Текст книги "Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11

Фёдор Ларионович, прошу меня извинить за столь неожиданный и ранний приезд! – Пётр Никифорович с достоинством поклонился, приветствуя вошедшего в Канцелярию Бэра.

– Полноте, Пётр Никифорович, полноте. Хотя беспокойство вы мне доставили неожиданное, здесь ваша правда, – Бэр отпер ключом дверь своего кабинета, попутно бросив согнувшемуся рядом в ожидании приказаний служке: – Ты давай там, печь подтопи, а то что-то совсем зябко здесь.

– Сию минуту, ваше превосходительство, сию минуту, – служка уже было направился в боковую дверь подсобных помещений, но Фёдор Ларионович добавил:

– И Петру Никифоровичу пущай комнаты подготовят, да не мешкая. Да, и ужин непременно на одну персону! – он повернулся к Жаботинскому. – Вы уж не обессудьте, но мне ужинать только вот пришлось, так что разделить с вами трапезу не смогу, да и не к чему это сейчас. – Опять повернулся к служке. – Да не мешкайте там, чтобы сию минуту всё готово было!

Служка кивнул и юркнул в боковую дверь исполнять полученные указания.

– Что ж, пройдёмте в кабинет, там и поведаете мне в чём столькая срочность вашего приезда оказалась. Уж наверняка не из любви к холодам сибирским вы на месяц раньше прибыли.

– Ваша правда, Фёдор Ларионович, есть более весомые обстоятельства.

Они прошли в кабинет и расположились в двух креслах, что стояли в дальнем углу по бокам от небольшого дубового столика, искусно украшенного по краям тонкой орнаментальной резьбой.

– Что ж, с дороги да за приезд благополучный давайте-ка по рюмочке, – предложил хозяин кабинета, но по его тону было понятно, что это предложение, от которого не отказываются.

– С превеликим удовольствием и почтением, – улыбнулся Жаботинский, ожидая, пока Бэр достанет из шкафчика пузатенький графинчик и вместе с двумя рюмочками поставит его на столик.

Когда начальник Канцелярии уселся в кресло, полковник Жаботинский аккуратно взял графинчик и разлил по рюмкам густую, орехового цвета настойку. Подав одну рюмку Бэру, он ещё раз с достоинством склонил голову, сел на второе свободное кресло, и они выпили.

– Хорош напиток, не находите, дорогой мой Пётр Никифорович?

– Вне всяких сомнений хорош! Это, если не ошибаюсь, на кедровых орешках настояно?

– Вы, друг мой, как всегда довольно тонко чувствуете вкусы доброго напитка. Именно так, на кедровых, здешних, целебного свойства невероятного. Головные боли и всяческие хвори простудные прямо мигом излечивают. Мне купцы местные преподнесли намедни, в знак признательности, так сказать, за внимание к их всеподданнейшей службе государыне нашей и богоспасаемому нашему Отечеству.

Помолчали. Пётр Никифорович благоразумно ожидал необходимых вопросов, соблюдая весь требуемый церемониал и понимая, насколько выше чин и должность его собеседника. Да и возраст Бэра позволял последнему как человеку опытному в государственных делах не торопиться и задать те вопросы, которые он считает первостепенными.

– Итак, дорогой Пётр Никифорович, чем же вызван ваш такой скорый приезд? – Начальник Канцелярии внимательно смотрел на Жаботинского, ожидая точного и главное не неприятного ответа.

– Причина самая что ни на есть добрая, беспокоиться не о чем, – Пётр Никифорович приятно улыбнулся. – Как вы и предполагали перед своим отбытием на сию должность, матушка императрица решила горное дело в казну переводить. Указ издала даже ранее, чем ожидалось, видно были на то высокие резоны.

– Ну, уж на это резоны давно были, уж больно давно без государственного ведомства обходятся такие богатства земли нашей. Да и серебро в казну пополнение даст существенное, – Фёдор Ларионович выразительно посмотрел на графинчик, и Жаботинский заботливо наполнил ещё по рюмочке.

