Текст книги "Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14

С самого утра в доме Фёдора Ларионовича Бэра царила суета. Прислуга сновала от кухни к кладовой, Перкея Федотовна давала распоряжения и назойливо следила за приготовлением блюд. Лишь Агафья сидела в своей комнате и не желала участвовать во всей этой, как она изволила выразиться, «пустой толкотне».

К обеду ожидали полковника горного ведомства Петра Никифоровича Жаботинского. Однако суета не означала особого чина и статуса гостя. Весь ажиотаж был связан лишь с одним – намерением Фёдора Ларионовича наконец найти выгодную и перспективную партию для своей племянницы Агафьи. Полковник Жаботинский вполне подходил по всем параметрам (по крайней мере, так казалось самому Бэру). Фёдор Ларионович хотел не только удачно пристроить племянницу, но и наконец дать её наследству порядочного и надёжного хозяина.

Пётр Никифорович Жаботинский к тому же был вполне недурён собой – статный высокий офицер с густыми чёрными волосами и по военному строгим, но вполне аристократичным лицом. В пьянстве или разгульной жизни он замечен не был, да и к азартным играм относился довольно холодно. По всему выходило, что такой человек не только не промотает состояние, но и приумножит его, да и детки у Агафьи Михайловны и Петра Никифоровича должны были родиться вполне здоровые и крепкие.

В общем, обед предполагал оказаться судьбоносным для Агафьи, хотя она о том, конечно, пока не подозревала. Но именно по причине готовящейся судьбоносной встречи стол собирали самый приятный по всем кулинарным параметрам.

К обеду сегодня подавались щи на крепком мясном бульоне. Закусками числились куриные рулеты, набитые кручёными белыми грибами и телятиной, пироги со свиными потрошками и картошкой, солёная сёмга, ветчина и, конечно же, упругие груздочки, посыпанные красным лучком и политые душистым маслом подсолнечника. Из горячих блюд подавали фаршированного поросёнка с мочёными яблоками, а к нему свежеквашеную хрустящую капусту, огурчики бочковые и всевозможные маринады.

Из напитков для мужчин приготовили несколько видов настоек, из которых Фёдор Ларионович должен был выбрать подходящую на его взгляд к случаю. Дамам полагалась вишнёвая наливочка. На десерт готовился кофий с шоколадом и конфетами. Перкея Федотовна отругала кухарок за неумение готовить пирожные, а про себя решила, что необходимо сообщить Фёдору Ларионовичу о таком возмутительном пердюмонокле, да предложить выписать приличного повара.

К обеду также был приглашён протопоп Анемподист Антонович Заведенский с супругою. Приглашение протопопа было необходимо не столько из уважения к его церковному сану, сколько для соблюдения приличия. Фёдор Ларионович не желал, чтобы обед выглядел как нарочитое сватовство, а так как кроме Анемподиста Антоновича приличных по образованию и достойных по чину людей в посёлке больше не было, то приглашение протопопа являлось необходимым и удачным решением.

Разумеется, без супруги его приглашать было невозможно, но здесь пришлось надеяться, что она будет вести себя скромно и желательно молча. Бэр уже успел не только познакомиться с протопопом, но и иметь возможность пронаблюдать его супругу, которая на церковном приходе вела себя как простая необразованная баба самого подлого происхождения. Оставалось полагаться на то, что Анемподист Антонович даст своей второй половине необходимые наставления скромно молчать за столом и не высказывать своих пустых и глупых суждений.

Первыми из Канцелярии прибыли сам хозяин дома в сопровождении полковника Жаботинского. Они вошли в прихожую, продолжая начатый ещё на службе разговор:

– Что ж, Пётр Никифорович, дело это трудное, но вполне нам по силам. В конце концов, надобно помнить, что не будь мы по чину и по разумению годными к сей государевой службе, то и разговора вести было бы не о чем, – Фёдор Ларионович позволил прислужнику снять с себя шубу. Жаботинский снял своё подбитое мехом строгое пальто самостоятельно.

