Текст книги "На эту и на ту набью тебе тату. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Алмазов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Для себя она уже легко нашла объяснение. Я не стал с ней спорить. Сам я понимал, что это никакой не искусственный интеллект. А что-то совсем другое.

Но Вике об этом знать необязательно.

– Спасибо, что сказал мне, – добавила девушка. – Я очень ценю это. И тебя. Теперь это и моя тайна тоже.

Я улыбнулся ей. Всё-таки угадал я с дамой сердца в этом мире. Вика – просто отличная девушка. Совсем не чета Сони, прошлой любви Артёма. Уверен, та бы уже умудрилась устроить новый скандал. Мол почему я всё это время скрывал монокль, и мол использовал его для знакомства с другими… Или что там Соня себе в прошлый раз придумала.

* * *

Я закончил с уборкой мастерской, и вечер решил посвятить Вике. Всё-таки девушка сегодня многое узнала, и не стоило оставлять её одну. Да и в принципе, провести время с ней в качестве отдыха было хорошей идеей.

Тем более что приятных поводов накопилось много. Моё закрытие сессии, переезд в новое помещение, окончательная победа над Дороховым.

Прогулку нашу мы начали с посещения пирсера в салоне «Любовь и красота». Вика давно хотела себе ещё один прокол в ухе, а я такими навыками пока что не обладал.

В обозримом будущем такие планы были, но точно не в числе ближайших.

Мастером по пирсингу оказалась молодая девушка. Аккуратная, норовистая, быстрая. Наблюдать за её работой было приятно.

Я не удержался и задал ей несколько вопросов. Про то, как долго этому обучаться. Про стерилизацию инструмента. Про заживление. Про то, отчего иглу берут полую, а не обычную. Девушка отвечала охотно, видя неподдельный интерес.

Пирсинг по сути был такой же работой с телом, как и татуировка. Правда, новые проколы вряд ли могли дать свойства человеку.

Но в мастерской такая услуга могла бы быть полезной. Поэтому наблюдал я внимательно. Как мастер ставит точку маркером, выверяет угол.

Ремесло тонкое. Не терпит спешки и дрожащей руки.

Вика сделала себе дополнительный прокол на мочке уха, выслушала про рекомендации, и мы вышли на улицу.

– Я кстати пост новый сделала, – сообщила она мне. – Про новости «Лачуги Должника». Переезд на новый адрес, планы и прочее. И некоторые люди стали спрашивать, нет ли у нас вакансий.

– А вакансии есть, – задумчиво подметил я. – Например, нам пригодился бы администратор. А то неправильно, что ты СММ-специалист, а ещё и записями занимаешься.

Вика тут же уткнулась в телефон.

– Так надо тоже объявление дать, – заявила она. – Чтобы люди уже приходили. Чтобы к переезду кандидатуру уже найти, и действительно посадить кого-то на записи. Сейчас я…

Я ловко отобрал у неё телефон.

– Сейчас ты пойдёшь ужинать, – сказал я. – Хватит на сегодня работы, никуда твоё объявление не денется.

Девушка показала мне язык, но спорить не стала. Мы пошли в выбранный ею ресторанчик. Диковинное место, ресторан паназиатской кухни.

С заказом мне помогла Вика, я ни слова не понимал. Принесли нечто под названием «роллы», какой-то острый суп «том-ям» и ещё несколько невыговариваемых блюд.

К роллам принесли палочки, и началось мучение. Они просто отказывались меня слушаться!

– Дай покажу, – улыбнулась Вика. – Вот так держи. Один палец снизу, другой сверху.

Кое-как я приноровился. Художнику не привыкать к подобному.

– Любопытно, – признал я, распробовав. – Совсем не похоже на французскую кухню, к которой я привык.

Вика тут же удивлённо посмотрела на меня.

– Где ты успел привыкнуть к французской кухне? – спросила она.

В прошлой жизни, например…

– Да просто пробовал по случаю, – аккуратно ответил я.

А ведь когда-то, в иной жизни, я часто оказывался за одним столом с теми, чьи портреты писал. Знавал и устриц, и трюфели, и вина, что стоили крестьянской избы.

– Слушай, – сказала Вика, отставив палочки. – А мы ведь так и не были вместе у твоих родителей. И у моих тоже. Может, пора?