Выпили. Помолчали.

– Так говорите, в казну переводится горное дело?

– Совершенно верно.

– Стало быть вы и указ по нашему Барнаульскому заводу изволили привезти?

– Самым непременным образом, и не только сей указ, – Пётр Никифорович ещё более приятно улыбнулся.

– Что же ещё? – нарочито равнодушно поинтересовался Бэр.

– Также указ о вашем, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, назначении начальником Колывано-Воскресенских горных заводов, они теперь по казённому горному ведомству числятся.

– Да… – задумчиво, но удовлетворённо протянул новый начальник горных предприятий и всей территории к ним приписанной. – Стало быть снизошла милость государыни и на наши верные службы.

– Снизошла, Фёдор Ларионович, снизошла… Его милость граф Григорий Григорьевич Орлов самолично выразил интерес к сему делу, – как бы говоря о понятном для собеседников обстоятельстве уточнил Жаботинский.

– Ну, граф Григорий Григорьевич Орлов человек широких интересов, а здесь же не только медные да серебряные, но и золотые жилы имеются… Да, дело, стало быть, круто завели.

– Да уж круче некуда…

– А что же вам, дорогой Пётр Никифорович? Что же вам? Сложилось по нашему предположению?

– Ваша мудрая государственная проницательность достойны моего всемерного восхищения! – Жаботинский приложил руку к груди и привстав поклонился уважительно и в то же время сдержанно. Потом сел обратно в кресло и продолжил: – Мне изволили проявить милость отрядить должность вашего помощника, именно так, как вы и предполагали при нашем разговоре в столице.

– Что ж, и довольны ли вы должностью? Или может желаете сказать какое слово упрёка моему старому предсказанию? – прищурился с отеческой улыбкой Фёдор Ларионович.

– Да что вы, ваше превосходительство Фёдор Ларионович! – выставил перед собой ладони Жаботинский. – Да ежели бы только батюшка мой покойный дожил бы до сего дня! Мне, ежели откровенно сказать, вначале был не очень ясен ваш план, но сейчас такая ясность сознания наступила, что от безмерной благодарности слов кажется и нет достойных вашей заботы.

– Ну полноте, полноте, после благодарить будете, – махнул рукой Бэр, но было видно, что ему приятны слова Жаботинского. – Что же, дел у нас будет довольно большой формуляр, но главное, что надобно с заводской казной сейчас порядок навести. Чует моё сердце, что демидовские прощелыги всё постарались подчистить, да может ещё и кто разворовал половину. Уж поверьте мне, эти конторские из ведомства заводчиков наших владетельных, уж они-то себя точно не обидят… А уж как они чуют потоп корабля их собственнического!..

Фёдор Ларионович вновь выразительно посмотрел на графинчик и две рюмки тут же были наполнены.

– Ну что ж, давайте по последней и на покой пора, – они подняли и с удовольствием выпили.

Поставив на стол рюмку, Фёдор Ларионович вздохнул:

– Что ж, дело ясное, пора отдыхом поправить себя… Более ничего нет сообщить мне?

– Да в основном дела, которые и на завтра терпят… Разве что ещё вот одно есть, возможно вам сразу о нём захочется знать… – Пётр Никифорович вопросительно глянул на Бэра.

– Ну не томите, излагайте уже. Раз уж так говорите, то явно дело неприятное, уж лучше заведомо его изложить, чем на завтра откладывать. Ну?

– Да здесь, в общем-то ничего вроде бы такого… По заводскому одному мастеровому проекту это, по машине паровой, что государыня отрядила здесь исполнить и доложить.

– А, так это ту, что Ползунов здесь, механикуса которому пожаловали, всё мастерит, по этой что ли машине?

– Совершенно верно, именно по ней.

– Что ж, излагайте, раз уж начали, видно есть резон об этом отдельно меня побеспокоить.

– Так дело-то с машиной этой было затеяно, когда заводы Демидову принадлежали, вот и выходит, что сейчас-то нам за то может придётся перед государыней отчёт держать.

