Текст книги "На эту и на ту набью тебе тату. Том 3 (СИ)"

Автор книги: Игорь Алмазов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Я усмехнулся. Ещё один канал рекламы.

– А за ней и Оля из регистратуры подтянулась, – продолжала Лена. – Эта уже посмелее, спрашивала открыто.

– Видишь, как бывает, – сказал я. – Люди боятся не татуировок. Они боятся непонятного. А когда видят, что за этим стоит смысл, страх уходит.

– В точку, – улыбнулась Лена. – Так что готовься. У меня уже не две, а считай, человек пять на примете, кто к тебе собирается. Так что скоро к тебе вся поликлиника потянется.

– Буду только рад, – усмехнулся я.

Лена кивнула, и мы попрощались. Я отправился в студию.

* * *

Первый клиент был записан на час дня. Записывался он через сообщество, и сегодня пришёл впервые.

Когда я добрался до студии, он уже ждал в зоне ожидания. В руках у него был карандаш и блокнот.

– Наш клиент глухонемой, – тихо сказала мне Марина. – Он не говорил об этом при записи. Это не проблема?

– Нет конечно, – покачал я головой.

Подошёл к мужчине. На вид ему было лет тридцать, одет в клетчатую рубашку и джинсы.

Он тут же мне протянул блокнот.

«Здравствуйте. Меня зовут Сергей. Я глухонемой. Умею читать по губам, если будете говорить медленно. Я очень хочу татуировку, и надеюсь, что это не проблема».

– Никакой проблемы, – медленно сказал я. – Меня зовут Артём. Проходите.

Сергей внимательно смотрел мне на губы, и действительно всё понял. Кивнул, и пошёл за мной к моему месту.

– Что бы вы хотели? – спросил я.

Сергей принялся писать. Конечно, такой способ общения занимал больше времени, но это было не страшно.

«Я люблю музыку, хоть это и может показаться странным. Я не слышу звуков. Но я чувствую вибрацию. Для меня музыка – это колебания воздуха, которые проходят через кожу. Когда я кладу ладонь на колонку или прижимаюсь к корпусу пианино, я чувствую, как звук идёт сквозь меня. Это самое прекрасное, что я знаю. Я хочу татуировку, которая это выразит».

Я прочитал, потом перечитал ещё раз. И задумался.

Это был сложный запрос. Может быть, самый сложный из всех. Изобразить то, чего человек никогда не слышал, но что он чувствует всем телом. Не нарисовать музыку, а нарисовать ощущение музыки. Это и правда сложно.

Я закрыл глаза на несколько секунд. А потом взял карандаш и альбом.

Нотный стан. Пять линий, как обычно. Но ноты – это волны. Круги, расходящиеся в стороны. Каждая нота – это вибрация, которая расходится по телу.

Сергей взял альбом в руки. Долго смотрел на рисунок. Затем снова взял свой блокнот.

«Да. Именно это. Вы поняли меня как никто другой».

– Тогда давайте начнём, – сказал я.

Подготовил рабочее место, перевёл эскиз, надел монокль.

«Начертание активно».

Я работал над этой татуировкой особенно бережно. Сергей не мог сказать мне, больно ему или нет, не мог попросить передохнуть. Поэтому я то и дело заглядывал ему в лицо. А он поднимал вверх большой палец, что означало, что всё хорошо.

Удивительно, но работать в полной тишине, без привычной болтовни клиента, оказалось по-своему сосредоточенно. Сергей не отвлекал меня вопросами, не ёрзал. Он просто смотрел на то, как я делаю татуировку.

Я думал о том, как несправедливо устроен мир. Человек, лишённый слуха, любил музыку сильнее многих из тех, кто слышит её каждый день и не замечает. Он ловил её кожей, и наслаждался ею. Это было что-то настоящее.

Я постарался вложить это понимание в каждую линию.

Линии ложились ровно, татуировку удалось сделать за два часа.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Образ исполнен в редкой чуткости. Мастер сумел выразить то, что лежит за пределами слуха, суть звука, его дрожь и движение. Музыка, переданная не уху, но телу, обрела зримую форму».

«Распознана природа намерения. Образ создан из глубокого сопереживания. Мастер увидел мир глазами того, кто слышит иначе, и не пожалел для него ни сердца, ни мастерства».