Я задумался.

В прошлой моей жизни знакомство с родителями невесты было делом нешуточным. Целым обрядом. Письма, визиты, благословение. Разговор с отцом невесты с глазу на глаз.

Вика ещё не моя невеста, но вообще-то дело это серьёзное.

– Знаешь, как это бывало в старину? – сказал я. – Полагалось просить руки. Явиться к отцу девицы. Назвать своё имя, чин и состояние. И ждать ответа, замерев. Страшнее иной дуэли.

Вика мелодично рассмеялась.

– Ну сейчас-то всё не так строго, – сказала она. – Просто ужин с родителями, мои были бы рады с тобой познакомиться.

Думаю, и мои, точнее родители Артёма, будут не против.

– Тогда я поддерживаю эту идею, – сказал я.

Мы обсудили детали, а потом разговор перешёл в другое русло. Болтали обо всём на свете, и я снова радовался, как же легко с этой девушкой.

А вот «Том-Ям» мне совсем не понравился.

После ужина я проводил Вику до дома. Она предложила зайти к ней выпить кофе, но ужином я уже был сыт. Поэтому от этого отказался, и отправился домой.

* * *

Утро следующего дня началось у меня с посещения колледжа. Надо было получить направление на практику и ещё кое-какие бумаги.

Добрался до секретарши, обозначил проблему.

– Тут ошибка у вас оказалась, – сообщила женщина. – Вам указали другие даты практики, как для очного студента.

– Можно ли это переделать? – уточнил я.

– Переделать-то можно, – вздохнула секретарша, перебирая бумаги. – Да только не в этом одном беда, Артём Сергеевич. Я тут глубже копнула, пока ваше дело подняла.

Она глянула на меня поверх очков.

– Вас по документам очником провели, – сообщила она. – Экстерном, на второй курс, но на очное обучение.

Очень интересный поворот.

– Как такое возможно? – удивился я.

– Я понятия не имею, – вздохнула секретарша. – Но исправить всё это дело небыстрое.

Положение было нелепое до крайности. Но и опасное. Ведь случись проверка, меня могут и отчислить. Как очного студента, который не посещает практику.

– Понятно, – сказал я ровно. – Морозов на месте?

– На месте. Да только он нынче не в духе. С утра ревизия какая-то…

– Ничего, дело срочное, так что обсужу с ним, – ответил я.

Постучался и отправился в кабинет к Игорю Алексеевичу.

– Артём, доброе утро, – увидев меня, поздоровался он. – Опять что стряслось?

– Стряслось, Игорь Алексеевич, – не стал я ходить вокруг да около. – Проблема с моим обучением.

Я кратко изложил ему суть проблемы, и он помрачнел.

– Ну вот как так вообще могли сделать, – нахмурился он. – Это же теперь старые приказы аннулировать, новые составлять, да ещё и задним числом. А у меня сейчас других проблем полно…

– Я понимаю вас, – спокойно ответил я. – Но иначе просто не решить эту ситуацию. Я нашёл место практики, и мне нужно предоставить туда документы.

Морозов задумчиво потёр виски.

– Давай так, – наконец, сказал он. – Я сделаю тебе временный допуск на практику, направление со своим личным письмом. А все документы переоформлю чуть позже. Тебе же до нового учебного года это не принципиально?

– Нет, – покачал я головой. – Хорошо, давайте сделаем так.

Игорь Алексеевич составил все нужные бумаги, и я покинул его кабинет.

Пришёл решать одну проблему – и вскрылась другая. Бывает же.

* * *

После колледжа я пришёл в мастерскую и почти сразу пришёл и клиент.

Сам он, как оказалось, был тату-мастером. Только из другого города, из Самары. Приехал в Саратов навестить родителей. А заодно решил набить татуировку у меня.

– Слежу за твоими работами, – признался он. – Олег, будем знакомы. У тебя, по моему скромному мнению, лучшие работы в городе. Гравюрная манера твоя – это что-то. Сам понимаешь, как тяжело найти хорошего мастера, когда ты и сам мастер. Видишь все косяки других мастеров.

– Да, с этим я соглашусь, – кивнул я. – Это довольно-таки сложно.