– Ну, и что скажешь, есть нам резон в том или нет?

– Ежели бы нашими усилиями дело стало устроено, то и благодарственность известно каким чином пошла бы. А так… Ему же, Ползунову этому из казны на обучение и на машины прожект выдано средств несколько, вот и выходит, что спрос с него надо вести… и благодарственные грамоты ему причитаться будут. Только это ежели машину соорудит…

– Ну? – Бэр нетерпеливо подтолкнул Петра Никифоровича к произнесению основного предложения. – И что ты хочешь предложить, помощь отрезать этому Ползунову, так?

– Так оно же по всем резонам так выходит. Сделает он машину свою – почёт получит, а такой почёт совершенно неуместный, при новом-то, государственном управлении заводом. Человек же как устроен, ему дай немного почёта, так он совсем из повиновения выйдет, а другие на него поглядят и шататься начнут. Ежели же и станет его машина полезна, так, а за каким это делом? Чтобы у мужика приписного время свободное появилось, да от того голова кругом пошла? Нам же здесь никаких казачков не хватит, ежели они начнут от работ освобождаться да придумывать всякое…

Фёдор Ларионович поднялся с кресла и подошёл к окну. Встал, заложив руки за спину и задумчиво произнёс:

– Эх, метель-то какая разыгралась… Света белого не видно… – поправил тяжёлую портьеру, потом немного ослабил золотую пуговицу казённого воротника.

Полковник Пётр Никифорович Жаботинский сразу же поднялся с кресла вслед за Бэром, но остался стоять возле столика, деликатно давая возможность начальнику всего Колывано-Воскресенского горного производства и посёлка Барнаульского завода самому принять решение.

– Что ж, Пётр Никифорович, дело и верно неприятное… Вы, сударь мой, идите-ка отужинайте и на квартире располагайтесь… Утро, как говорится, вечера мудренее…

* * *

Проснувшись утром и позавтракав холодной кашей, которую Акулина заботливо выдала мне с собой в глиняном небольшом горшке, я направился к штабс-лекарю Модесту Петровичу Руму. Сегодня надобно было пройтись с ним по баракам рабочих и посмотреть их быт и условия существования.

Модест Петрович встретил меня за стойкой аптеки:

– Иван Иванович, доброго здравия вам, – он переставил несколько склянок и выжидательно посмотрел на меня.

– И вам, уважаемый Модест Петрович, доброго здоровья, – я посмотрел на настенные полки, заставленные всевозможными снадобьями и химическими смесями. – Так вы и в отношении всевозможных природных соединений исследованиями наверняка занимаетесь?

– Без этого невозможно в моём деле, – он показал на стоящие перед ним две стеклянные колбочки с какими-то жидкостями. – Вот, казалось бы, обычного спирта немного и хвойного настоя, но ежели их соединить, то хранение хвойного настоя становится прямо-таки изумительно долговременным.

Я мысленно улыбнулся, потому как сам не так давно укреплял хвойный отвар спиртом. Но показывать, что знаю об этом способе консервации, я не стал. Вместо этого спросил:

– Наверняка здесь спирт помогает, как мне кажется, или какой-то другой секрет?

– Верно, именно спирт позволяет настою от прокисания спасаться. Только это же полдела, – он значительно поднял указательный палец. – А вот какой прок от такого знания, вот же в чём секрет весь и открывается.

– И какой же?

– А самый что ни на есть положительный для здоровия. Здесь же, в сибирских-то землях, самая беда в болезнях ротовой полости, её ещё болезнью мореплавателей, морским скорбутом нарекают. Так вот полосканием подобной смесью спирта и хвойного настоя такая болезнь излечивается полностью. Ранее надобно было хвойный настой-то каждый раз накипятить и сразу в дело, а ежели ты в дорожном путешествии каком, на самых северных землях нашего отечества ежели? Там никакой хвои не напасёшься, ибо нет там даже дерева такого, на окраинах-то. А вот недуг, от которого и зубы вываливаются, и вся внутренность рта распухает, болезнь такая не только есть, но ещё и самая лютая напасть там считается. Так вот ежели путешествующему с собой иметь такой раствор, то и от недуга спастись очень даже хорошо получается.