Из зальной вышла Перкея Федотовна:

– Фёдор Ларионович, вы с гостем уже?

– Да, душенька моя, полковник Пётр Никифорович Жаботинский, – он повернулся к полковнику Жаботинскому, – Вот, извольте представить вам, моя супруга, Перкея Федотовна.

Жаботинский склонил голову и принял ручку Перкеи Федотовны для поцелуя.

– Это, душенька моя, тот самый Пётр Никифорович, о приезде которого я говорил вам намедни.

– Очень рада вас видеть в нашем скромном доме, Пётр Никифорович.

– Премного признателен за приглашение его превосходительства Фёдора Ларионовича, дабы лично изволить наблюдать вашу такую располагающую учтивость, мадам, – Жаботинский поклонился вначале Фёдору Ларионовичу, а после его супруге.

– Ну что вы, Пётр Никифорович, моё приглашение есть дело чести. Разве можно не отобедать в честь вашего прибытия в сии глухие места, где приличного человека встретить большая радость для моего-то звания.

– Уж мне ли, многоуважаемый Фёдор Ларионович, не понять вашей заботы.

– Благодарю, благодарю, – Бэр вновь повернулся к своей супруге. – Душенька моя, мы с Петром Никифоровичем пройдём в кабинет, а вы уж подайте все необходимые указания к обеду… Настойку для нас выберете на свой вкус и… на шесть персон пускай накроют, протопоп Анемподист Антонович с супругой тоже будут.

– Не извольте беспокоиться, Фёдор Ларионович, всё уже готовится.

– Ах да, вот ещё… Агафьюшка наша, хорошо ли себя чувствует? К обеду ей следует быть пренеприменно. Сообщите ей, будьте любезны, скажите, что я настоятельно просил на обеде присутствовать…

В кабинете начальник Колывано-Воскресенских горных казённых заводов генерал-майор Фёдор Ларионович Бэр и его главный помощник полковник горного ведомства Пётр Никифорович Жаботинский расположились в креслах и продолжили свою беседу.

– Что ж, Пётр Никифорович, ваши рассуждения кажутся мне вполне заслуживающими внимания, только всё же необходимо с купеческим сословием формуляр составить, чтобы всё было закреплено, так сказать, надёжным документом. Я, знаете ли, имел опыт устройства такого рода дел, а потому могу вам совершенно без всяких осторожностей сказать, что купеческий интерес, это, дорогой мой Пётр Никифорович, дело такое, хитрое. Сословие сие подлое и прохиндейское, хотя при деньгах они, да вот понятия о чести имеют… специфические, так сказать.

– Вне всяких сомнений, документ мы в первую голову подготовим, а уж подрядить их будет делом несложным. Сейчас у Ползунова машина эта огнём действующая только в прожекте, а прожект сей давно подготовлен по ранее поданным матушке-императрице бумагам. Только бумаги сии известны стали в столице ещё в позапрошлый год, вот кое-кто из купцов и оказался здесь при деле. У них ведь свой интерес самый прямой – машину своими средствами они за месяц подготовят, а после и патент законный оформят-с, как в европейских государствах пример нам показали, с этаким патентом-то. А государственному делу самая прямая от того выгода, ежели на частных купеческих заводах там, ближе к столице-то обкатают сей механизм, а после уже и на наш завод в готовых деталях пришлют. Нам и отливать ничего не надобно будет, и никаких опасных опытов проводить, цеха вот ещё расширять никакой надобности… самая прямая выгода.

– Что ж вы предлагаете с Ползуновым делать, он же от своей задумки точно не отступится?

– Так, а разве надобно что-то делать нам?

– Ну говорите уж, ведь ежели начали, то видно есть у вас предложение на сей счёт! – несколько напряжённо поторопил Жаботинского Бэр.