Высокая оценка от другого тату-мастера была приятна. Признание от собрата по ремеслу ценится дороже всякой похвалы случайного человека. Свой хвалит не из учтивости, а по делу.

Разговор пошёл на равных. О техниках, о стилях, об инструменте.

– Как ты такой чёткости добиваешься? – спросил Олег. – В гравюре ведь чуть рука дрогнет, и всё насмарку.

– Рука набита, – пожал я плечами. – Какой бы ты хотел эскиз?

– О, это я уже давно идею придумал, – сообщил тот. – Но сам себе эскиз не рисовал, хотел чтобы ты изобразил, как умеешь. Я увлекаюсь масонством, и всем, что с этим связано. И хочу что-то, связанное с этим.

Интересный запрос. Впрочем, другие у меня редко бывали.

– А давай так, – предложил я, набрасывая одновременно эскиз. – Всевидящее Око в треугольнике. Но стилизуем под гравюру восемнадцатого века. Вокруг намёком колонны. И надпись на латыни «Ordo ab chao». Порядок из хаоса.

Олег даже присвистнул от восторга.

– Вот за этим я и пришёл именно к тебе, – заявил он. – Никто бы так не придумал из других мастеров.

Я надел монокль, попутно ответив на ожидаемый вопрос что да, мне так удобнее работать. И взялся за тату-машинку.

«Начертание активно».

Пока я работал, Олег продолжал рассказывать про свою студию и свои особенности работы. Заодно рассказал про их конкуренцию.

– У нас как, – жаловался Олег. – Чуть кто поднялся, остальные тут же грязью поливать. Зависть, она везде одна. Думаю, так в любой сфере.

– Везде одна, – согласился я, автоматически подумав и о Дорохове, и о Дроздове.

Через три часа татуировка была готова. Олег выбрал себе место предплечье, и вписалась она там отлично.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Анализ работы: композиция выверена, линии строги и чисты, символ Ока вписан в окружение без единой фальши. Эмоциональная точность высокая: замысел мастера и желание владельца слились в одно. Итог: зачтено».

«Образ рождён из хаоса линий. Беспорядок сведён к ясному строю. Намерение владельца чисто и твёрдо».

«Присвоено свойство: „Ясность мысли“. Татуировка помогает владельцу выстраивать связи и видеть стройность там, где иные различают лишь нагромождение. В минуту смятения собирает разум в единое русло, отделяя главное от лишнего».

«Распознано второе начало. Образ несёт не только порядок, но и волю к нему. Из хаоса родится не покой, но устремление».

«Присвоено особое свойство: „Собранность“. Татуировка поддерживает владельца в пору замешательства. В час, когда мысли разбегаются, возвращает сосредоточенность и твёрдость намерения. Дарует силу довести начатое до конца».

«Прогресс до следующего ранга: 4/50».

После татуировки Олег внимательно её рассмотрел и остался доволен. Мы обсудили способы ухода, Олег, как оказалось, всегда предпочитал советовать заживление через пелёнки.

Потом он расплатился, заодно обсудив со мной цены. Обменялся контактами и наказал непременно держать связь.

– Будешь в наших краях – звони, – сказал он на прощание. – Покажу город. И познакомлю кое с кем. У нас тоже мастера толковые есть.

– Договорились, – улыбнулся я.

Олег ушёл, а я принялся за уборку рабочего места.

* * *

После ухода Олега я отправился в редакцию к Панкратову. Мы договаривались, что сегодня я поговорю с его главным редактором.

Панкратов провёл меня к мужчине лет пятидесяти, который сидел за большим столом.

– Добрый день, – поздоровался со мной тот. – Ион Яковлевич Яковлев, главный редактор.

Чудное же у него имя, никогда такого не слышал.

– Артём Краснов, тату-мастер, – пожал я ему руку.

Он явно представлял меня себе как-то по-другому, но удивление быстро скрыл.

– И прекрасный знаток живописи, – добавил Панкратов за моей спиной. – Вы же читали ту статью.

– Да, шороху она наделала знатно, – хмыкнул тот. – И в связи с этим у меня к вам, Артём, есть предложение. Идите к нам внештатным автором, ведите колонку об искусстве. Раз в месяц. С гонораром, само собой.