– Так что же, здесь разве такая болезнь так уж часто встречается? Цингой, я слышал, её называют моряки-то голландские.

– Цингой? – Модест Петрович словно попробовал слово на вкус. – Что ж, возможно и так. Болезнь сия считается от заражения происходит, по подобию чумы чёрной, только вот моя практика показала, что это маловероятно. Старые и молодые дураки, которые в кабинетах сидят и придумывают по книжицам всяким свои фантазии, они же ни одного больного не наблюдали, только воображением своим и пользуются. Им бы сказы романтические сочинять, а не в академиях заседать… – Рум с досадой поставил обе колбочки в шкафчик и повернувшись продолжил: – Моё размышление такое, что болезнь сия от пропитания негодного и скудного происходит. Мужики приписные, которые здесь капусты квашеной получали в пайке заводском дневном, они ни один этой самой ци… цингой не болели. Уж поверьте, я специально наблюдал это дело. И вот ещё клюква по кислости своей тоже к тому имеет связь. А хвоя, здесь кислость особая, с горечью, в ней особая сила значит сокрыта, потому и болезнь сия отступает даже от мужика грязного и немытого.

– Думаю, что вы здесь очень даже правы в своих наблюдениях, – я показал на убранные в шкаф склянки. – Мне ведь тоже доводилось на судах побывать и могу вам засвидетельствовать, что там тоже матросам лимоны выдают, тоже значит по кислости сильные продукты.

Конечно, ни на каких морских судах я не плавал, разве что катался на скоростных пассажирских судах «Заря» с водомётным движителем, что бороздили советские реки уже много лет… тех, будущих лет… А о цинге у нас знал каждый школьник, что вызвана она недостатком витамина С, а потому квашенная капуста, клюква, лимоны и апельсины были самым простым и естественным средством профилактики этой болезни.

Ну, а хвоя, это для меня было в новинку, хотя где-то я слышал, что в тайге именно корой хвойных деревьев также спасались от цинги то ли каторжане, то ли какие-то заблудившиеся туристы. Но открытие Рума здесь было как нельзя кстати и очень укладывалось в план по улучшению быта местных работяг.

Рум обрадовался моим словам, найдя в них подтверждение своим мыслям.

– Ага, значит верно я нашёл средство-то, да ведь и на судах морских тоже не академики плавают! Вот оно, когда дело на матерьяле подлинном-то происходит, а не в тёплых кабинетах при позолоченных подсвешниках… – он постучал пальцем по аптечной стойке. – Вот оно, дело-то настоящее.

– Да здесь невозможно вам ничего возразить, ведь только на практике и совершаются всевозможные открытия о свойствах лечебных любого вещества, это без практики и наблюдения болезни невозможно придумать, – я решил перевести разговор уже к той теме, ради которой и пришёл к Руму. – Модест Петрович, так что же, может и по другим моментам нам следует практически подойти к делу-то?

– О чём вы сейчас? О нашем разговоре вчерашнем?

– Верно, именно об этом.

– Так, а что здесь говорить-то, здесь посмотреть надобно, а иначе никакими разговорами нам к практическому пониманию не подойти.

И я был с ним абсолютно согласен.

– Вот здесь, пожалуй, самое существо вопроса, что же предлагаете посмотреть? – поинтересовался я.

– Да пока, конечно, мало показательного матерьялу. Приписные мужики, они же к весне сюда сгоняться будут, на отработки заводские, да на прочие оброчные выработки часов на заводе. Вот тогда не приведи Господь такое начнётся! – он значительно поднял к потолку глаза.

– А что же такое к весне? Разве сильно жизнь мужиков тогда отличается?

