Текст книги "Медный паровоз Его Величества. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Игнатий Некорев

Соавторы: Антон Кун
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Ну, это дело поправимое, – уверенно сказал я. – Когда машина заработает, то горячие будут так, что не прикоснуться уж точно.

– Так ведь и котёл горячий будет, а ежели сильно нагреется, то здесь же прямо как в бане натопленной станет, – Агафья повернулась ко мне. – Потому вы и цех из кирпича делаете, да?

– Совершенно, верно, и по этой причине тоже. Только ведь кирпичное здание ещё больше тепло держит, потому я придумал его особое устройство, с вентиляцией воздуха.

– Как ведь это… как всё по-другому станет, когда машина ваша, и здания все… – она показала рукой вокруг себя, – Вот это всё, оно же совсем по-другому станет.

– Станет, всё по-другому станет! По-людски жить станет удобнее! Вся жизнь у мужиков поменяется. К лучшему, человеческому!

Глава 23

Жаботинский сидел в своей квартире в кресле закинув ногу на ногу и размышлял о текущих делах. А дела складывались как нельзя хорошо. Бэр вроде бы делает всё как надо и подсказки Жаботинского принимает и исполняет.

Пётр Никифорович усмехнулся и встал из кресла. Подошёл к окну. За окном было солнечно и по-весеннему капало с крыши.

«В этом году добычу руды можно будет начать пораньше… Золото и серебро, которое здесь плавят, вполне себе надёжное дело… Главное верно всё устроить и с Бэром понемногу в дело войти. Да, начальника Колывано-Воскресенских производств придётся как-то учитывать, а то и долю свою затребует, так надобно так повернуть, чтобы не затребовал и… и чтобы…» – Жаботинский поморщился. Он вспомнил попытки Фёдора Ларионовича познакомить и сблизить его со своей племянницей Агафьей.

«Ну Агафья Михайловна девушка вполне себе ничего, только простоватая какая-то и видно, что своенравная… – полковник вздохнул и опять вернулся в кресло. – Своенравная, прямо кобылица дикая… Это очень даже ничего, очень даже…» – Пётр Никифорович расслабил воротник и поднялся. Прошёл в свою небольшую зальную. Взял колокольчик и резко позвонил в него.

На звонок никто не откликнулся.

Жаботинский раздражённо позвонил ещё раз.

На лестнице послышались торопливые шаги и в комнату вбежал мальчишка-подросток.

– Ваш… ваш благородье, – мальчишка запыханно дышал и выжидающе смотрел на Жаботинского.

– Ты это… кто такой, подлец? Где баба прислужница? – Пётр Никифорович от неожиданного появления мальчишки раздражился ещё сильнее.

– Тако того… – мальчишка немного сконфузился. – Тако этого…

– Ты чего там бормочешь? Где прислуга⁈ – строго повторил свой вопрос Жаботинский.

– Тако мамка… она ж по хозяйству пошла. Управляется она… Я вота заместо её… – мальчишка совсем растерялся и отступил к двери.

– Ладно, – Пётр Никифорович сменил гнев на милость. – Чаю мне принеси, да поспешай, подлец, поспешай.

– Тако сейчас, ваш благородье, тако… – и мальчишка, попятившись, развернулся и убежал.

– Подлецы какие… бездельники… – пробормотал Жаботинский и опять подошёл к окну. Постоял. Кашлянул и решительно направился в свой кабинет.

В кабинете он достал из ящика стола стопку бумаг и стал их перелистывать, морща лоб и пробуя разобраться в начерченных схемах деталей паровой машины. Это были копии проекта Ползунова, которые Жаботинский получил из столицы от надёжных людей в Кабинете её величества.

На чертежах изображались детали первого проекта паровой машины, за который императрица Екатерина выделила механикусу Ползунову стипендию в размере пяти годовых жалований. Насколько было известно Петру Никифоровичу, деньги Ползунову выдали. Но если так, то значит машина императрице показалась надобной, да и советники её значит усмотрели здесь прок государственный. Оно и верно, ежели машина так хороша, то можно её способность двигать маховики применить не только на раздувании плавильных печей или при откачке воды из шахт, это же можно и в других делах приспособить, где колёсам крутиться требуется.