«Присвоено свойство: „Музыка тишины“. Владелец острее чувствует ритм мира вокруг себя – биение сердца, дыхание, шаги, пульс города и человеческой речи. Даже в полной тишине он слышит больше, чем другие. Это свойство дарует ему покой и нерушимую связь с живым миром».

«Прогресс до следующего ранга: 12/50».

Сергей подошёл к зеркалу. Долго рассматривал волны на своём запястье.

Затем написал что-то в блокноте, и вырвал этот листок. Он хотел, чтобы тот остался у меня.

«Спасибо. Теперь у меня будет не только чувство музыки, но и её знак на коже. Я буду носить её всегда».

Я кивнул и улыбнулся.

Сергей расплатился у стойки, и ушёл.

– Какая красивая история, – сказала мне Вика. – Наверное, самая трогательная за всё существование студии.

И я был с ней согласен.

* * *

После ухода Сергея я принял ещё одну клиентку. На этот раз без начертания. А затем отправился в автомастерскую.

Сегодня нам с Денисом и Димой предстояло завершить аэрографию. Иронично, что за это время они неплохо сдружились. Знаев уже распорядился перевести Диму окончательно в эту мастерскую. Потому что вдвоём парни прекрасно справлялись с задачей.

Машина Соколовского-младшего стояла во всём своём великолепии. Чёрный кузов, по которому расхаживал ухмыляющийся Шут, окружённый игральными картами и языками пламени.

Дима с Денисом колдовали над последним слоем лака, а я любовался результатом.

– Ну всё, почти готово, – Дима отступил на шаг. – Лаку только высохнуть осталось, и может забирать.

– Красота, – согласился Денис. – Артём, эскиз вообще пушка. Думаю, теперь и другие заказы пойдут похожие.

– И Знаев на это и рассчитывает, – хмыкнул Дима.

Я подошёл ближе, окончательно проверяя равномерность слоёв краски. Привычным жестом достал монокль и надел, сам не зная зачем.

И застыл.

«Внимание. Зафиксирована передача начертания на неживой объект».

Я моргнул, не веря своим глазам. Строка не исчезала.

«Объект: транспортное средство. Владелец: Алексей Львович Соколовский».

«Свойство: „Дорога без препятствий“. Эффект: владелец машины интуитивно выбирает более безопасный маршрут, избегает аварийных ситуаций, реже попадает в пробки. Срок действия: пока рисунок сохраняет целостность».

Система только что впервые присвоила свойство неживому объекту. С чего бы это вообще?

Глава 16

Аэропорт! Стою у трапа самолета

Такое я наблюдал впервые. Система только что присвоила свойство неживому объекту. Машине.

Она вообще не переставала удивлять меня эти дни.

Я стоял перед машиной, разглядывал ухмыляющегося Шута на чёрном лаке, и никак не мог уложить это в голове. За всё время работы в этом мире я делал десятки татуировок, и начертание всегда ложилось на человека. На живую кожу.

Писал портрет, рисовал эскизы, наброски на бумаге. Сделал два полноценных граффити на стенах. И там никаких свойств присвоено не было.

А тут машина. И всё же свойство появилось.

Дима с Денисом уже отошли к другому концу мастерской, о чём-то переговаривались. На меня никто не смотрел. Что ж, самое время задать вопрос моноклю. Я соблюдал большую осторожность в своих разговорах с моноклем, чтобы никто этого не слышал.

– Почему свойство присвоилось машине? – спросил я. – Я делал портрет Ларисы Петровны, делал граффити на стене. И там ты ничего подобного не делала. И даже говорила мне, что свойство можно присвоить только начертанию на коже.

Ответ пришёл не сразу. Система словно и правда что-то анализировала.

'Анализ завершён. Для присвоения свойства неживому объекту требуется совпадение трёх условий.

Первое. Работа выполнена с использованием артефакта. В работе с аэрографом носитель надевал монокль'.

Так, это правда. Пару раз я действительно надевал его, просто по привычке. Даже не заметил это за собой, пока система не сказала об этом сейчас.

'Второе. Объект имеет владельца с сильным намерением, которое совпадает с образом.

Третье. Работа является завершённой и неделимой композицией, а не фоном или декором.