– Отличается⁈ – с каким-то даже негодованием воскликнул Модест Петрович, – Да ежели бы моя воля была, то я бы господина хозяина завода с развлекательной экскурсией по весеннему времени проводил, на берег обской, вот прямо здесь, недалече, – он осекся, – Ну, это… так сказать… фигурально конечно я выразился, без излишеств конечно и со всем уважением к господам заводчикам…

– Так берег речной разве страшен? Там вот сейчас и вообще пустынь сплошная, – я махнул рукой в ту сторону, где за стенами аптеки и за заводскими постройками лежала скованная льдом Обь.

– Сейчас-то оно может и пустынь, да вот к весне там толкотня такая начнётся, что боже упаси. Там же самое тяжкое место для житья-то мужицкого. Они там по весне землянки рыть начинают, для ночевания, когда заполночь от работы отоходят да ежели в пивную избу лукавый их не уводит. Там мрут они каждый год в таком количестве, что и подсчёт порой вести приходится с затруднением. Они ж кого прикопают ещё, а то и просто по реке спустят и дело с концом.

– Кто прикопает, кто по реке спустит? – я немного ошарашенно посмотрел на штабс-лекаря.

– Так известно кто, казачки этим делом не заведуют, да только им и приходится без шума чтобы. По переписи-то оброк платить надобно, а ежели помер кто, то ведь отчёт тогда в казённую канцелярию делать следует, разъяснять, отчего в казну убыток от малого оброка пошёл. Вот они прикапывают, либо по реке, чтобы как сбежавшего зачислить и никакого на заводе упрёка не возникает от казны-то государевой.

Мне начинало казаться, что всё это уж слишком:

– Модест Петрович, так что же, выходит, что помирают вот… так что ли здесь все? И никакого даже исследования никто не ведёт?

– А кому вести-то? – вздохнул Модест Петрович. – Места здесь сибирские, глухие. Здесь начальник и есть государь, а остальное – казакам на откуп. Купеческому сословию нет прока в тех делах, а по духовному ведомству только чтобы свой доход не терять, а там пусть хоть завтра Царствие Небесное обещают, всё одно. Пимен разве что один здесь монашествует да милосердствует, так оно понятно, то ли попы, а то ли монахи, это же известная разность-то… А мужики… вот от чахотки ещё полегает их много, так то ведомо дело, в землянках от весны до осени поздней бока отсыревают у них… ведомо дело-то… Да что говорить-то, давайте-ка я с вами до бараков мужицких проэкскурсирую, там и сами всё пронаблюдаете.

Глава 12

Утром Фёдор Ларионович Бэр был в несколько дурном настроении. До поздней ночи он читал привезённые полковником Жаботинским императорские указы о передаче заводов в казну и должностных назначениях.

Нет, то, что его назначили начальником Колывано-Воскресенских горных заводов Кабинета её императорского величества – эта новость была вполне замечательная. Во-первых, теперь ему не было нужды согласовывать свои действия ни с Сенатом, ни с Томским губернатором, которые в общем-то по табели о рангах и являлись на этих территориях главными казёнными управителями. Теперь Фёдор Ларионович становился единственным главой целого региона, вошедшего в ведение казённых ведомств. Эта новость просто замечательная.

Но ведь было ещё и во-вторых… А именно беспокоил Бэра тот факт, что Ползунов теперь становился фактическим начальником Барнаульского горного завода и его «огнём действующая машина» неизбежно становилась камнем преткновения, а скорее даже моментом раздора.

Фёдор Ларионович Бэр без аппетита ковырял вилкой завтрак и про себя угрюмо размышлял:

'Жаботинский прав. При успешном запуске огненной машины производство могло получить… да ничего производство не получало, кроме головной боли о вдруг свалившемся свободном времени у приписных мужиков. Бэр был уверен, пока мужик занят от ранней зари до позднего заката, у него нет времени на разные дурные размышления. А вот наличие досуга уж слишком соблазнительно для бунтарских настроений.

Матушка-императрица, конечно, была подлинным практиком, но вот возникающие от такой практики проблемы сваливались на головы управляющих. А проблемы, кому же это надобно-то? Верно, никому. Всё должно идти своим чередом и по проверенным дорожкам. Все эти новомодные новшества опасны для государственного управления.