Полковник Жаботинский не особо вникал в устройство паровой машины, но саму идею её использования понял замечательно. Но самое главное, что Пётр Никифорович понял все доходные выгоды, которые можно извлечь из того, чтобы перепродать право на изготовление машины столичным купцам.

Он взял лист и ещё раз перечитал: «…требуемое для сего изготовления справить, а на то от добытого на Барнаульском заводе красной меди надобно на цилиндры медные 304 пуда, на чаши для сих цилиндров 40 пудов да на красной меди котёл 50 пудов, а дело сие исполнить без отлагательств, дабы к сроку матушкой императрицей определённому всё сие исправить крепко…»

«Почти четыреста пудов надобно от заводского дохода отдать на мероприятие сие… Бэра надобно оставить ответственным за всё сие предприятие, но только так, чтобы он сам не вникал в детали. Дело-то надёжное по доходам, но подкрепить тылы не мешает, а то мало ли, вдруг эти купечики какой подлый умысел свой имеют, да при трудностях сразу на нашу голову всё свалят. Подлецы, купечеки эти все, им по их подлому происхождению никакие тонкости высокой чести неведомы и невозможны к принятию. Одним словом, торгаши они и есть торгаши… Мать свою продадут за копейку… Осторожнее с ними надо быть, осторожнее… Руду вот ещё сейчас плавить начнут, надобно разобраться со всеми деталями, а то ведь не напрасно старик Акинфий Демидов тайно золотишко здесь из земли таскал, много видать золота здесь, да и серебра видно без счёту… Надобно получить чертежи той самой, улучшенной паровой машины, про которую Бэр упомянул, вдруг и правда она лучше старой-то окажется… Да и отчего бы ей не оказаться таковой, Ползунов-то всё же дело своё знает, а раз сказал Фёдору Ларионовичу, что улучшил что-то, то наверняка эти улучшения серьёзные, иначе зачем ему было о том вообще говорить-то…» – Пётр Никифорович сложил бумаги аккуратной стопкой и вернул в ящик стола.

В зальной послышался какой-то шорох. Жаботинский резко задвинул ящик и вышел из кабинета. Мальчишка принёс чай и поставил поднос с чайником и чашкой на небольшой столик у окна. Когда вошёл Жаботинский, то мальчишка чуть не перевернул столик, неловко отодвигаясь в сторону двери.

– Пошёл вон, – махнул рукой Пётр Никифорович. – И сиди там. Да чтоб при первом звонке приходил! – бросил Жаботинский прислуживающему вместо своей матери мальчишке, и тот мигом исчез за дверью.

«Подлецы какие… Времена нынче совсем подлые пошли. Вон, и племянница Фёдора Михайловича какая своенравная. А ведь до императора Петра порядок говорят был, почитали, как требуется, роды знатные, старые фамилии… Отец-то ведь так и не получил должного уважения до смерти до самой своей… Выскочили всякие послепетровские низкородные, а нынче они уж и при дворе все. Вон, и Акинфий этот Демидов, он кто таков-то был, так, вошь грязная, мужик и бандит, подлец одним словом. А как раздулся, сын его теперь сады в столицах устраивает, на балах присутствует… Подлецы…» – Пётр Никифорович Жаботинский поставил чашку на стол и откинулся на спинку кресла устало прикрыл глаза. За окном светило по-весеннему тёплое солнце, и Пётр Никифорович сам не заметил, как задремал.

* * *

Агафья направлялась к горной аптеке стараясь идти спокойно, но даже со стороны было понятно, что она спешит. Лицо её раскраснелось и с него не сходила загадочная улыбка, словно она несла с собой какую-то хорошую новость. Они уговорились с Иваном Ивановичем встречаться по делам в горной аптеке, дабы не было ни у кого подозрений, будто это встречи двусмысленные, неприличные для девушки из хорошей семьи.