Портрет Ларисы Петровны: второе условие не выполнено. Владелец не имеет намерения, связанного с образом.

Граффити на стене: третье условие не выполнено. Стена является частью здания, а не самостоятельным объектом.

Машина Соколовского-младшего: все три условия выполнены'.

Я перечитал дважды. Вот значит как.

Владелец, Алексей Соколовский, вложил в идею Шута своё намерение – дерзость, азарт, вызов дороге.

– Но ты напрямую мне говорила, что начертания возможно только на коже, – напомнил я. – И не было никаких условий.

«Этот навык стал доступен благодаря текущему рангу».

Это был любимый ответ моей Системы. Если что-то шло не по её задумке, то она всегда объясняла это текущим рангом. Или он слишком низкий, чтобы что-то узнать. Или уже высокий, и открыты дополнительные возможности.

Что ж, это открытие в любом случае многое меняло. Теперь я знал, что могу наносить начертания не только на кожу. Но условия для этого были весьма строгие. Работа с моноклем, живое намерение владельца, законченная композиция. Три ключа, и все условия должны были быть соблюдены.

Не массовое присвоение свойств всем рисункам подряд. Редкая, почти случайная возможность. И, пожалуй, это к лучшему. Не хватало ещё, чтобы каждая расписанная вывеска начинала творить чудеса.

Я убрал монокль в футляр, и тут за спиной послышались размеренные шаги и постукивание трости.

* * *

В мастерскую вошёл Соколовский-старший.

Его можно было узнать, даже не поворачиваясь. Он был в дорогом костюме, и зашёл вальяжно и неторопливо. Провёл ладонью по машине, рассматривая результат.

За ним стоял Знаев. Как я заметил, Знаев вообще довольно трепетно относился к этому клиенту. Хотя по имеющимся у меня данным Соколовский был всего лишь известным искусствоведом.

Но такие люди как Знаев не стали бы так распинаться перед искусствоведом, это я знал точно.

– Прекрасная работа, Артём Сергеевич, – сказал Соколовский. – Мой сын будет доволен. А вы, я слышал, скоро покидаете Саратов?

Резкий переход сразу к делу. И этот вопрос показывает слишком хорошую осведомлённость Соколовского.

– Ненадолго, – ответил я. – Мне нужно отлучиться в Казань по делам.

– Казань, – повторил он, и глаза его чуть прищурились. – Красивый город. Особенно в это время года. Только будьте осторожны. Там не все рады гостям.

Я молчал, ожидая продолжения. Не сомневался, что Соколовский хочет сказать что-то ещё.

Соколовский оперся обеими руками на трость.

– И ещё, Артём Сергеевич, – добавил он. – Драгоценные вещи лучше не доверять Аристарху Павловичу. Он человек неглупый, но в некоторых вопросах слеп, как котёнок. И его слепота может стоить дорого. Вы должны это понимать как никто другой.

– Что вы имеете в виду? – прямо спросил я.

Он не ответил прямо. Лишь едва заметно улыбнулся.

– Просто наблюдение, – сказал он. – Этот дурак просто гоняется за редкими экземплярами. Вы должны понимать, что не всё должно попасть ему в руки. Хотя мне кажется, вы и так это понимаете.

Он явно знал куда больше, чем говорил. Не зря Соколовский сразу же показался мне непростым человеком. Я не могу его раскусить.

– Что вы… – начал я, но Соколовский уже развернулся.

– Хорошей дороги, Артём Сергеевич, – сказал он.

К нам подошёл Константин Знаев.

– Ну что, как вам автомобиль? – спросил он.

– Ребята заслужили премию за столь качественную и быструю работу, – отозвался Соколовский. – Мне всё нравится, а сын мой вообще в полном восторге. Пойдёмте к вам в кабинет.

Дима и Денис при словах «премия» переглянулись. Им было приятно.

Я же продолжал обдумывать слова Соколовского. Он знал о поездке, знал о Верещагине. Да кто знает, о чём он ещё мог уже знать.

И его слова… Это была смесь угрозы и предупреждения. И всё это мне сильно не нравилось.

Слишком много вопросов. И, как обычно, ни одного ответа.

Что ж, будем решать проблемы по порядку.