Вот так в лоб сразу, необычно. Да и само предложение звучало довольно внезапным.

Но было лестным. Писать о живописи я мог много. Это была моя стихия, родная и понятная. Не то что аэрография или киберспортивные турниры, в которых я ничего не понимал.

Однако это дополнительные дела, проблемы, время. Стоит ли браться за это, когда вокруг множество других сфер, требующих моего внимания?

– Предложение неожиданное, – сказал я. – Дозвольте прежде расспросить, как вы это видите. Колонка раз в месяц, говорите. О чём писать прикажете? Или я могу сам выбирать тему?

Яковлев откинулся на спинку кресла, сложил пальцы домиком.

– Самостоятельно, – ответил он. – В разумных пределах, само собой. Живопись, скульптура, выставки, история искусства. Что душе угодно, лишь бы интересно и грамотно. Объёмом полосы полторы, тысячи три слов. Сдаёте к двадцатому числу, выходит в первом номере месяца.

– А правка? – спросил я. – Кто будет мою колонку вычитывать и поправлять?

– Я сам, – хмыкнул он. – Лично. Но, сдаётся мне, поправлять там придётся немного. Панкратов мне все уши прожужжал, как вы у него в статье ошибку с лессировкой выловили. Автор-то наш краснел потом.

Вот оно как.

– Правлю я сам строго, – заметил я. – И прошу, чтобы мне сообщали о правках дополнительно. Слово об искусстве должно быть точным.

– По рукам, – кивнул Яковлев. – Согласовываю с вами всё перед набором. Слово редактора.

Я помолчал, обдумывая. Дело прибавляло хлопот, это верно. Но было в нём и иное. Возможность говорить о том, что я знал и любил всем сердцем. Сеять понимание там, где прежде была пустота да невежество.

– Тогда договорились, – кивнул я.

Мы обсудили детали, и я покинул кабинет Иона Яковлевича.

– Поздравляю, Артём, – сказал мне в коридоре Панкратов. – Это большой шаг вперёд. Кстати, слышал про Лукина?

– А что с ним? – удивился я.

– Уволили его из его газеты, – шёпотом ответил Панкратов. – И ни в одной приличной редакции города больше не будет. На него накопали целую гору заказных статей. Репутацию ему это подкосило начисто.

Я не удивлён. Тот, кто торгует словом без совести, рано или поздно остаётся ни с чем. Ибо доверие – это товар, который не купишь обратно, единожды продав.

– Справедливо, – сказал я.

– Более чем, – согласился Панкратов.

Мы ещё немного поговорили, а потом я отправился назад в свою мастерскую.

* * *

Я вышел из редакции, и мне неожиданно позвонил не кто иной, как Верещагин.

Ничего не слышал о нём с тех пор, как у нас прошло то самое пари. Тогда Аристарх выяснил, что вместо подлинной картины ему продали копию, и отправился разбираться с этим.

Больше я его не видел и не слышал. Впрочем, мне оно было и не надо, его брошь по-прежнему была у меня, выручая в сложных ситуациях.

Например, она выручила меня в суде.

– Добрый день, Аристарх Павлович, – взял я трубку. – Внимательно слушаю вас.

– Здравствуй, Артём, – отозвался тот. – Я кое-что узнал, и думаю, тебе это тоже было бы интересно. Приглашаю вечером подъехать ко мне в гости.

– Могу поинтересоваться, по какому именно вопросу? – уточнил я.

– Я узнал, кто автор моей броши, – помедлив, сообщил Верещагин. – И вашего монокля.

Интересный поворот!

От автора: я сделал классный эскиз для татуировки Олега, но почему-то он отказывается прикрепляться. Поэтому он будет в дополнительных материалах.

И раз уж у меня тут сноска от автора, напоминаю, что я очень рад, что вы меня читаете!

Глава 8

Ведь так не бывает на свете, Чтоб были потеряны дети!

Я немного помолчал, обдумывая то, что только что услышал. Автор броши и монокля найден. Немыслимо!

– И вы решили сразу же сообщить эту информацию мне? – недоверчиво спросил я. – Как-то странно и благородно.

– У меня есть скрытый смысл, – ответил Верещагин. – Но всё это я хотел бы обсудить с вами лично. Так вы подъедете?