Император Пётр задал тон всяческим инженерным делам и что с того вышло? Вон те же Демидовы после их деда-то Никиты – обычного мастерового, который трудился в поте лица и никаких хищений даже не мог задумывать. А как Пётр-то, самодержец наш, дал им вольности да привилегии всяческие, так и что с того в результате вышло? Верно, они же разбогатели, жирком обросли и уже во втором поколении приворовывать начали. Акинфий Демидов так даже найденные золотые жилы скрывал, пока в столицу о том не донесли на него.

Нет, ежели на перспективы посмотреть, прозреть, так сказать, всё умом государственным, то это всё дело с Ползуновым и его машиной очень, очень опасно. Да и проку на грош. Ну будет эта огненная машина печи раздувать, так и что с того? Выплавка всё та же, да и воздуха поддувать всё столько же будет, только без мужицкого труда и всё. Мужик, его ж приписали и никаких затрат, а на машину эту, на неё же ещё и истопка требуется, и медь. Одни расходы пустые…'

Бэру необходимо было принять сегодня и прямо безотлагательно окончательное решение как быть в этой ситуации.

'Что делать? – продолжал он свои размышления. – Всё-таки резоны Петра Никифоровича Жаботинского тоже понятны и тоже имеют все основания сбыться. Да если добавить к тому недовольство Томского губернатора, а то и козни какие, ему-то уж явно доложили, что теперь власти его здесь нет, так можно представить губернаторскую потерю авторитета среди местных чинов-то. Беситься начнёт, да императорский указ-то не посмеет нарушать, а вот козни вполне устроить может…

А уж про столичный Сенат и говорить нечего – там же сидят не просто государственные управители, но и интриганы самой высшей пробы. Кто же знает, как дело с заводами повернётся… А ежели Демидовы, которые ведь до сего дня остались владельцами уральских шахт и горных предприятий, ежели они ещё интриговать начнут?..

Да уж, что-то рано я порадовался назначению-то, уж больно оно может боком обернуться… Нет, с Ползуновым надобно решать как быть, он же так и будет со своей огненной машиной на глаза лезть…

А что ежели…

Верно! Можно же дело совсем иначе повернуть-то, с заводом и машиной. Посёлок каменными домами застраивать можно на будущий год, а начать теперь надобно с заводских дел. Цеха под камень перестроить, дабы от пожаров опасности избегать, для производства же это самая наглядная польза.

Назначу делом этим заведовать Ползунова, а машина, она же огненного действия, её же невозможно исполнять, ведь мы от пожаров избегания изыскиваем, а здесь ведь самая большая беда может произойти, от машины-то этой. Верно дело, что огненной он сам-то, Ползунов её назвал… на свою голову. А на заводе и без того огненного действия от плавки с избытком, так какой прок это ещё и машиной прибавлять. Да ещё же и выгоды никакой в казну, ежели разобраться-то, одни на машину расходы и мужикам для пьянства время и силы умножаются… А в столицу рапорт составлю и дело с концом…'

Фёдор Ларионович с удовлетворением принялся за завтрак, но вдруг вспомнил про вчерашний несостоявшийся разговор с племянницей и вновь опять раздражился. Отложил вилку и отодвинул от себя тарелку.

Перкея Федотовна и Агафья всё это время молча завтракали, чувствуя дурное настроения Фёдора Ларионовича. Когда же он в раздражении отодвинул от себя тарелку с только наполовину съеденным омлетом, то супруга и племянница настороженно переглянулись.

– Фёдор Ларионович, вы что на обед сегодня желаете? – первой не выдержала тягостного молчания Перкея Федотовна.

– На обед? – Бэр махнул рукой, и ему подали чай. – На обед вам оставляю меню избрать, мне сегодня не будет времени присутствовать. Отобедаем с Петром Никифоровичем, в Канцелярии.

– Петром Никифоровичем? – Агафья вопросительно посмотрела на дядюшку.