* * *

Вечером я собирал вещи для поездки. Снова перебирал вещи, которые достались мне в наследство от прежнего Артёма.

На самом деле я уже практически привык к его странной манере одеваться. Более того, все эти вещи на удивление хорошо подходили Артёму, подчёркивая его индивидуальность.

Но всё равно иногда с иронией думал, как бы отреагировал на эти вещи Игорь Ларин. Футболки с кричащими принтами, черепа, драконы. Джинсы с цепями. Кофта с капюшоном, на спине которой красовался оскаленный волк.

Прежний я, увидев всё это, точно бы решил, что человек этот душевнобольной. Как меняется взгляд на мир, когда попадаешь в другое время.

Я отобрал в поездку джинсы, пару футболок, запасные носки. Затем сложил альбом для набросков, несколько карандашей. Задумался, брать ли тату-машинку. Решил обойтись без неё, это слишком большой объём дополнительных вещей. Картриджи, пигменты, блок питания, расходники. Тащить всё это ради двух дней было неразумно.

Отдельно уложил монокль в футляр. Брошь опустил во внутренний карман. Вот без этого точно никуда. Это не вещи Артёма и не мои прихоти. Это часть меня.

Собрал рюкзак, после чего поужинал и отправился спать.

* * *

Утром пятницы я позавтракал, и отправился на практику. Рюкзак взял сразу с собой, домой я теперь попаду только в воскресенье.

Нина Петровна сегодня была выходная, Виталий тоже куда-то исчез, после истории с мазью он старательно избегал меня. Меня определили в отдел кадров, помогать с бумагами.

Довольно скучная работа для практиканта, но спорить я не стал.

Утро я провёл в компании двух женщин, Галины и Ольги. Мы разбирали старые личные дела, сортировали, подшивали. Работа скучная, но несложная. Я аккуратно раскладывал папки по алфавиту, а женщины негромко переговаривались.

Ольга, женщина лет тридцати пяти, вздохнула.

– Поссорились мы с Серёжей, – тихо сказала она Галине. – Уже неделю не разговариваем. Из-за какой-то ерунды, а вот поди ж ты.

– А что случилось-то? – спросила Галина.

– Да он всё время на работе, – сказала Ольга. – Приходит поздно, усталый весь. Я ему говорю «Ты совсем на меня внимания не обращаешь». А он мне «Я же для вас стараюсь, для тебя и детей». Ну слово за слово. Я и сказала, чтобы вообще не приходил, раз так. Он дверью хлопнул, теперь в гостиной спит. Молчим оба. Наверное, разлюбил.

Я слушал молча, подшивая очередную папку. История эта была мне до боли знакома. Придворные пары, которые годами жили в холодной войне, не умея сказать друг другу двух простых слов. Гордость, обида, усталость, и вот уже между ними возникает стена, которую очень тяжело сломать.

Отложил папку и повернулся к женщинам.

– Позвольте дать совет, Ольга, – сказал я спокойно. – Я, конечно, человек посторонний, и заранее прошу прощения, что услышал ваш разговор. Но мои слова могут вам помочь.

Женщины удивлённо переглянулись. До этого они не особо и обратили на меня внимание. Просто махнули рукой на папки и всё. А тут их явно поразило моё участие в разговоре.

– Говори, – кивнула Ольга.

– Он вас не разлюбил, – сказал я. – Он просто устал. А ваши слова о невнимании он услышал иначе, не «мне тебя не хватает», а «ты недостаточно хорош». И это его ранило, потому что он, судя по всему, старается из последних сил для вашей семьи.

Ольга удивлённо похлопала глазами.

– Попробуйте не требовать внимания, – продолжил я. – А дать ему покой. Просто встретьте вечером, налейте чаю и скажите «Я рада, что ты пришёл. Я скучала». Без упрёков, без «наконец-то». Он, скорее всего, сам всё поймёт. И ответит тем же. Людям порой нужно не выяснение отношений, а знак, что их ждут дома. Дом для любого мужчины должен быть уютной крепостью, а не местом, где осудят и накричат.

Ольга молчала, всё ещё хлопая глазами. Галина же смотрела на меня с явным интересом.

– А ты откуда такое знаешь, Артём? – спросила она. – Тебе-то сколько лет?