«Условности это всё, – рассуждала про себя Агафья. – Но и ни к чему лишних поводов давать, а то ведь и выйдет какая нелепость, да так, что и совсем неприлично окажется встречаться с Иваном Ивановичем, а так… А так мне вполне не зазорно в лазаретной по-христиански помогать. Вон, в столице тоже примеры имеются, когда самые высокородные дамы не гнушаются милосердие проявить, в богадельнях подвизаются за больными ходить… Вот истинно говорится, что не было счастья, да несчастье помогло. Архип-то теперь и при уходе будет у Акулины, и мне получается с Иваном Ивановичем видеться без подозрений…»

Но не это было причиной её загадочной улыбки. На самом деле Агафья несла с собой новые чертежи, которые сделала на расчерченной по десятеричной системе сетке, прямо как научил Ползунов. Вот теперь она и представляла, как удивится и обрадуется Иван Иванович, ведь это же она для него, для его личного архива подготовила.

«Так что одна только польза оттого будет… И ему сподручнее под рукой необходимые и удобные бумаги иметь…» – рассуждала про себя Агафья, подходя к крыльцу горной аптеки.

Чертежи были скручены трубкой, вставлены в картонный футляр без боковых заглушек и спрятаны под полушубком. Но от поднявшегося солнца на улице стояла тёплая погода и Агафья немного расстегнула полушубок, думая, что сразу надобно его снять по приходу в аптеку. Она не заметила, как скрученные в трубку чертежи выскользнули из футляра и упали сбоку крыльца, на просохшую от раннего солнца опоясывающую крыльцо каменную приступочку.

В коридорчике она остановилась и зажмурилась, чтобы глаза привыкли к малому освещению в помещении.

– Агафья Михайловна, а вы сегодня что-то до обеда пришли? – в дверном проёме, ведущем в коридор лазаретной, стояла Акулина Филимонова.

– Здравствуй, Акулина, – Агафья расстегнула полушубок до конца, – Жарко нынче как, прямо весна уже наступила.

– Это верно, зима-то нынче короткая вышла, вона и цех этот проклятый оттого и рухнул, подогрело да размок, – Акулина сказала это с твёрдой уверенностью в голосе, которая происходила от недовольства сорвавшимися планами свадьбы и от одновременной удовлетворённости тем, что теперь Архип в полной власти Акулины и она наконец может показать ему свою заботу.

– А Иван Иванович сегодня не был ещё?

– Нет, они с Модестом Петровичем пошли в Канцелярию, по делам заводским будут с начальником Бэром разговаривать, да по этому вона цеху рухнувшему. С утра ещё ушли, скоро должны вернуться. Вы заходите, Агафья Михайловна, заходите, – Акулина показала в сторону двери аптечного магазина.

– Да… да… я подожду тогда.

– Подождите, ужо не долго поди ждать-то, будут скоро ужо, – Акулина хитро улыбнулась и помогла Агафье снять полушубок.

В это время на крыльце послышались шаги и разговоры. Дверь открылась и вошли Иван Иванович Ползунов со штабс-лекарем Румом. Они продолжали обсуждать разговор, который только что состоялся у них с начальником Колывано-Воскресенских горных производств Бэром.

– Нет, ну это же совершенно невозможно, в лазаретной у нас четыре койки можно конечно втиснуть, но это же будет совсем не по необходимым правилам, – недовольно говорил Рум. – Ну сами посудите, Иван Иванович, разве не разумно было бы купеческое сословие здешнее привлечь к делу и богадельню наконец устроить?

– Здесь я с вами полностью согласен, именно отдельное здание необходимо строить, именно там, – Иван Иванович повернулся к женщинам. – Агафья Михайловна, добрый день, вы сегодня решили раньше прийти?

– Добрый день, господа, – Агафья поздоровалась с обоими вошедшими, но смотрела только на Ползунова.

– Добрый день, уважаемая Агафья Михайловна, вы позволите нам завершить разговор? – Модест Петрович вежливо склонил в приветствии голову.

– Конечно, господа, конечно, мне, право, не хочется мешать вашей беседе, простите, что так неловко пришла раньше, – Агафья улыбнулась.