Любопытство во мне присутствовало всегда, так что тут даже вопроса такого не стояло.

– В семь вечера буду, – отозвался я. – До встречи.

Положил трубку, задумчиво посмотрел на проезжающие мимо машины. Тайна монокля и броши окажется чуть открыта. И это будоражило.

* * *

К семи вечера я подъехал на такси к особняку Верещагина. Как обычно, дворецкий встретил меня и проводил в кабинет Верещагина.

– Садись, Артём, – Верещагин указал на глубокое кресло. – Чаю? Или, может, чего покрепче?

– Нет, благодарю, – покачал я головой. – Давайте уже перейдём к делу.

– Как всегда уважаю твой подход, – хмыкнул он. – После той истории с поддельной картиной я, признаться, не находил себе места. Меня обвели вокруг пальца, как мальчишку, а я ведь полвека в этом деле. И знаешь, что меня выручило тогда?

– Нет, – пожал я плечами.

– Моё собственное расследование, – важно заявил Верещагин. – Я отдал тебе семейную реликвию, я разочаровался в своей картине. А потом решил узнать, а откуда вообще взялась брошь и монокль.

Странно, что до этого ему не приходило в голову это расследовать.

Верещагин поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда папку с бумагами.

– Я поднял свои связи, – продолжил он. – И вышел вот на что.

Он положил передо мной лист, копию старого документа.

– Это опись имущества одного петербургского антиквара. Конец девятнадцатого века, – пояснил Верещагин. – Смотри сюда.

Я склонился над листом. «Линза в оправе чёрнаго металла. Заколка серебряная съ камнемъ. Изделія Цеха. Не продавать. Возврату не подлежатъ».

Я перечитал ещё раз. «Линза». «Заколка». Монокль и брошь, это точно.

– Видишь? – спросил Верещагин. – «Изделия Цеха». И эта пометка «не продавать, возврату не подлежат».

Я молчал, разглядывая строки. В прошлой моей жизни я не раз видел, как составляли подобные описи.

– Что за Цех? – спросил я.

Верещагин откинулся в кресле, и пару секунд помолчал.

– Вот тут начинается самое интересное, – сказал он. – Цех – это закрытое общество. Братство ремесленников, передававших свои секреты из поколения в поколение. Но не простые. Они верили в нечто… особенное.

Он взял другой лист и зачитал:

– «Истинный мастер не просто режет по кости и плавит серебро. Он вкладывает в вещь намерение. И вещь эта служит владельцу не только телом, но и духом».

Верещагин опустил бумагу и посмотрел на меня.

– Для девятнадцатого века слова странные, – сказал он. – Я бы счёл их пустой романтикой. Однако…что-то же в моей броши было. И в твоём монокле, я уверен. Иначе ты бы так за него не держался.

Я молчал. Намерение, вложенное в вещь. Это ровно то, что делала Система. Она оценивала моё намерение, и наделяла татуировку свойством. И если те давние мастера понимали это уже тогда…

Это огромное знание, и это большой шаг к разгадке всего этого.

– Есть ещё кое-что, – сказал Верещагин. – В записях Цеха упоминается некий Первомастер. Имя его никому не известно. Говорят, он первым постиг то, о чём я тебе читал. Что любая вещь, сделанная с истинным намерением, может нести в себе отпечаток души создателя. И он научился этот отпечаток закреплять. Превращать ремесло в силу.

Я слушал, не перебивая. Получается, в этом мире тоже существовала некая магия? Просто работала она по-другому?

Но что же случилось потом?

– Перед смертью Первомастер создал несколько артефактов, – продолжал Верещагин. – Вложил в каждый из них часть своего дара. Их назвали Осколками. И считалось, что, собранные вместе, они открывают… полное знание.

– Какое знание? – спросил я.

– А вот этого я не знаю, – развёл руками Верещагин. – В бумагах этого не сказано. Но перечень предметов есть.

Он снова заглянул в опись.

– «Линза». «Заколка». И ещё несколько наименований. «Перстень». «Игла». «Зерцало». И что-то ещё.

Сколько же их, этих осколков? И где они теперь? В чьих-нибудь коллекциях, в антикварных лавках. И никто не знает, что держит в руках.