– Так о том и говорю, не надо ничего делать. Надобно ему вроде как и не отказывать в помощи, но и не торопиться. Пока суть да дело, а там уже и готовый аппарат купеческая гильдия представит, и патент к лету получат. Нам же только требуется доклад подать в Кабинет её императорского величества, что мол так и так, Ползунов не справился, да и опасно это на казённых заводах производить-то, опыты такие, и затраты совсем лишние на то дело. Купеческую машину попомнить, мол она-то уже и обкатана, и проверена, да и готова уже. Мы же тогда и средства казённые покажем в сбережении сохранённые и радение наше о деле государственного устройства горного производства налицо будет. Оно же ведь по здравому рассуждению так и выходит, что у купеческого сословия закупить готовую машину намного полезнее, чем самим здесь рисковать. Завод-то и добыча на вашей теперь ответственности, а моя забота как вашего первого помощника указать на такую выгодную во всех отношениях ситуацию.

– Что ж, действительно, это на демидовском производстве хозяин – барин был, а теперь ситуация совсем другая, – задумчиво проговорил Фёдор Ларионович. – Теперь нам все эти новшества совершенно не надобны вот в таком их изводе, лучше уж пускай на частных производствах и опыты ставят, а мы уже проверенное дело можем предложить для закупки… Только вот с Ползуновым-то после как поступать? Он же у нас за Барнаульский завод так и остаётся руководить…

– Так и что ж с того? Пусть и дальше руководит, а после такой оказии смиреннее станет, не будет уже лезть не по чину-то…

* * *

Мы сидели с Архипом у меня в доме и рассматривали новые чертежи.

– Вот здесь, видишь, – я показал на линию, прочерченную поверх набросанного общего плана Барнаульского горного завода. – Здесь мы прокопаем траншеи.

– Так, а насколько глубоко копать-то надобно?

– Ну, хотя бы на три локтя в глубину. Если меньше будет, то трубы зимой промёрзнут и вода в них застынет, тогда вся работа напрасной окажется.

– Да, ежели застынут, то ведь и полопаться могут, тогда и трубы новые надобно будет делать.

– Точно, вот поэтому надо поглубже проложить их, но только так, чтобы при случае отрыть можно было.

– А зачем отрывать-то их, ежели хорошо уложим?

– Так мало ли что может случиться. Вот, например, одна какая труба течь даст, прогниёт или по дефекту какому сначала незаметному трещина пойдёт. Мы тогда сможем такую трубу откопать и заменить.

– Это да, это хорошо ты придумал, Иван Иваныч.

– Да здесь придумывать много не требуется, главное, чтобы трубы нам сделали как положено, да за те деньги, за которые ты говоришь столяры согласились.

– Сделают, мужики рукастые они, я же говорю тебе, что давно в деле их знаю.

Мы отодвинулись от стола с чертежами. Я встал и подошёл к заледенелому окну, посмотрел сквозь него на улицу. Там приписные мужики таскали брёвна на заготовку древесного угля.

– Слушай, Архип, а если мы с тобой ещё и бочку большую поставим в одном из цехов, чтобы эту бочку водой можно было наполнить и из неё пустить по всем заводским трубам. В бочке вода давить будет, и сама по трубам течь. А то ведь двигатель постоянно запускать для такого водопровода не очень удобно, верно же?

– Бочку… – Архип примерился в уме, – Это ж какая бочка-то тогда должна быть размером-то?

– Большая, под самую крышу, а то и даже больше. Только и цех тогда надо перестраивать под неё, с учётом сразу крышу поднимать.

– А в цехе, это чтоб не замёрзла?

– Точно, чтобы не замёрзла. Можно конечно и из кирпича башню сложить, она тогда водонапорной называться будет, ведь от воды давит и напор в трубы даёт, вот и водонапорная.

– Так из кирпича же холоднее, застынет ведь вроде в такой башне вода-то… – с сомнением проговорил Архип.