– Да что вы такое говорите, Агафья Михайловна! – воскликнул Рум, – Это мы вынуждены просить извинения, что заставляем вас ждать.

– Давайте вместе с Агафьей Михайловной пройдём в кабинет к вам, Модест Петрович, – предложил Ползунов. – И Агафья Михайловна нам никоим образом не может помешать, – он опять повернулся к Агафье. – Вы не возражаете?

– Нет, нет, конечно же я не возражаю.

– Что ж, замечательно, – Модест Петрович повернулся к Акулине, – Как у нас с больным, всё ли хорошо?

– Всё делаю, как вы наказали, так всё и исполняю, только он ест плохо, говорит, что по работе тоскует, – Акулина сказала это немного недовольным голосом. – Но это у него пройдёт, я ему говорю, мол ежели есть плохо будешь, то до работы ещё долго пролежишь здесь, вроде понимает, слушается.

– Ну, здесь, думаю, Архип наш в надёжных руках, – смеясь проговорил штабс-лекарь. – Уж в таких надёжных, что не вырвется.

– Это хорошо, – Ползунов тоже улыбнулся. – Это во всех смыслах хорошо.

В кабинете Рума всё было светло и предметы стояли строго на своих местах. Это сразу бросалось в глаза, потому Агафья осторожно присела в строгое кресло у окна, стараясь ничего не передвинуть и не нарушить эту строгую гармонию. Ползунов расположился в кресле возле рабочего стола, а Модест Петрович остался на ногах, возбуждённо ходя туда-сюда по кабинету.

– Ну это же просто очевидная вещь, Иван Иванович! Богадельня при заводе просто необходима, причём сделать её следовало ещё давно. Разве можно здесь скупость проявлять? Ведь ежели не от христианского попечения, то уж от выгоды надобно понимать дело, разве не так?

– Вы абсолютно правы, Модест Петрович, но ведь и Фёдора Ларионовича понять можно. Он в средствах очень ограничен, да и без распоряжения Кабинета её величества такую… богадельню надобно строить на свой страх и риск. Купцы-то ведь явно не торопятся средства давать.

– Купцы… – ещё более недовольно пробормотал Рум, – Так они на то и в приходах при церквях числятся, чтобы попечение от доходов своих осуществлять. О немощных да больных разве им на проповеди протопоп Анемподист Антонович не говорит регулярно?

– Ну так и сам Анемподист Антонович богадельню до сего дня не организовал, – резонно заметил Ползунов.

– И это верно, – Рум наконец уселся в своё рабочее кресло. – Зато церковь купеческую за ради богородицы заступницы Одигитрии возвели да освятили вот. Заметьте, как купцы попросили, так в короткие сроки и благословение пришло из Тобольска, и протопоп не отказал… Надобно к Анемподисту Антоновичу нам идти, пускай на купцов воздействие возымеет.

– А ведь это хорошая мысль, Модест Петрович, просто замечательная мысль! Так может сегодня и сходим, вдвоём-то поди сможем протопопа нашего убедить?

– Так отчего бы не сходить, после обеда и можно.

Всё это время Агафья тихо сидела в своём кресле, внимательно слушая весь разговор.

– Господа… – её голос прозвучал для собеседников неожиданно и оба повернулись к Агафье. – Господа, вы меня извините, но можно ли мне узнать, почему Фёдор Ларионович богадельню строить не хочет? Ведь это так? Правильно я ваш разговор поняла?

– Агафья Михайловна, здесь несколько тоньше ситуация… – Модест Петрович посмотрел на Ползунова.

– Да, Агафья Михайловна, здесь дело немного иначе обстоит, – спокойно сказал Ползунов и провёл себе по лбу ладонью, словно снимая усталость и напряжение от всех разговоров дня. – Фёдор Ларионович идею постройки богадельни вполне понимает и поддерживает, только он стеснён своим положением и не может за казённые средства начинать стройку без распоряжения из Кабинета её величества. Но для такого распоряжения надобно составить прошение и указать, что доход завода позволяет стройку начать без убытка для казны. В общем, вся эта переписка может затянуться надолго, а сейчас весна и начало работ, да и зачин Фёдора Ларионовича по перестройке зданий посёлка в каменные постройки, он тоже требует времени и… средств. По всему выходит, что лишь на пожертвования купеческого сословия всё это дело с богадельней можно решить быстро и без ущерба казне. Таково было наше, по здравому рассуждению, общее решение.