– Совершенно верно, с Петром Никифоровичем, он вчера поздним вечером прибыл, – Бэр с усталостью посмотрел на Агафью. – А что же, сударыня, у вас вчера за прогулка такая случилась? Одна ли вы изволили по лавкам покупки совершать, или в сопровождение кого-то имели?

– Да здесь же разве может быть сопровождение какое, – Агафья поняла, что дядя спрашивает не просто из праздного интереса и осторожно добавила: – В лавках-то торговых присмотреться надобно было, мы же здесь на длительное время проживать будем, не лишним знать товары купцов местных.

– Ну, значит, без сопровождения вы изволили и в лавках к товарам присматриваться, и домой возвращаться? – Фёдор Ларионович серьёзно посмотрел на племянницу.

Агафья коротко глянула на Перкею Федотовну, но та нарочито внимательно помешивала ложечкой в чашке с чаем, а заметив взгляд Агафьи спокойно произнесла:

– Что же, Фёдор Ларионович, разве прилично девушке нашего происхождения с незнакомыми людьми домой возвращаться? Верно? – последний вопрос она обратила к Агафье.

– Что же худого, ежели метель разыгралась, а благородный человек помощь мне оказал, сопроводив от лавки и со всем уважением обращаясь ко мне? – парировала Агафья.

– Так значит домой вас, сударыня, изволили сопроводить? И кто же сей благородный человек, что так кстати оказал вам почтение? – Фёдор Ларионович задал свой вопрос уже строго.

– Иван Иванович Ползунов, механикус и офицерского чина человек. Мне случилось неловко оказаться в такую поднявшуюся метель по выходе из лавки, и он здесь же в соседней лавке покупки видно совершал. Всё в самом приличном образе, отчего же мне было дичиться благородного человека? Разве воспитание не побуждает нас вести себя со всем уважением, а ежели помощь и правда требуется? – Агафья старалась оставаться спокойной, но волнение пробивалось в её голосе.

– Ползунов?.. – дядя как-то, как показалось Агафье, странно посмотрел на неё.

– Верно, он представился и до дома сопроводил, дабы избежать мне опасности заблудиться, мело же уж так сильно, что и света белого не видать стало. Хотя, вот корзинку потяжелевшую он поднёс, вот это самая главная его помощь была мне довольно ко времени.

– И что же… – Перкея Федотовна с достоинством повернулась к Фёдору Ларионовичу, но вопрос был обращён к Агафье. – И что же, долго ли вам прощаться пришлось, с… благородным человеком… На крыльце-то поди нашем он тоже от метели несколько времени решил укрываться в вашем сопровождении?

Теперь окончательно стало понятно, что Перкея Федотовна видела из окна её и Ползунова, а после ещё и рассказала дядюшке о том, что в дом Агафья зашла не сразу.

– От метели ему не было нужды у нас на крыльце укрываться, – спокойно ответила Агафья. – Ибо это уважение к моему интересу побуждало Ивана Иванович отвечать на мои вопросы.

– Интересу? Что ж за интерес такой у вас, сударыня, может быть? Не находите ли, что дерзкие вещи изволите говорить при дядюшке! – возмутилась Перкея Федотовна.

– Агафьюшка, – примирительно подняв руку, но совершенно упавшим голосом сказал Фёдор Ларионович. – Милая моя, никаких интересов тебе изъявлять не следует…

– Дядюшка…

– Не перечь мне, пожалуйста, не перечь.

– Но я же о машине его огненной спрашивала, разве мы не на горном заводе пребываем, разве мне надобно в дремучести здесь дичать и в окошки целыми днями смотреть? Так и умом тронуться можно, а кому же супруга полоумная понадобиться? Вон, матушка-императрица разве не пример разумения? С учёными мужами разговоры разумные ведёт! Так и надобно подобным примерам подражать, чай не древность дремучая на дворе.