– В том-то и дело, что из кирпича даже лучше, там секрет один есть и башня без всякого цеха может стоять, прямо на улице. А ежели такую башню для пожарной команды сделать, то они смогут всегда воду под рукой иметь. Да и для посёлка всего такую же можно построить… – я покачал головой, – Только здесь кирпича много надобно, да и рук рабочих…

– Так ежели это всё генерал-майору Бэру как надо показать, то неужто он не поможет? – удивился Архип.

– Так если бы всё так просто было, Архип, если бы всё так просто… Кстати, а в какой срок столяры тебе трубы сделать пообещали?

– Ну, они говорят, что это дело редкое, да и трубы ты попросил тонкие, да ещё из лиственницы, так что повозиться придётся…

– Это трубы для водопровода в самом доме, а в траншеи закапывать надобно другие, там по длине каждая… – я сделал два широких шага и прикинул это расстояние, – по одной сажени в общем каждая труба длиной, а по толщине, – я развёл большой и указательный палец, – три вершка, не меньше… но и не больше. Смогут такие трубы тоже из дерева сделать?

Архип провёл ладонью по лбу:

– Это задача вроде попроще, только опять же матерьял дороже выйдет… А сколько штук таких труб-то надобно?

– Ну, не меньше трёх десятков, а то может потом и ещё понадобятся. Мы же сейчас заготавливаем их, а рыть и ставить уже по чистой земле станем. Пока снег лежит и земля промороженная, то ставить их никак нельзя. Да и с башней водонапорной может и правда сможем вопрос решить.

– А бочку, ежели с башней кирпичной не выйдет, с бочкой-то как? Тоже заказывать станем?

– Да, станем, дело такое… принципиальное…

– Какое дело? – я осознал, что Архип не понял моего последнего слова.

– Прин-ци-пи-аль-но-е, – твёрдо и чётко проговорил я по слогам, – Это когда надо сделать хоть кровь из носу, ну, то есть, сделать и всё, без других вариантов.

– Прынципиальнае, – попробовал повторить Архип и нахмурился от попытки запомнить слово.

– Да ты не переживай, я тебе это слово ещё не раз скажу, особенно, если нам вовремя трубы делать не будут, – я улыбнулся и похлопал Архипа по плечу.

– Иван Иваныч, – Архип кивнул на чертежи. – Так, а с машиной-то чего будем делать-то, а? Людей-то у нас сейчас почти никого нет, а те, что есть, они все на цехах плавят, да уголь жгут.

– Ты за это не переживай, здесь действовать надобно по ситуации. Если Пимен не обманул, то будут люди.

– Да ты что, Иван Иваныч! – Архип как будто обиделся. – Да разве Пимен обмануть может⁈ Он же не какой-то там… мошенник… Это же Пимен! Ему грех ложью себя марать-то.

– Да, здесь, надеюсь, ты прав, – я сел опять за стол к чертежам. – Я имел в виду, что если всё получится, как Пимен говорил, то люди у нас будут.

– Ежели он сказал, то слов попусту не потратил. У Пимена каждое слово от сердца идёт, потому и верят ему люди.

– Мне тоже он таким показался, даже странно, ведь первый раз по делу этому вроде говорили… – вторую часть фразы я произнёс негромко, как бы сам с собой.

За окном послышался звук колокола.

– Что это, Архип, пожар что ли?

– Да это же на храмовой колокольне звонит, служба закончилась.

– А не боятся колокол расколоть-то, мороз всё же на улице?

– Так звонарь вроде не сильно вдаривает, мягонько. А вообще такое бывает не редко, когда колокол в зиму колется. Вон, пять зим тому назад на переливку два малых колокола с нашей Петропавловской звонницы приносили… Но всё равно звонить-то надо, а то как же без звона-то, ежели звонница имеется.

– И что же, колокола тоже здесь отливали?

– Нет, у нас нет таких мастеров. Там же и форма надобна, и состав знать требуется особый, колокольный. А у нас здесь только слитки бьют, да ещё листы раскатывают. Только в Кузнецке мастера листы много лучше катают, там у них и станок сильный, и медь берут добрую.

– Так разве у нас здесь медь хуже? – я удивлённо посмотрел на Архипа.

– Да медь-то у нас добрая, только как отпустят самую дрянь, так и листы катаются слабые.

– А для колоколов, для них как, хорошую медь дают?

– Ну это как придётся… Оно же как бывает-то, в церковь вроде ходит из конторы каждый, да свечки там ставит как все, а только дела коснётся, так его лукавый и начинает мотать да перематывать, он в столицу угождает, а на колокол похуже выдаёт.

– Что ж так, неужто так сильно угодить надобно, что даже для своей церкви жалеет?

– Так, а кто ж его поймёт-то, в душу-то чужую не заглянешь ведь… Это ладно по зиме ещё бывает редко один колокол рассадят, а на Пасху Христову, там же и половину расколоть могут.

– От радости что ли?

– Так на Пасху же у нас принято любому по своему побуждению на колокольне-то позванивать, вот мужики от удали своей как разойдутся рукой-то, да колокола только в щепки летят. Рука-то у мужика нашего тяжёлая, крепкая, ежели он разухабится, то берегись, это уж точно.

Глава 15

Протопоп Анемподист Антонович Заведенский сидел за столом чинно и в предвкушении знатного обеда разглядывал закуски. Его дражайшая супружница сидела рядом с видом нахохлившейся голубихи. Дома он дал ей крепкое наставление в беседы за столом не вступать, советов никому не давать. Анемподист Антонович понимал, что приглашение за стол начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий является знаком высокого признания и потому чувствовал полное удовлетворение собой, жизнью и своим положением в обществе.

Свою супругу матушку Серафиму он немного побаивался, но вообще-то она ему нравилась. «Вона какая она, скольких в подоле мне выносила, – с удовольствием поглядывал протопоп на дебелую Серафиму. – Пущай эти здесь все образованные, а моя зато настойчивая, непреклонная такая…». Вообще-то матушка Серафима была бабой дурной и хамоватой, но Анемподист предпочитал видеть в этом настойчивость и непреклонность, но это, как говорится, было делом мнения и вкуса.

Агафья вышла к столу в бирюзовом платье и с собранными под гребень волосами. Серафима осуждающе посмотрела на молодую племянницу Бэра, но пока ничего не сказала, только поёрзала на стуле и сделала вид, что занята внутренней молитвой, хотя на самом деле думала про себя что-то вроде «Гляньте-ка, вырядилась как бесстыдница… никакого благочестия нет… а на батюшку Анемподиста даже не глянула, благословения не попросила и руку ему не поцеловала…». Серафима вообще никого не любила, кроме себя, своего мнения и своих фантазий, а протопопа Анемподиста она скорее уважала и почитала за святого подвижника, которого никто не ценит по достоинству.

– Что ж, господа, день сегодня не простой, – Фёдор Ларионович сидел во главе стола и говорил свои слова как бы в начало трапезы. – Но благоволением нашей матушки-государыни мы можем и себя в дела государственные причислять, а тем самым и стол наш содержать в необходимом достатке, – Бэр поднял рюмочку, и все встали:

– За матушку-государыню нашу!

– За императрицу самодержицу Российскую, – наклонил голову на слова Бэра Пётр Никифорович Жаботинский.

Выпили и сели за трапезу.

Щи на крепком мясном бульоне были превосходны, да и аппетит после настойки и наливочки разыгрался как надо.

Откушав первое блюдо, Фёдор Ларионович дождался, когда присутствующие закончат опустошать свои тарелки и поднял вторую рюмочку:

– Что ж, господа, хочу вас уведомить, что теперь дело горного производства перешло наконец в точный казённый счёт, а новость сию изволил нам преподнести дорогой Пётр Никифорович, – он посмотрел на Жаботинского. – Пётр Никифорович, полагаюсь на вашу верную службу и всеподданнейшую поддержку государевых дел, очень рад вашему прибытию. Извольте, господа, поднять наши кубки за верного слугу государева и моего помощника полковника горного ведомства Петра Никифоровича Жаботинского!

– Без вашего радения обо всех делах сиих, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, моих заслуг было бы совсем ничтожное число, – Жаботинский встал и поклонился в сторону Бэра. – Позвольте прибавить к вашим словам, что за ваше здоровье и ваш ум государственный прежде моего надобно кубки поднять, иначе я не согласен.

– Ну полно, полно… – но было видно, что Фёдору Ларионовичу приятны слова Петра Никифоровича.

Когда все присутствующие насытились первыми и вторыми блюдами, то подали кофий с шоколадом и конфетами. За кофием все уже были расслабленными и сытыми, потому в этой части трапезы полагалось завязаться непринуждённой беседе.

– Дорогой батюшка наш, дорогой Анемподист Антонович, а что там с вашим строительством? Вы же прямо-таки первейший человек здесь, кто на каменное жильё перевод себе заводить начал, – Фёдор Ларионович благодушно кивнул на протопопа. – Да, господа, батюшка наш в корень, так сказать, позрил, дом себе каменный справлять ещё прошлой осенью начал.

– Так, а как же иначе-то, ваше превосходительство, то пожар какой, то сырость, оно ж дерево-то самое первое в негодность приходит. Вот и пришло от господа-бога нашего на ум, что надобно бы камнем укрепляться-то. Оно ж как сказано, что камнем краеугольным в храме новом Христос стал, не бревном же, – попробовал пошутить Анемподист Антонович.

– А что же тогда не храм камнем начали делать? Храм-то у вас деревянный, да ветхий ведь уже. Вчера на службе был у вас, полы скрипят, что и провалиться опасаешься, – Пётр Никифорович Жаботинский уже разговаривал с Бэром об этой особенности протопопа, потому вопрос свой задал с умыслом, чтобы Анемподист Антонович не очень-то за дураков здесь всех принимал.

– Это да, это верно, прямо-таки беда-беда, – сокрушённо покачал головой протопоп. – Так только на храм-то надобно надёжное строительство начинать, а у нас, куда не глянь, а всё одни мужики неотёсанные, кто ж своды, например, складывать сможет? Мастеров-то и нет у нас таких. Вот, потому решил пока на простом строительстве их поднатаскать, а там глядишь и храм смогут браться делать, – ловко и уже привычно вывернулся Анемподист Антонович.

Жаботинский едва заметно усмехнулся и проговорил:

– А здесь дело-то простое, из казны приходской собрали и выписали мастеров. В Кузнецке вот, или в Тобольске выписать таких мастеров по складыванию сводов лучше всего. Вы попробуйте, уж поди молитвами вашими дело и справите, – он по сути передал сейчас протопопу Анемподисту послание от Бэра.

Анемподист это послание совершенно чётко понял, но сдаваться намерен не был.

– Так, а разве теперь церковь наша по горному ведомству не казённым коштом обеспечиваться будет? Мы же к Барнаульскому заводу приписаны, да и вот Захаро-Елизаветенская ещё церковь-то, тоже ведь к заводу приписана.

– А вы, Анемподист Антонович, настоятельствуете здесь по всем церквям значит, верно? – уточнил Жаботинский.

– Так, а как же иначе-то, служить-то больше и некому, вот, взял на себя груз сей, несу по мере сил.

– Батюшка все силы на заботу о приходах отдаёт, только никто не поблагодарит даже, – не выдержав встряла в разговор попадья Серафима.

Жаботинский удивлённо и недоуменно посмотрел на Анемподиста Антоновича, ведь Серафима влезла в разговор совершенно её не касающийся и вообще своей репликой была неуместна.

– Матушка, откушайте вот кофею, – успокаивающе пробормотал протопоп Анемподист и с извинением посмотрел на Жаботинского. – Вы извините такую заботу матушки моей, она денно и ношно только и кладёт силы на вразумление прислуги, да на прослеживание порядка на приходе. Вот от утомления и подлинного переживания говорит порой что-то… такое…

– А что же Пимен, он вроде как монахом здесь подвизался? – вступил в разговор Фёдор Ларионович Бэр, который до этого выходил по неотложному делу в боковые комнаты, а войдя услышал вопрос Жаботинского о Захаро-Елизаветенской церкви.

– Пимен, – недовольно поморщился Анемподист Антонович, но сразу взял себя в руки. – Так он же монашествует при церкви, служб не ведёт, нет у него на службы чина необходимого.

– Говорят, что духовное наставление к нему ходят мужики получать, да вопросы разные разъяснить по делам своим о душеспасительном промысле которые. А к вам, Анемподист Антонович, на исповедь как ходят, все ли, как положено, или кто нарушает правило-то наше православное? – Бэр уже сидел на своём месте во главе стола и отпивал небольшими глоточками напиток из кофейной чашки.

– Так это же дело ведомственное, сами знаете, Фёдор Ларионович, мы отчёт о количестве исповедавшихся даём исправно в Тобольскую епархию от нашего Духовного правления, – осторожно пояснил протопоп.

– Ну-ну, это дело правильное, а то ведь вначале мужика на исповеди нет, а там, глядишь, и бунт какой замышлять начинает, лукавый-то не дремлет…

– Ох не дремлет, это ваше превосходительство Фёдор Ларионович правда истинная… Да вот, – Анемподист Антонович подумал, но видно решился сказать: – Ползунов вот, Иван Иванович-то, уж неделю на службе да на исповеди не был. – Ещё подумал и добавил: – Ежели только он к Пимену заходил, но сии исповеди у нас в отчётах не числятся, он же, Пимен-то… самодумно он там подвязывается, разве что епископу Тобольскому дело известно, но нам здесь может и без отчёта оказаться…

Протопоп Анемподист ударил в самую болезненную точку. Действительно, после передачи Колывано-Воскресенского горного производства в ведение казны, администрация становилась самостоятельной и независимой как от решений столичного Сената, так и от решений Тобольского губернатора (которому до этого все эти территории и подчинялись), но…

Было одно существенное «но». Духовное правление при Барнаульском заводе оставалось частью общероссийского духовного ведомства, а значит подчинялось Тобольскому епископу. То есть, если возникнут какие-то несогласованности с Тобольским епископом (которому тобольский губернатор ближе и важнее), то может застопориться вся работа по духовной части.

Этого Фёдор Ларионович никак не мог себе позволить, ведь именно духовные вопросы являлись основой, на которой держалось всё дело государственного порядка. Православная церковь потому и была переведена императором Петром I в государственное ведомство, что уж больно часто патриарх и епископы тянули одеяло на себя, смущая народ и проводя политику своих интересов. Сейчас духовное ведомство работало надёжно, но из-за вот таких изменений административного подчинения территорий свобода Бэра от воли тобольского губернатора могла оказаться в плане духовного ведомства лишь видимостью.

Протопоп Анемподист указал на эту неприятную часть довольно недвусмысленно. Ведь как минимум две церкви при Барнаульском заводе теперь формально переходили под казённое обеспечение вместе с этим самым заводом. Да и вообще, теперь все церкви Колывано-Воскресенского горного округа становились казёнными, то есть повисали на балансе у начальника горного производства Фёдора Ларионовича Бэра, ведь он теперь становился и начальником всего округа.

Приписные крестьяне, которые должны отрабатывать оброчные повинности на заводах, формально также должны отрабатывать и на строительстве казённых церквей и приходских построек. Более того, эта их отработка на церковных строительствах будет покрывать оброчные дни равноценно с отработкой на заводах или делах казённого обустройства посёлка. Формально протопоп мог написать запрос правящему Тобольскому епископу и попросить приписных мужиков для своей стройки. Тобольский епископ напишет Бэру и тому придётся отказывать Анемподисту уже официально. Здесь вроде всё просто.