– Да, общее… – опять пробурчал Модест Петрович и было ясно, что он этим решением недоволен, хотя и вынужден признать его разумность.

– Так значит благочинный протопоп Анемподист Антонович может на купцов влияние возыметь?

– Нам кажется, что это вполне точное предположение.

– Но ведь можно же и ещё одним способом средства попробовать собрать… – тихо проговорила Агафья. – Ну для надёжности что ли… Ведь даже если с купеческим сословием договор состоится, то надобно, чтобы в богадельне попечение о больных осуществлялось, верно ведь?

– Верно. И о каком способе вы говорите, Агафья Михайловна? – с интересом посмотрел на неё Ползунов.

– Да, что за способ может быть нами не учтён? – также заинтересованно, но немного недоверчиво посмотрел в сторону Агафьи Модест Петрович.

– Ну как же, господа, это дело хорошо известное. В столице да и по всей Империи Российской создаются дамские комитеты. Приличные дамы проявляют своё христианское милосердие и подвизаются при богадельнях помогать. Даже княжны этим славятся, а уж из графских родов и по их примеру тем более дамы трудятся в сем деле богоугодном. А средства… Ну вы же сами понимаете, господа, ежели жена или дочь в богоугодном деле подвизалась, так муж или отец непременно средства жертвуют, дабы условия трудового милосердия были приличны и достойны дам из приличных семей. Здесь и купеческие жёны в достаточном количестве имеются, и мужья у них вполне при средствах.

– Агафья Михайловна, вы же… – с одобрением проговорил Рум.

– Верно, вы подумали о том, что нам и в голову прийти не могло, – Ползунов склонил голову. – Агафья Михайловна, я просто обязан выразить вам самое высокое почтение и благодарность.

Агафья смутилась, но ей было приятно, что она так терпеливо выслушала, а после так верно всё поняла.

– А кто же данный дамский комитет организует? Ведь дело это, скажем так, тонкое, – Модест Петрович внимательно смотрел в сторону Агафьи Михайловны.

– Действительно, Агафья Михайловна, а сможете ли вы дам здешних в этот самый дамский комитет организовать? Дело-то это и правда непростое, как и дамы купеческие…

– Надобно попробовать, а там уже и ясно станет, – Агафья Михайловна поднялась и мужчины тоже встали из кресел. – По моему разумению, ежели не попробовать, так и неизвестно останется, а ежели уж мне сие дело пришло на ум предложить, так наверняка мне и следует его попробовать начать, верно, господа?

– Что ж, уважаемая Агафья Михайловна, значит мы с Модестом Петровичем составим беседу с благочинным протопопом Анемподистом Антоновичем, а вам будет отведено попробовать организовать дамский кабинет для сбора пожертвований на постройку богадельни для ухода за больными и немощными при Барнаульском заводе.

Глава 24

Пётр Никифорович Жаботинский открыл глаза. От дневной дремоты у него страшно разболелась голова. Вначале он хотел позвать прислугу и приказать подготовить ему обед, но встав из кресла и пройдясь по комнате понял, что никакого аппетита у него нет. Голова разболелась ужасно и надобно сходить к местному штабс-лекарю за необходимой микстурой.

– Чёрт побери, совсем невыносимо здесь работать, – думал Жаботинский, надевая камзол и казённую шинель.

От уличного яркого солнца слепило глаза и казалось, что головная боль становится сильнее. Но постепенно, размеренно шагая по улице Пётр Никифорович забыл о боли, а когда подошёл к зданию горной аптеки, то с удовлетворением обнаружил, что головная боль совершенно прошла.

Он остановился перед крыльцом и задумался: «Может всё-таки стоит зайти и взять у Рума микстуру. Мало ли, ежели опять начнутся головные боли, то уж лучше иметь необходимое средство под рукой».