– Ученики Первомастера основали Цех, – сказал Верещагин. – Хранили Осколки, изучали их. И этот Цех существовал столетиями. Однако со временем выродился.

– Почему? – спросил я.

– Никто не знает, – ответил Аристарх Павлович. – Так или иначе, потомки Цеха перестали понимать, зачем хранят всё это. И Цех превратился в клуб коллекционеров. Они уже не верили в силу предметов.

Мёртвые вещи в руках тех, кто забыл, что они живые. Печальная судьба для столь великого замысла.

– А теперь, Артём, главное, – Верещагин подался вперёд. – Цех ещё существует.

Я приподнял бровь.

– Самое неожиданное, что я выяснил, – сказал он. – В Казани живёт человек, который называет себя хранителем Цеха. Старик, антиквар. Последний, кто помнит традицию, или один из последних. Сам я с ним не говорил, но мой знакомый коллекционер подтвердил, старик существует, он реален. И знает о предметах куда больше, чем готов рассказывать первому встречному.

Я молчал, обдумывая услышанное. Не спешил сразу же верить Верещагину. Уж больно гладко всё складывалось. Слишком охотно человек, с которым мы виделись от силы пару раз, делился со мной находками, своими догадками.

Просто так таким не делятся. И мне стоило понять, в чём интерес Аристарха Павловича.

Я опустил руку в карман пиджака и коснулся пальцами броши. Одновременно взял монокль.

«Анализ слабых звеньев».

Верещагин не лгал. Это я увидел сразу, намерения его были чисты. Он действительно хотел того, о чём говорил. Но всё было не просто так.

Кроме того, мне подсветилась одна из бумаг. Верещагин показал мне не всё. Что-то он придерживал. То ли не доверял до конца, то ли вёл свою игру. Это стоило держать в уме.

Я убрал руку из кармана.

– И чего же вы хотите от меня, Аристарх Павлович? – прямо спросил я. – Вы ведь не просто так всё это рассказываете. Не из любви к просвещению.

Верещагин усмехнулся.

– А ты прозорлив, – сказал он. – Что ж, изволь, скажу как есть. В тех бумагах, что я нашёл, упомянут ещё один артефакт. Перстень. И след его ведёт в Казань, к этому самому хранителю. Я хочу заполучить этот предмет в свою коллекцию.

– Так купите, – сказал я. – Вы человек небедный.

– В том-то и беда, что не продаётся, – вздохнул он. – Хранитель Цеха не торгует Осколками. Чтобы он вообще стал говорить о таких вещах, нужен особый человек. Носитель. Тот, у кого есть действующий артефакт. Тот, кого Цех признает за своего. А это ты, Артём, с моноклем и брошью. Ты ключ, который откроет мне дверь к старику.

Всё встало на свои места. Я был нужен Верещагину как пропуск. Лишившись из-за нашего пари своей броши, он потерял доступ к другим артефактам.

Мне самому хотелось узнать правду о монокле. Это было очень важно для меня.

– Я поделюсь с тобой всем, что знаю, – продолжал Верещагин. – А ты взамен поможешь мне получить доступ к старику и к тому предмету. По рукам?

Я задумался. Дело это было серьёзное, но и упускать такую возможность было нельзя.

– По рукам, – сказал я. – Но не в ближайшие дни. У меня сейчас переезд, открытие новой студии. И заказ по аэрографии, от которого не отвертеться. Дел невпроворот.

– Понимаю, – закивал Верещагин. – Я и не тороплю. Скажем… через две недели? Я возьму на себя связь с хранителем и дорогу. С тебя только твоё присутствие и твои артефакты.

– Через две недели, – согласился я.

Мы пожали руки, и я вышел из особняка Верещагина. Что ж, информацию надо обдумать.

* * *

Домой я вернулся часов в девять вечера. Налил себе чай, и сел за первую статью для своей собственной колонки.

Слово я дал, а слова своего я не нарушаю. К двадцатому числу колонка должна быть готова, и затягивать с ней не следовало.

Я долго думал, о чём писать. Тема должна быть мне близка и интересна для читателя. Перебрав десяток вариантов, я остановился на портрете. «Портрет как зеркало души: отчего сходство ещё не искусство».

