. Но ты должен согласиться. Без твоего согласия всё равно ничего не получится. И подписку дашь, я её к себе в сейф положу, чтобы у тебя соблазна не было всем рассказывать, кто ту или иную песню написал. Десяток в год я тебе обещаю, может, больше. Через пару лет миньон на «Мелодии» выпустишь, ещё через годик – нормальную пластинку. Хотя, думаю, можно и через кассеты распространять, я фуфло гнать не будут. Ну что, Сав, решайся. Или твой портвейн откроем и будем тебе память стирать?

Я сыграл проигрыш и негромко пропел: «Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе видна…»

Разумеется, после такой коды Сава решился – не мог не решиться. Я прислушался к себе – моя совесть молчала, никаких укоров от неё не было. Воровать песни, которые будут написаны через много лет, было легко –в этом деле главное не переусердствовать и сосредоточиться на всяких любовных шлягерах с простенькой мелодией, которую легко сыграть на гитаре, и ещё легче – запомнить. Дискотечные хиты нулевых и девяностых тоже подойдут, а если привлечь какого-нибудь поэта – у меня были подопечные в Москве, – то в моем распоряжении оказывались дискографии музыкантов со всего мира. Конечно, что-то из этого не взлетит, потому что всякому овощу своё время, но что-то обязательно понравится слушателям из 1972 года.

Мечта Савы исполнится, он прославится, в какой-то момент перерастет «Смеричку» – и я с чистым сердцем перетащу его в столицу СССР, чтобы он пел мои песни и иногда рассказывал о настроениях, которые царят в среде музыкантов. Вербовать его было не нужно – он и так уже продался с потрохами, хотя пока и не понимал этого. А вот моя совесть реагировала на это однозначно – ей не нравилось, что я так использовал приятеля. Но я был готов пообещать ей, что не сделаю с Савой ничего плохого, одно хорошее – и она согласилась с моими доводами.

Оставалась ещё Татьяна, которая каким-то образом узнала мой адрес в Сумах и зачем-то решила приехать самолично. Я очень надеялся, что эту идею ей подсказал не Высоцкий, которому могло не понравиться, что я сплю с его женщинами, и он тоже заявится в сонные Сумы бить моё лицо. Но и тут я надеялся отползти разговорами – например, пообещать ему, что ни в коем случае не трону Марину Влади. Всё равно она была не в моём вкусе.

[1] «Вечера на хуторе близ Диканьки», фильм Александра Роу 1961 года. А вот цитата из гоголевской «Ночи перед Рождеством»:

«Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот. В это время вареник выплеснул из миски, шлепнул в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова. На себя только принимал он труд жевать и проглатывать».

[2] Чепак Трофим Павлович – реальный персонаж, в годы войны служил под началом полковника Старинова. В Сумах он действительно просидел очень долго, но полковник Петров сменил его не в июне, а в феврале 1972 года. Его дальнейшая судьба нигде не указана, но есть данные, что он прожил до 1998 года и умер, когда ему было 84.

[3] «Шизгара» – «She’s got it» из песни «Venus» группы The Shocking Blue, «Водки найду» – «What Can I Do» от Smokie, которую «Веселые ребята» перепели под названием «Нет, я не жду». Большинство каверов – это уже вторая половина 1970-х.