Хотел было подняться в аптеку, как заметил свёрток каких-то бумаг, лежащих сбоку крыльца на опоясывающей здание каменной кладке. Бумаги лежали так, что их не враз и заметишь. И если бы Пётр Никифорович не остановился, задумавшись, то и не увидел бы их.

«Интересно, интересно, что это здесь такое за документальное разложение?», – подумал Пётр Никифорович и поднял свёрток.

Развернув бумаги, он обомлел: «Так это же те самые чертежи, которые мне и надобны! Ну совершенно точно, вот же и поршни, и котёл, и даже имеются чертежи крышек для котла… Только вот… – он внимательно рассмотрел бумаги. – Только странная какая-то чертёжная разметка? Наверное, это для удобства на клетки разбито, но это и не важно, ведь здесь совершенно ясно видно, что само провидение мне посылает в руки необходимые документы!»

Жаботинский свернул бумаги обратно в трубку и решил для очистки совести всё же зайти в аптеку и действовать по ситуации.

Внутри было тихо.

– Эй, кто здесь есть по аптеке? – крикнул Жаботинский в дверь лазаретной.

В конце коридора послышалось какое-то шевеление и из дальней комнаты вышла крупная простоволосая баба:

– Ваш благородье, – проговорила она, подходя к полковнику Жаботинскому. – Тако оно того же, нету никого, господин штабс-лекарь изволили отбыть по делам своим…

– А ты кто здесь такая? Прислуживаешь что ли? – Жаботинский спросил без особого интереса, но всё же строгим голосом.

– Так Акулина я, при аптеке тружусь, вота, в лазаретной за больным хожу.

– Так, а что же, ежели кому микстура необходима, кто тогда здесь понимает в этом деле? Уж не тебе ведь данное дело поручено, из подлых ты, так ведь?

– Из местного простого сословия, верно, – согласилась Акулина. – А за микстурой ежели вам надобно обратиться, тако нет никого, к вечеру будут.

– Ладно, передумал я, а хозяину своему скажи, что надобно прислугу просвещённую иметь, чтобы при необходимости могла обслужить господ! – Пётр Никифорович резко развернулся и вышел на улицу.

Он шёл к своей квартире в прекрасном настроении. Голова совершенно перестала беспокоить, а неожиданно полученные чертежи дополнительно радовали лёгким решением задуманного им предприятия.

«Ты посмотри, только в обед подумал и на тебе, прямо само в руки и пришло! – думал Пётр Никифорович, удовлетворённо чувствуя в кармане казённой шинели свёрток с чертежами. – Теперь надобно в первую голову подготовить пакет и отправить казённой почтой в столицу, пускай там подготовят все необходимые бумаги и заверяют патент по европейскому образцу… Странные только эти сетки на новых чертежах, и цифры вроде там близкие к тем, что в старых бумагах числятся, да только тогда непонятно чего же улучшил Ползунов? Неужто он просто перечертил, а за новое выдать хочет?.. Ну ничего, там, в столице купечики отдадут сведующим в сем деле людям, разберутся поди…».

В квартире он достал из ящика рабочего стола старый чертёж паровой машины и присоединил к нему обнаруженные бумаги. После чего упаковал всё в специальный пакет, скрепив его своей личной печатью, отпечатанной на сургуче.

Проделав все необходимые процедуры, Жаботинский направился в Канцелярию, предполагая отправить пакет с первой же казённой почтой. После прошедшей головной боли ум стал ясен и светел, как по-весеннему тёплое солнце.

С крыш уже во всю текло и даже если принесёт заморозки, то было понятно, что будут они короткие и не сильные. Весна в этом году начала брать своё с последних трёх дней февраля.

* * *

Протоиерей Анемподист вышел после утренней службы в прекрасном расположении духа. Буквально намедни ему сообщили, что его прошение подано на рассмотрение самому начальнику Тобольской и Сибирской консистории и ответ должен прибыть в начале марта месяца.