Об этом я мог говорить бесконечно. Половину прошлой жизни провёл с кистью в руке перед чужими лицами.

Писать статью я решил от руки. Уже знал, что в этом мире многие предпочитали клавиатуру под пальцами, но только не я.

И мысли потекли рекой.

Я писал о том, что механическое сходство – это ещё не портрет. Что любой сейчас может сделать фотографию. Но будет ли это искусством? Нет. Искусство начинается там, где заканчивается простое отражение.

Портрет – это не копия лица, а разговор души с душой. Старые мастера умели видеть глубже стекла и зеркала. И что в наш век, когда всякий миг запечатлён и тут же забыт, особенно дорого умение остановиться и вглядеться.

Проработав над статьёй пару часов, я отправился спать.

* * *

Утром, едва я пришёл в мастерскую, мне позвонила Вика.

– Артём, ты только не злись, – начала она. – Но в комментариях опять началось.

– Что началось? – спросил я.

– Слухи, – выдохнула она. – Будто ты переезжаешь не просто так. Будто на старом месте у тебя были проблемы с проверкой. Что-то про СЭС, про Роспотребнадзор, что у тебя нашли нарушения, и поэтому ты якобы съезжаешь. Уже несколько человек спрашивают, правда ли это.

Я усмехнулся. Снова Дроздов, больше некому. Видно, новость о том, что я перебираюсь в бывшее помещение «Чернил судьбы», взбесила его не на шутку. И вот результат – мелкая, но злая пакость.

Ничего, видал я пакости и покруче. Так что на это даже внимание обращать не стоит.

– Какой сущий пустяк, – сказал я Вике. – Снова конкурент, который тратит слишком много времени на вымышленную борьбу с другими мастерами.

– Я знаю, – сказала Вика. – Но клиенты-то не знают. Двое уже хотят отменить запись.

Я задумался. Оставить без ответа нельзя, но и опускаться до перепалки тоже не годилось.

– Сделаем так, – сказал я. – Приезжай в новое помещение с камерой. И сними видео о причинах переезда. Что просто меняем место на более хорошее. Распиши все плюсы переезда. Заодно и покажешь новый салон.

– О, это хорошая идея! – оживилась Вика. – Заодно такой прогрев перед переездом будет, а потом ещё и акцию запустим! Отлично, договорились!

Ну а с Дроздовым я ещё разберусь. Спешить тут не к чему.

* * *

В десять утра в мастерскую пришли клиенты. Двое, женщина лет сорока пяти и девушка лет двадцати. В записи у меня было указано, что это мать и дочь, хотя между собой дамы были совершенно не похожи.

– Здравствуйте, – сказала женщина постарше. – Я Татьяна, а это Алиса. Мы хотели бы парную татуировку. При записи нам сказали, что вы такое делаете.

– Делаю, – кивнул я. – Расскажите, что именно вы хотите.

Они переглянулись и начали рассказывать.

Алиса оказалась приёмной дочерью Татьяны. Та взяла её из детского дома десять лет назад, когда девочке было всего десять.

– В детском доме с каждым годом всё меньше шансов, что тебя заберут, – сказала Алиса. – Маленьких разбирают охотнее. Грудничков, детей до года. А в десять лет ты постепенно понимаешь, что никому не нужен. И тут появилась мама.

– Муж ушёл от меня, когда понял, что я бесплодна, – добавила Татьяна. – А я мечтала о дочке… Целую операцию провела, чтобы мне Алиску дали!

– Я тогда ужасно себя вела, – призналась Алиса. – Думала, проверю её. Все ведь сначала хорошие, а потом возвращают назад. До меня двоих уже возвращали из той группы. А мама… она просто не сдавалась. Приходила и приходила.

– А потом забрала домой, – мягко сказала Татьяна. – Я просто была рядом. Каждый день. Пока однажды она сама не назвала меня мамой.

Они смотрели друг на друга с любовью. В жизни бы не подумал, что они не родные. Надо же, чего только не бывает на свете.

– Для меня мама настоящая, хоть и рожала меня другая женщина, – твёрдо добавила Алиса. – Она моя семья. Сейчас я в медицинский поступила, на педиатра учусь. Хочу детишек лечить. Тех самых, из больниц при детдомах. Чтобы они знали, о них кто-то заботится.

– Вся в меня, – с гордостью улыбнулась Татьяна. – Упрямая и добрая.

– Мы долго думали, что именно набить, – сказала Алиса. – Но так и не придумали. Поэтому пришли к вам. Говорят, вы умеете придумывать такое, что прямо в точку.

Я взялся за карандаш. История эта зацепила меня за живое, и образ родился сам собой.

– А давайте так, – сказал я. – Ключ и замок. Старинные, кованые. У вас, Татьяна, на запястье будет фигурный замок с узором. А у тебя, Алиса, тонкий ключ.

Быстро набросал эскиз.

– Замок ведь сам по себе бесполезен, – пояснил я. – Запертый, глухой, мёртвый. И ключ без замка будет просто железкой, которую некуда вставить. Но вместе… вместе они обретают смысл. Одно открывает другое.

Дамы почти одновременно кивали, и в эту секунду были максимально похожи.

– И сделаем вот что, – добавил я. – На бородке ключа и на личине замка сделаем один и тот же тонкий узор. Они выкованы одной рукой, друг для друга. Один комплект.

– Это… это именно оно, – сказала Татьяна. – Лучше и не скажешь.

– Мам, ну точно же про нас, – добавила Алиса.

Я улыбнулся и принялся за работу. Начал с Алисы, подготовил кожу, перевёл эскиз, надел монокль.

«Начертание активно».

И принялся за линии.

– Знаете, – сказала Алиса. – Я ведь долго не верила, что меня кто-то полюбит. В детдоме как… привыкаешь, что ты никому не нужна. Думаешь, что-то во мне не так, раз родная мать бросила. А Татьяна… она единственная, кто меня не предал.

Татьяна молча взяла её за свободную руку.

Я работал сосредоточенно, и линии ложились чисто.

Через несколько часов всё было готово.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Анализ работы: образ воплощён с глубоким пониманием связи между носителями. Линии чисты, замысел ясен, две части складываются в единое целое. Эмоциональная точность исключительно высока: намерение мастера слилось с истинным чувством носителей. Итог: зачтено».

«Присвоено свойство: „Нерушимая связь“. Носители ощущают поддержку друг друга даже на расстоянии. В час беды или сомнения каждый чувствует, что не одинок. Связь не зависит от уз крови – она рождена выбором и верностью».

«Прогресс до следующего ранга: 5/50».

Я обработал татуировки, наложил плёнку и подробно объяснил уход. Татьяна расплатилась, благодарила, и они ушли из мастерской.

Каких только историй не выслушали эти стены. И за каждой скрывалась человеческая жизнь.

* * *

Не успел я убраться в мастерской, как ко мне влетел Лёха.

– Артём! – выпалил он с порога. – Влад меня сегодня похвалил! Сказал, хорошо у меня выходит! Говорит, прогресс у меня быстрее, чем у многих, кто год уже занимается! Скоро уже буду твоим мастером!

Я улыбнулся. Хорошо, когда у человека горят глаза. Это половина успеха в любом ремесле.

– Молодец, – сказал я искренне. – Время есть?

– Есть, – с готовностью кивнул тот. – А что?

– Будем пробовать тренироваться на латексе, – сказал я. – Мы с Владом договорились, что большую часть практики тебе давать буду я. Так что давай, машинку в руки и вперёд.

– Так сразу? – растерялся Лёха. – А я думал, надо…

– Садись давай, – поторопил его я.

Лёха сел за стол, я подготовил ему «рабочее место ученика». Дал латексный лист, настроил машинку, подготовил пигмент. Перевёл простенький эскиз. Лёха взял машинку в руки, и я увидел, как у него дрожат от волнения руки.

– Не спеши, – сказал я. – Главное в нашем деле – это спокойная рука. Дрогнешь, линия поплывёт, и всё насмарку. Держи машинку под углом, вот так. Не дави сильно, кожа или латекс сами примут иглу, если глубина выставлена верно. Об этом тебе ещё Влад расскажет, пока я сам всё настроил.

Лёха повёл свою первую линию.

– Латекс жёстче кожи, – продолжил я. – Это нарочно так, для тренировки. Если научишься с ним работать, с живой кожей будет проще. Веди медленнее. Но слишком долго на одном месте не стой.