Но ежели Тобольский епископ заручится поддержкой тобольского же губернатора (который конечно же недоволен потерей власти над Колывано-Воскресенскими территориями и оброчных сборов с местного купечества), то они составят прошение в столицу. А из столицы может прийти распоряжение о перестройке казённых церквей, и тогда план Бэра по каменной застройке заводских территорий и всего посёлка Барнаульского завода станет очень затруднительно выполнять.

Правда, был один момент, что Анемподист относился к женатому священническому сословию, а значит выше протопопа прыгнуть уже не мог. Пимен же, как и все епископы относился к самому высокому в церковной иерархии монашескому сословию, вот потому-то он и очевидно раздражал Анемподиста своей самостоятельностью.

Ежели заручиться поддержкой Пимена, то можно было сильно не опасаться запросов протопопа Анемподиста. Да и было ясно, что сам Анемподист знает это своё слабое место, потому так осторожно и перевёл внимание на Ползунова и его отсутствие на службе и при исповеди, как бы показывая, что заботится исключительно о государственном порядке и радеет о духовном исправлении необходимых правил.

– Что ж, Анемподист Антонович, ваша забота о духовном состоянии господина Ползунова похвальна, – спокойно сказал Фёдор Ларионович. – Вот вы бы как раз с ним побеседовали да разъяснили эту ситуацию.

* * *

Двор Захаро-Елизаветенской церкви был расчищен от снега, но пустовал. Я подошёл к церковной двери и услышал, что внутри храма кто-то нараспев бормочет какую-то то ли песню, то ли молитву. Войдя в помещение церкви я огляделся. Это был небольшой зальчик, из которого шла дверь дальше, в основное церковное пространство. Открыв вторую дверь, я попал в зал, набитый людьми.

В центре зала, лицом в мою сторону стоял священник и читал нараспев какие-то слова из толстой книги, которая лежала перед ним на наклонной подставке. Слова были русские, но какие-то древние и я только улавливал в них некоторые понятные мне обрывки «…ибо так надлежит исполнить нам всякую правду… который сходил как голубь и ниспускался на него… сей есть сын мой возлюбленный…».

Только люди в храме видно понимали каждое слово и каждое предложение. И меня это даже смутило, ведь получалось, что простые мужики и бабы без всякого образования знали что-то такое, что мне, советскому учёному было совершенно неведомо.

Справа, почти в самом углу я увидел Пимена. Узнал его не по лицу, так как лицо было скрыто чёрным капюшоном с написанными по краям ткани словами на старой кириллице. Узнал я Пимена по какому-то внутреннему чувству и также по внутреннему чувству понял, что следует подождать, не мешать Пимену совершать одному ему известное дело.

Старая деревянная церковь снаружи выглядела довольно типовой. А внутри оказывается была полна малых, средних и больших, в рост человека, икон. С изображений на людей смотрели старцы в белых платьях, кто-то из них держал в руках свитки с текстами, кто-то просто благословлял присутствующих мягкими жестами рук.

После всех событий последних нескольких дней я почувствовал здесь спокойствие и даже уют. Мысли перестали толпиться в голове гулким постоянным фоном и приобрели свойство ровного, ясного течения реки.

Священник в центре храма всё говорил свой распев, а люди иногда все вместе поднимали правую руку и крестились. Я заметил, что в этот момент священник обязательно говорил одну и ту же фразу. На третий раз я понял, что он произносит в общем-то обычные ритуальные слова «слава отцу и сыну и святому духу, и ныне и присно и во веки веков аминь». Каждый раз после этих слов все люди в храме крестились, а когда я их стал разглядывать, то понял, что в левой части храмового пространства стояли женщины и дети, а все мужики находились справа. Невольно я тоже продвинулся вдоль стены в правую половину зала и оказался ещё ближе к Пимену.

'Интересно, а монахи прибыли уже? Пимен-то ведь сказал, что письмо им направил ещё два дня тому назад… Письма-то явно с каким-то нарочным человеком отправляются, а значит и времени требуется на это дело не менее двух дней, ведь монастырская братия по словам Пимена где-то здесь недалеко располагается…