'Погодка-то стоит вон какая хорошая, глядишь и стройку дома возобновлю по первой оттепели мартовской… – благодушно думал

Анемподист Антонович, подходя в трапезную пообедать. – Да и Пимена этого, чёрта старого, давно пора было урезонить, а то гляди-ка чего удумал-то, распоряжаться в моём благочинии взялся…' – но всё это размышление протопоп проговаривал про себя без раздражения, а скорее с чувством собственного достоинства и уверенностью в своей правоте.

В трапезной сегодня была постная еда, но готовили Анемподисту и постную пищу хорошо, тем более что вино пить не запрещалось, а значит, можно себя немного побаловать. Пасха в этом году выпадала на седьмое апреля, а сейчас как раз пойдут первые дни Великого поста. Правда сейчас шла довольно строгая неделя перед Великим постом, но был субботний день, а значит на обед будет рыбка во всяческих её приготовлениях, да и кашка на маслице растительном вполне под рыбку самое дело.

Протопоп Анемподист поесть вообще-то любил, но особым чревоугодием считал не обилие продуктов и разнообразие блюд, а объедение ими. Главное, как он считал, чтобы семья сыта была, а им-то уж протопоп мог вполне благословить питаться посытнее. Своё благословение он объяснял тем обстоятельством, что мол нечего детишкам голодать, как и супруге тоже, ибо немощные они, а следовательно, должны по милосердию христианскому питаться посытнее.

Детишки у протопопа и правда были толстенькие и росли большими дылдами. Сам-то Анемподист ростом вышел тоже ничего, но его три сынка уже на две головы переплюнули своего родителя, да и весу имели что телки крестьянские. Вот только ума большого им бог не дал, хотя Серафима твёрдо считала, что это просто их никто не понимает, а детки её просто добрые и незлобивые, потому все на них поклёпы, это от зависти.

В общем, семья протопопа Анемподиста питалась сытно и с отчим благословением, два младших сынка и три дочки, супруга, плюс, старшенький Ильюша тоже был отцом побуждён и благословлён питаться не зависимо от его диаконского чина посытнее, дабы были силы службу справлять.

Стол в трапезной был накрыт как положено. Рыбка отварная, рыбка жареная, копчёная, в засоле с лучком и растительным маслом, каши крупяные и картофельные котлетки, грибной суп и грибной же рулет, бочоночки с мёдом и душистые травяные чаи, а для настоятеля Анемподиста стоял приготовленный кувшин-кумганчик с добрым виноградным вином. В общем, стол был как надо. Всё семейство Анемподиста уже сидело с ложками наперевес и ждали благословения на обед.

– Кушайте, мои хорошие, кушайте, – пробасил Анемподист Антонович и крестообразно провёл над столом рукой. – Господь благослови и дай нам сил на принятие пищи сей… – он уселся во главе стола и вокруг сразу засуетилась приходская кухарка.

– Батюшка, благословите, – кухарка сложила ладошки перед собой и низко поклонилась.

– Господь благословит, – опять пробасил довольный Анемподист и подал в сложенные кухаркины ладошки руку для целования.

– Ну так батюшка утрудился, ты там давай, порасторопнее подай ему кушанья, – проворчала кухарке Серафима.

– Сей миг, матушка, сей миг, – кухарка юркнула за дверь кухни и тут же появилась обратно, неся тарелки с супом и кашей.

– Угождением земным священникам мы стяжаем себе царствие небесное, – одобрительно произнёс Анемподист.

– Священник, это значит святой, это ведь понимать надобно! – поддакнула ему Серафима и строго посмотрела на кухарку.

– Завтра прощёное воскресенье, потому надобно на службе тебе, матушка, с детьми побывать, дабы в искушение никого не вводить. А то вона как коситься начнут, что детки наши не каждую службу посещают, – пробурчал с набитым кашей ртом Анемподист.

– Батюшка, а чего же ты супчик не кушаешь? – Серафима сделала заботливое лицо.

– Покушаю, покушаю, мне такой порядок удобнее… – протопоп пережевал и проглотил очередную порцию каши, – Ты, матушка, на завтра, говорю, на службу-то уж будь ласкова, детишек всех приведи, чтобы видели их, где-нибудь ближе к амвону встаньте, а средние пущай и на клиросе с певчими постоят, потянут что-нибудь из псалмов-то.

– Батюшка, не переживай, всех приведу, – Серафима посмотрела в сторону сидевшей в углу и ожидающей приказаний кухарки. – Они ж это от своей гордыни так наговаривают, не ведают, что семья настоятеля по образу и подобию святого семейства числится, что такая на нас трудная ответственность возложена о заботе да наставлении окружающего мира. Никакой благодарности, а ведь должны каждый день божий слушаться и благодарить, слушаться и благодарить! – Серафима проговаривала это с резко окаменевшим и страшным лицом, повернувшись в сторону кухарки и сидевших за дверью кухни прислужников.

– Ну полно, матушка, полно, покушай давай, а то ведь заботой себя изводишь, а ведь и силы надобно подкреплять, иначе как такое своё попечение сможешь оказывать… Ты же помощница моя самая первая, кушать надобно, кушать… – Анемподист Антонович говорил всё это не забывая есть кашу и подавать знаки, чтобы прислужники подкладывали ему в тарелку овощной нарезки и грибного рулета.

Неожиданно уличная дверь заскрипела и в трапезную вошёл дьяк Никифор. Он мягко и тихо скользнул к уху Анемподиста Антоновича и что-то нашептал ему.

– Вместе говоришь? – отодвинув пустую тарелку повернул к Никифору голову протопоп.

– Именно так, батюшка, именно так, – быстро и мелко закивал дьяк.

– Ну так скажи, чтобы обождали, сейчас трапезу завершу и подойду. Пущай в коридорчике на скамейке сидят, для смирения это самое верное дело.

Дьяк Никифор кивнул и моментально выскользнул из трапезной, а Анемподист показал рукой, чтобы ему подавали чай и глубокую тарелочку с ягодами в меду.

Напившись чаю Анемподист Антонович грузно поднялся и вышел из трапезной. Сощурился от послеобеденного солнца и посмотрел в сторону причтового здания, где находился его кабинет. На улице, перед крыльцом стояли начальник Барнаульского завода Ползунов и штабс-лекарь Рум.

«Ты смотри, никакого смирения, гордыня одна. Сказал же им на скамейке в коридорчике ожидать, так нет же, стоят вона перед дверью, смиряться не желают…» – недовольно пробормотал себе в бороду протопоп и направился в сторону ожидающих его нежданных посетителей.

* * *

Мы с Модестом Петровичем условились, что просьбу свою к Анемподисту выскажем не в лоб, а как бы постепенно. И он и я понимали, что протопоп согласится лишь в одном случае, если увидит свою выгоду от всего предприятия.

– Что же вы вовнутрь не стали заходить? – Анемподист смотрел настороженно.

– Так погода такая добрая, Анемподист Антонович, оно само просится на солнышке постоять, погреться, – примирительно сказал я протопопу.

– Ну, февраль всё же, хоть и по виду весна кажется, холодно всё же… Ну так по какому делу ко мне вы, господа, изволили быть? – протопоп стоял и, кажется, не собирался подниматься на крыльцо.

– Дело наше тонкое, не под дверями его обсуждать надобно, – несколько недружелюбно ответил протопопу Рум.

Анемподист Антонович больше всего на свете боялся публичных скандалов и потому решил проявить христианское смирение:

– Ну что же, тогда нам надобно в кабинет мой пройти, – он обошёл нас. – Вы позволите, господа, на правах, так сказать, хозяина кабинета, – и первым вошёл в дверь.

Мы прошли за ним по коридорчику и оказались в уже знакомом мне кабинете настоятеля. Анемподист Антонович уселся в кресло за свой широкий рабочий стол и сделал нам приглашающий жест, указывая на два высоких стула перед ним. Мы уселись.

– Ну, так о каком деле идёт речь? – Анемподист спокойно и уверенно откинулся на спинку кресла.

– Дело касается положенного нам всем христианского милосердия, – начал Рум.

– Милосердия говорите? – удивился протопоп. – И как же сия добродетель может делом оказаться?