– Двадцать восемь, – ответил я. – Просто я много наблюдал за людьми.

Галина хмыкнула, но допытываться не стала.

– Я подумаю, спасибо, – наконец, сказала Ольга.

Я кивнул и вернулся к папкам. Не знаю, прислушается ли она в итоге к моему совету, но промолчать я не мог.

* * *

После практики я отправился на фехтование. Мне нравились тренировки, и я твёрдо решил ходить на них несколько раз в неделю.

Роман сегодня поставил меня в пару с незнакомым фехтовальщиком, жилистым мужчиной лет сорока, быстрым и по-настоящему агрессивным. Он атаковал без пауз, без передышки, пытаясь задавить одной скоростью. Уколы сыпались градом.

Я пропустил пару уколов, прежде чем смог прочитать его слабость. Он жил в одном ритме, атаковал непрерывно. Это было его силой, но также было и его ловушкой.

Чтобы победить, нужно было не защищаться, а сломать его темп.

Я резко сменил стойку. Из глухой защиты перешёл в атаку, шагнул ему навстречу, вместо того чтобы отступить, как он ждал. Два быстрых шага, обманное движение, и чистый укол в плечо.

Противник замер, удивлённо глядя на меня. Он не понял, что произошло.

Роман хлопнул в ладоши.

– Вот! – воскликнул он. – Вот это я и хотел увидеть. Победа за Артёмом.

Мужчина даже не стал пожимать мне руку после тренировки, развернулся и ушёл.

Не все спокойно принимают поражение.

Когда занятие закончилось, Роман снова подошёл ко мне.

– Артём, у меня к тебе предложение, – сказал он. – Через три недели в городе любительский турнир по HEMA. Ничего грандиозного, городской уровень. Но я вижу, как ты дерёшься. Ты нестандартный, непредсказуемый боец, и это твой главный козырь. Хочу заявить тебя от нашего клуба.

Турнир. Сколько ассоциаций с одним этим словом! А в данном случае это была ещё и проверка. Не только фехтовальных навыков, но и меня самого. Умею ли я не прятаться, а выходить и показывать себя.

Тут и думать нечего.

– Я согласен, – сказал я.

– Отлично! – Роман хлопнул меня по плечу. – Тогда со следующей тренировки начнём подготовку.

Я кивнул и отправился в студию.

* * *

В студии у меня сегодня была одна запись на татуировку.

Молодой человек лет двадцати восьми, представился Антоном. Худощавый, с внимательными глазами и обветренными руками. Он широко улыбнулся и пожал мне руку.

– Я повар, – сказал он, усаживаясь напротив меня. – Су-шеф в ресторане на Волжской. Хороший ресторан, известный. Но у меня есть мечта. Через месяц у меня отбор на телевидение. Большое кулинарное шоу, всероссийское. Со всей страны съезжаются повара, а в жюри сидят настоящие звёзды, шефы с именем. Победитель получает деньги на открытие своего ресторана.

– И вы хотите победить, – улыбнулся я.

– Хочу, – торопливо закивал Антон. – Не ради славы, а ради своего ресторана. Я о нём с восемнадцати лет мечтаю. Маленький, уютный, где я сам себе хозяин. Где готовлю то, что люблю, а не то, что велит меню. Три года откладываю каждую копейку, но на такое дело копить можно всю жизнь и не накопить. А это шоу – мой реальный шанс.

Мне нравилась история Антона. Человек знает, чего хочет, и сам к этому идёт.

– Расскажите про себя, – попросил я. – Откуда у вас эта любовь к кухне?

Антон усмехнулся.

– Смешно, но начинал я посудомойщиком, – признался он. – В захудалой столовой, сразу после школы. Ни связей, ни образования, ничего. Мыл тарелки и смотрел, как работают повара. А первый мой шеф, помню, глянул на меня и говорит «У тебя, парень, руки не оттуда растут. Иди тарелки мой, это твой потолок».

– И вы ушли? – спросил я.

– Нет, – он покачал головой. – Остался. Учился в колледже на повара, проходил много курсов, запоминал рецепты. Через год меня взяли помощником повара. Ещё через два года взяли поваром. А теперь я су-шеф в лучшем ресторане на Волжской. А тот шеф, между прочим, до сих пор в той же столовой работает.

Я улыбнулся. В голосе Антона прозвучала гордость за себя.

– А что за ресторан вы хотите открыть? – спросил я. – Каким вы его видите?

– Простым, – без раздумий ответил Антон. – Знаете, сейчас мода на вычурность. Пена, гели, капли соуса пинцетом на тарелку. А я хочу другое. Хочу, чтобы человек зашёл, сел, а ему принесли настоящую еду. Чтобы уходил сытый и довольный, и чтобы обязательно вернулся. Хочу кормить Саратов.

Я взял альбом и задумался. Как можно выразить в эскизе всё то, что сказал Антон?

Огонь.

– Образ я придумал, – сказал я. – Огонь на внутренней стороне предплечья. Но не просто пламя. Это живой огонь очага, языки которого вытягиваются вверх и складываются в очертания горы.

– Горы? – удивлённо переспросил Антон.

– Вершины, – кивнул я. – А наверху крохотная фигура человека. В искрах, что разлетаются от огня, спрятаны крохотные детали, ваши инструменты. Незаметные для чужого глаза, только для вас.

Я рисовал и объяснял каждую деталь. Маленький человек упрямо шёл вверх по её склону.

– Огонь – это ваше ремесло, – объяснил я. – Гора – ваш путь. А тот, кто идёт по склону, это вы.

Я развернул к нему эскиз.

И Антон сразу же кивнул.

– Мне нравится, – сказал он. – Хорошо передаёт то, что я ощущаю.

Я кивнул. Подготовил кожу, перевёл эскиз, надел монокль.

«Начертание активно».

Пока я работал, Антон рассказывал о том, как готовится к шоу. Как придумывает, какие рецепты готовить. Чем всех удивить.

Линии ложились ровно, работу я сделал достаточно быстро, за три часа.

«Начертание завершено».

«Оценка: Отлично».

«Образ несёт в себе устремление, что закалялось в трудах и не согнулось под ударами судьбы. Мастер сумел придать зримую форму пути – от низа к вершине, от испытания к торжеству. Дорога наверх обрела своё место».

«Распознана природа намерения. Образ создан из веры в честное ремесло и упорство, что преодолевает любые преграды. Мастер вложил в него собственное понимание того, что значит подниматься, не предавая себя».

«Присвоено свойство: „Пламя мастера“. Владелец сохраняет ясность ума, спокойствие и твёрдость руки в минуты сильнейшего напряжения. Чем выше давление, тем собраннее он становится. Образ дарует ему уверенность в себе и напоминает, что всё, чего он достиг, добыто собственным трудом».

«Прогресс до следующего ранга: 13/50».

Антон поднялся, подошёл к зеркалу. Долго рассматривал свою татуировку.

– Спасибо, – сказал он, обернувшись ко мне. – Теперь я точно смогу победить в этом шоу.

– Буду за вас болеть, – кивнул я. – А когда откроете свой ресторан – обязательно к вам приду.

– Замётано, – широко улыбнулся Антон. – Первый столик ваш.

Он расплатился у Марины и ушёл. Хороший клиент, и история в самом деле замечательная.

* * *

Перед отъездом я собрал всех на небольшое собрание.

На выходные студия закрывалась, но работа не должна была останавливаться. Я обвёл взглядом Лёху, Марину, Вику.

– Лёха, – начал я. – Ты продолжаешь тренироваться на латексе. Влад сказал, экзамен у тебя на следующей неделе. Не подведи меня.

– Не подведу, – серьёзно кивнул Лёха.

– Марина, если будут звонки, объясняй, что студия открывается в понедельник, – продолжил раздавать указания я. – Никого не теряем, всех записываем.

– Не переживай, всё будет, – кивнула девушка.

– Вика, ты и сама всё знаешь, – улыбнулся я девушке. – Контент пусть выходит, у вас с Мариной хорошо получается.

Я уже совершенно перестал понимать суть вещей, которыми они занимались. Какие-то постоянные танцы, тренды. Главное, что я в этом не участвовал, а люди шли.

– Всё будет, – отозвалась Вика.

Потом Лёха и Марина разошлись, и я попрощался с Викой наедине.

А в семь вечера к студии подъехал чёрный автомобиль Верещагина.

Аристарх Павлович сидел на заднем сиденье. Я попрощался с командой, закинул рюкзак на плечи и сел рядом с ним.

– К аэропорту, – коротко распорядился он водителю.

Машина плавно тронулась.

* * *

Аэропорт я видел впервые в жизни. Артём наверняка видел, но в памяти ничего об этом не всплыло.

И я был поражён.

Огромные стеклянные стены, за которыми открывалось лётное поле. Табло с бегущими строками, где непрерывно менялись цифры и названия городов. Голос диктора, который объявлял рейсы. Сотни людей с чемоданами.

Я невольно замедлил шаг, разглядывая всё вокруг.

В прошлой жизни путешествие было делом долгим. От столицы до соседней губернии нужно было ехать сутки, а то и двое в карете, с остановками на постоялых дворах. Человек за всю жизнь мог не выбраться дальше родного края.

И магия не слишком-то помогала в этом вопросе.

А здесь люди пересекали страну за несколько часов. Я смотрел на табло, и там были десятки направлений.

Удивительный мир. Он не переставал меня изумлять.

Мы прошли регистрацию. Сотрудница попросила поставить сумку на ленту, и я помедлил мгновение, прежде чем разобрался, как это делать.

Затем мы прошли к зоне посадки.

Оставался последний рубеж, проверка паспортов перед посадкой. Верещагин прошёл первым, и это не заняло больше минуты. Я шагнул следом и подал свой паспорт.

Сотрудница за стойкой взяла его, раскрыла. Что-то посмотрела, и нахмурилась.

– Прошу прощения, – сказала она мне. – Вам придётся подождать в стороне, сейчас я позову старшего смены. Не волнуйтесь, это простая формальность.

А вообще-то звучит как-то, из-за чего можно начинать волноваться.

Глава 17

И приносят черную метку, черную метку – Мне!

Девушка за стойкой, которая рассматривала мой паспорт, сняла трубку телефона и сказала пару слов. Я отошёл в сторону, чтобы не задерживать очередь.

И вскоре к нам подошёл мужчина в форме. Видимо, это и есть старший смены. Мужчина лет сорока пяти, с усталым лицом и тёмными кругами под глазами.

– Добрый вечер, – спокойно поздоровался я с ним.

– Добрый, – он забрал у сотрудницы мой паспорт и принялся его изучать.

Сравнивал фотографию с лицом, листал другие страницы. Я молча ждал. Скрывать мне было нечего, Артём Краснов – это я. Ну, теперь я, но этого по паспорту точно не видно.

– Давно фотографировались? – спросил мужчина.

– Не помню точно, – честно ответил я. – Несколько лет назад.

Кто знает, когда там Артём получал паспорт.

– Внешность как будто бы изменилась, – он снова опустил глаза к паспорту. – Пластические операции делали? Причёску меняли, цвет волос?

– Никаких операций, – сказал я. – Просто привёл себя в порядок. Бросил курить, стал следить за здоровьем. Вот и вся перемена.

Я и не думал, что все эти незатейливые изменения образа жизни могут быть так сильно заметны по фотографиям. Впрочем, на фотографии в паспорте и сам Артём вышел не лучшим образом… Словно фотографировался в нетрезвом виде.

– Дата рождения? – спросил тем временем старший смены.

Да, на этих вопросах я вполне бы мог посыпаться. И опять-таки, сотрудники аэропорта в жизни бы не догадались, по какой причине.

Но информацию про Артёма Краснова я всё-таки заучил ещё в первые дни.

– Семнадцатое июля, – отозвался я. – Одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

– Адрес места регистрации? – спросил мужчина.

Адрес тоже я назвал легко. Заодно вспомнил, как первый раз добирался до дома. То ещё было приключение…

Он задал ещё пару вопросов.

– Понимаете, Артём Сергеевич, – сказал старший смены. – Работа у меня такая. И всякое бывает…

– Я понимаю, – кивнул я. – Но это и в самом деле мой паспорт. Однако я понимаю, что это ваша работа, поэтому делайте все проверки, которые только нужно.

Он посмотрел на меня с уважением. Ещё минут десять что-то проверял в компьютере, затем кивнул.

– Можете проходить, – сказал он мне. – Хорошего полёта!

– Спасибо за службу, – ответил я.

Он чуть удивлённо приподнял бровь, благодарности явно слышал нечасто, и кивнул.

Верещагин давно уже был в самолёте, и я поспешил вслед за ним.

* * *

Самолёт я увидел вблизи впервые. И он показался мне просто огромным. Я прошёл по крутому трапу, и оказался внутри.

Внутри оказалось довольно тесно. Узкий проход, ряды кресел, маленькие окошки. Верещагин уже сидел на своём месте, а мне досталось место у окна.

– Специально вам так взял, – сообщил Аристарх Павлович. – Вы же первый раз в жизни летите, как я понял. А там будет на что посмотреть.

Я опустился в кресло, с интересом наблюдая через окно за улицей. Взлетали другие самолёты, выглядело это красиво.

Когда все заняли свои места, перед нами вышла стюардесса, и начала рассказывать про ремни безопасности, кислородные маски и запасные выходы.

Потом загудели двигатели. Самолёт дёрнулся и покатился вперёд. Быстрее и быстрее. Гул перешёл в рёв, меня вдавило в спинку кресла, и вдруг толчок, и отрыв от земли.

Мы поднимались в небо.

Я посмотрел в иллюминатор. Вечер, так что видно было мало. Земля просто выглядела как множество мерцающих огней, которые всё отдалялись. А мы летели вперёд.

В моём мире так не путешествовал никто. Я снова вспомнил путешествия на каретах, или на санях зимой. Постоялые дворы с пресным чаем. И поездки, которые занимали по несколько дней.

Я вспомнил про магию в своём прежнем мире. Она была, но была далеко не у каждого.

Самой почитаемой считалась целительская магия. Ею владели лекари, хотя и далеко не все. Целители могли понять, что за заболевание перед ним, остановить кровь, срастить кости, убрать горячку. И таких Целителей берегли, богатые дома разве что не дрались за них.

Была стихийная магия. С её помощью работали там, где не хватало рук и лошадей. Заклинатель огня мог держать плавильную печь в жаре. Заклинатель воды умел осушить затопленную штольню или погнать её на мельничное колесо. Были те, кто чуял руду сквозь толщу камня.

На войне таких ценили особо, один сильный стихийник стоил роты солдат. Я видел однажды, как заклинатель ветра разогнал грозовую тучу над императорским смотром. Это было очень красивое зрелище.

Была предметная магия. Вот она была мне ближе всего, и её я знал хорошо. Такие люди вкладывали силу не в себя, а в своё дело. Кузнецы ковали запитанные магией клинки, ювелиры вкладывали силу в свои украшения. Были мастера по ткани, плащ их работы не промокал под ливнем и грел в лютый мороз.

Стоили такие вещи целых состояний, передавались по наследству.

Также существовала четвёртая магия, тёмная. Её толком никто не понимал, и о ней толком никто не говорил. Поговаривали о людях, что могли брать чужую силу, чужие годы и обращать в свою пользу. О ведунах, что читали по крови и наводили порчу. Я таких не встречал.

Самое главное, существовал закон. Магия давалась при рождении. Её нельзя было получить, купить, приобрести. Либо она есть, либо её нет.

Если магия вдруг находилась у простолюдина, то он автоматически возносился до аристократа.

У меня самого магии не было. Я был простым художником, и просто делал своё дело. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы у меня была магия?

Впрочем, я не знал художников, владеющих магией. Не уверен, что такие вообще были.

Видел в этом какую-то иронию. Ведь в этом мире мне досталась магия. Только в теле другого человека, и в мире без магии. Через кусок стекла в медной оправе.

И сейчас я лечу на большой железной птице в другой город разузнать побольше про магию этого мира. Волнующе.

* * *

После взлёта нам предложили напитки, и я выпил стакан сока. Верещагин предпочёл что-то алкогольное, я не особо запомнил, что именно. И развернулся ко мне.

– Знаете, Артём, я ведь всю жизнь собирал вещи, – заявил он. – Картины, гравюры, старые монеты. Началось это ещё в детстве. Отец у меня был дипломатом, мы много ездили, и из каждой поездки я привозил что-нибудь. Камешек с берега. Старую книгу с развала. Монетку с чужим профилем. Так и втянулся.