– Сударыня! – Перкея Федотовна возмущённо отставила чайную чашку, – Что за разговоры⁈

– Так, достаточно! – мягко, но твёрдо подвёл итог Фёдор Ларионович. – Вам, сударыня, запрещается ходить по лавкам без сопровождения прислуги…

Агафья без всяких эмоций тоже отодвинула от себя чайную чашку.

– И разговоры вот эти… – продолжил генерал-майор, не обращая внимания на возмущение своей племянницы. – Машина не вашей заботы дело, а ежели желаете интересоваться, то будьте любезны испрашивать моего изволения… И ещё, будьте готовы завтра принимать у нас полковника Петра Никифоровича Жоботинского. Он из столицы прибыл и с сего дня вступает в должность моего главного помощника. Между прочим, человек не женатый и самого благородного происхождения, не то что это Ползунов. Надеюсь, сударыня, вы не станете себе позволять при нём подобных вольностей поведения, а вот всевозможные учтивые вопросы о горном производстве и всяческих машинах можете ему и задать. Полагаю, что Пётр Никифорович изволят изложить вам дело много выше, чем здешние низшие чины.

* * *

Что ж, под лежачий камень вода, как известно, не течёт. Мы вышли с Модестом Петровичем Румом из аптеки и направились в сторону рабочих бараков.

Аптека, здание Канцелярии и архива, главные чертёжная и химическая лаборатории находились на одной линии Петропавловской улицы. Это вообще была главная и можно сказать единственная настоящая улица посёлка Барнаульского завода, которая шла параллельно небольшой речке Барнаулке. В конце (или лучше сказать – в начале) улицы стояла уже поветшавшая деревянная церковь во имя первоверховных апостолов Петра и Павла. Если идти за речку, то там, ближе к большой реке Оби располагалась такая же деревянная Захаро-Елизаветенская церковь. Всё это, плюс базарная площадь, небольшая торговая улица с купеческими домами-лавками и немногочисленные деревянные жилые дома начальства (побогаче) и мещан (поскромнее) и составляло в общем-то жилую часть посёлка при Барнаульском заводе.

Чтобы попасть в мужицкие бараки, надо было пройти всю Петропавловскую улицу до конца, потом ещё немного, и открывался вид на вторую часть посёлка, которую я бы назвал индустриальной (со всеми, конечно, оговорками, необходимыми для нынешнего восемнадцатого века). Прямо на стыке жилой и индустриальной частей посёлка находился и мой небольшой бревенчатый домишко, за которым уже начинались здания плавильной фабрики.

Вот там, за этими зданиями и стояли бараки работяг.

Бараки выглядели довольно однообразно – вытянутые прямоугольники, сложенные из грубо отёсанных брёвен и без каких-либо окон. Очевидно, что отсутствие окон связано с сохранением в бараках хоть какого-то тепла, но летом… летом там наверняка просто нечем было дышать.

Чем ближе мы подходили к баракам, тем сильнее в морозном воздухе запах дыма из плавильных цехов смешивался с какими-то канализационными миазмами.

– Почему такой запах? – недоуменно поинтересовался я у штабс-лекаря.

– Так отхожее место-то здесь где приспичит, вот и загажено всё вокруг за годы-то за эти. Да ещё и всяческая неумытость тела, она же амброзией не пахнет. Им мыться-то приходится раз в неделю, да и то, ежели у кого силы остаются на то. А ведь ещё после пивной избы придут, ну и… сами понимаете, надышат так, что не приведи господь…

Дальше мы шли молча. Я думал о том, как же терпелив наш человек, как он труден в своём таком существовании, а потому мне во что бы то ни стало следовало этот мужицкий труд хоть как-то вознаградить, облегчить хоть самую малость. Оно же ведь и пьют поди не от хорошей своей жизни, хоть какое-то забытьё ищут в этих избах поганых пивных.

О чём думал штабс-лекарь я не знал, но было ясно, что даже для него, человека повидавшего на горном производстве всякое, было тяжко осознавать свою беспомощность перед этими видами человеческого непроглядного быта.

Проходя мимо фабричных цехов, Модест Петрович взял меня за рукав: